Текст книги "История одного филина"

Автор книги: Иштван Фекете

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 17 страниц)

Кругом все было спокойно. Лишь горлицы ворковали, радуясь благостному сиянию дня, да невидимый отсюда сарыч клекотал где-то по ту сторону вершины. Ветер едва колыхал нагретый воздух, и на открытых местах стоял терпкий аромат шалфея и чабреца.

Просека спускалась книзу, и Янчи коснулся спины полковника.

– Господин полковник, я постою здесь, дальше ступайте один, – прошептал он. – Идите до старого бука. Там увидите другую просеку. По ней надо свернуть направо, а потом левой стороной забрать еще шагов триста. Там и будет лежка горного козла. Только подходить следует очень осторожно и медленно! В иных местах кустарник просвечивает, а старые козлы, бывает, и до полудня не ложатся, пощипывают себе зелень. Так что вы очень тихонько идите. Козел здесь хитрющий, его не проведешь…

Полковник молча кивнул, потом послюнявил палец и поднял его вверх.

Ветер дул на охотников, но еле уловимый.

«Хорошо, – подумал полковник, – с подветренной стороны идем».

За кустами просека мягко спускалась, и по обе стороны ее можно было рассмотреть пологое дно долины.

Лес шел неровный, потому что сама почва здесь была каменистой, и, судя по всему, участок давно не прорежали: смешанные островки граба, бука и дуба сплошь затянуло диким кустарником.

Полковник порадовался этому густому зеленому заслону, но подумал, что причина неухоженности, помимо плохой почвы, видно, и в том, что лес отсюда в долину можно было вывозить только по горным тропам, ценой неимоверного труда.

Пригревало солнце, и охотник рукой смахнул пот со лба, белый носовой платок он предпочел не вытаскивать, боясь, что это выдаст его. У старых горных козлов удивительно зоркий глаз… Хотя, вероятно, что козел сейчас спокойно подремывает где-нибудь в непроглядной чащобе. Только уши стригут, да вечно влажный нос сторожит сны своего хозяина, если тому вообще что-нибудь снится…

Далеко вокруг стоит пронизанная солнцем тишина.

Одни только дикие пчелы жужжат над цветами, их не видно, но жужжанием их полнятся поляны и просека; воркование горлинок то подступает ближе, то отдаляется, и сорокопут взволнованно, хрипло кричит в кустах; неплохо бы знать, что растревожило птаху: может, он заметил змею, а, может, ласку?

Полковник остановился: а вдруг сорокопут приметил козла, ведь по голосу его не определишь, напуган он или просто удивлен… да и вообще кто знает, как ведет себя сорокопут, завидя козла. Пока полковник раздумывал, птица смолкла, и он пошел дальше.

Полковник почти достиг отлогого дна долины, где виднелось русло ручья, но воды в ручье не было, и лишь дочиста вылизанные камни показывали, что в половодье вода здесь была в рост человека.

Но сейчас ручей можно без труда перейти.

Осторожно выбирая каждый шаг, полковник вскарабкался на противоположный берег. Со старого бука за ним настороженно следил сарыч, завидя его, полковник остановился и замер, выжидая, пока сарыч не улетит по своей воле: ведь если в конце просеки прячется какой-нибудь зверь, то хлопки сарычевых крыльев наверняка вспугнут его.

Сарыч, словно узнав мысли полковника, плавно снялся с дерева и, выписывая круги, ушел в поднебесье.

«Вот и отлично», – удовлетворенно кивнул полковник и все так же медленно и осторожно добрался до места, где пересекались две просеки. Здесь, неподалеку от открытого любым ветрам, потрепанного непогодой кряжистого старого бука он остановился.

«Если бы это старое дерево могло говорить…» – подумал полковник, а взгляд его меж тем скользнул вниз, на плоский камень, где грелась на солнце змея. Змея заметила охотника и выжидательно подняла голову. – Гадюка! – Полковник брезгливо передернулся. Когда-то он служил в Боснии и еще с тех времен помнил встречи с этими опасными тварями.

– Убирайся к дьяволу! – И полковник пытается отшвырнуть змею сапогом, но та, хоть и невелика собой, но переходит в наступление: с шипением поднимает плоскую голову. – Ах, чтоб ты сдохла! – злится охотник, ему не терпится продолжить путь, но змея не уступает дороги. Голова ее мерно покачивается из стороны в сторону, а в глазах – заледенела ненависть. Приходится обойти ее стороной, сердясь полковник наступает на камень, который выворачивается у него из-под ноги и издает негромкий стук.

Полковник делает еще несколько шагов вперед и оказывается на перекрестке двух просек. И тут ему словно скомандовали «нале-во!», полковник резко поворачивает голову влево и… застывает на месте.

Шагах в семидесяти от него стоит козел – да какой! – и настороженно прислушивается.

«Чертова гадюка… – думает полковник, – и еще этот камень стукнул, а козел услышал… он теперь начеку»… Полковник застыл неподвижно и даже глаза чуть прикрыл, но старого козла не проведешь.

– Бе-е! – тревожно блеет он и одним прыжком переносится за кусты.

– Можно поворачивать обратно! – теперь уже говорит вслух расстроенный полковник, и тут ему приходит на ум, что примета была верная: встретил змею, не жди удачи.

Змея лежит на прежнем месте. Правда, агрессивную позу она сменила на более спокойную, свернулась в кольцо, но не спускает глаз с человека, который, судя по всему, уходит…

Полковник, однако, доходит лишь до противоположного угла просеки, там он вешает ружье на шею, достает складной нож и срезает с орехового куста толстый прут метра в два длиною.

– Ну погоди у меня, гадина!

Змея даже и не пыталась скрыться, она неотрывно следила за человеком, хотя следить ей оставалось недолго. Ореховый прут поднялся и резко хлестнул, и у полковника возникло ощущение, будто он хоть в какой-то мере расплатился за грязные делишки, содеянные змеей в библейском раю…

– На том и кончились мои приключения… – так завершил свой рассказ полковник, когда часом позже отчитывался перед аптекарем о результатах охоты. – Не церемонься я с этой проклятой гадюкой – ведь ей все равно бы не прокусить мои брюки – и не вздумай я обходить ее стороной, мне бы и камень под ногу не подвернулся, и тогда я бы наверняка добыл козла…

– Не расстраивайся! – утешил его аптекарь. – Лучше сходи туда завтра на рассвете. Только если снова поедете на машине, остановитесь пониже; на этакую крутизну вам в темноте не подняться – пней много, да и бензином несет за версту, так распугаете всю дичь в округе.

Вскоре к аптеке подъехал Йошка и доложил, что доставил почту.

– Если не возражаешь, я прогляжу, – сказал полковник, – вдруг что-либо срочное…

– Конечно! А я пока сварю кофе.

– Очень кстати.

Аптекарь уже зажег спиртовку и поставил воду, когда полковник обратился к нему:

– Тут и для тебя есть письмо.

Аптекарь кинул взгляд на конверт.

– А-а, от племянника, – протянул он. – Это успеется. Я-то думал, от сына… – И снова принялся колдовать над спиртовкой. – Позавидуешь нашему Пиште, уж он-то с войной разделался!.. Хотя, если быть справедливым, в прошлую и ему досталось немало: два раза ранили…

Полковник просмотрел почту, и к тому времени, как он кончил, закипел кофе.

– Ничего интересного, – сказал полковник и сунул всю пачку обратно в почтовую сумку. – Ну, а что пишет твой племянник?

– Сначала кофе, потом хорошая сигарета, – заявил аптекарь. – А там и письмо прочтем.

Когда собеседники закурили, аптекарь взялся за письмо, но дойдя до середины остановился и встревоженно взглянул на полковника.

– Ну, вот уж не думал…

– Что такое?

– Призвали племянника. Ну, это уж свинство! Ведь Иштван и в первую мировую протрубил три года. Дважды ранен… Вся грудь в наградах… Да и годы у него уже не те. Где же, спрашивается, справедливость?

– Наверное, у него какая-нибудь специальная подготовка?

– Откуда мне знать… служил он в пулеметном расчете, потом минометчиком…

– Вот потому его и призвали!

Аптекарь стал читать дальше, кратко пересказывая прочитанное полковнику.

– Пишет, когда я получу это письмо, он будет уже в Хаймашкере, командиром полубатальона.

– Что ж, чин немалый, но и ответственность тоже немалая…

– Чёрт бы побрал все чины! Жена осталась с двумя детишками… хозяйство большое, все сам поднимал, сам ставил на ноги… – Аптекарь опять уткнулся в письмо и расстроился еще того больше. – Послушай только: «Не скрою, такого удара судьбы я не ожидал, но что поделаешь! Жену, бедняжку, только тем и успокаиваю, что Хаймашкер недалеко от дома, и, может быть, меня назначат инструктором боевой подготовки, а жена делает вид, будто верит и спокойна… Но я-то знаю, что у нее на душе и как она мучается… Во всяком случае первое, что я сделал в сердцах, так это выпустил на волю филина… пусть хоть кто-нибудь да станет свободным в этой стране среди рабства и глупости…»

Аптекарь сложил письмо и влажными глазами взглянул на полковника.

– Это останется между нами, не правда ли? Человек сгоряча написал, в расстроенных чувствах… оно и понятно.

Полковник поднялся и, не тратя слов, молча пожал ему руку.

– Одному богу известно, насколько прав твой племянник…

Когда секретарь управы ушел, агроном Иштван долго еще сидел в конторе, вслушиваясь в тишину, потом осмотрелся по сторонам: так оглядывается вокруг человек, который перед важным жизненным рубежом хочет привести в порядок все свои дела. Надо сообщить в центральное управление, сказать о повестке, ведь хозяйство не бросишь без управляющего. Что же, найдут другого на его место.

Он позвонил на почту и передал телеграмму в центральное управление.

Затем вызвал к себе конторскую служащую:

– Илонка, слушай внимательно. Я ухожу домой, а ты обзвони усадьбы и передай, чтобы все управляющие отделениями, старшие пастухи, лесники, заведующие машиноремонтными мастерскими ровно к пяти утра собрались в конторе. За дядюшкой Райци старый Варга пусть пошлет упряжку. Поняла?

Смышленая девчушка стрельнула глазами и повторила распоряжение слово в слово, точно магнитофон.

– Молодец! Ну, тогда спокойной ночи!

– Спокойной ночи вам, господин агроном!

На улице уже темнело. Агроном, не заходя домой, свернул к конюшне: сказать о «сюрпризе» своему старому другу Ферко.

Ферко, сидя на ларе с овсом, курил сигарету и хотел было вскочить при виде агронома, но тот устало махнул рукой.

– Сиди, Ферко! По крайней мере, не шлепнешься, заслыша новость. Словом, призвали меня. И отправляться немедля! Таков приказ, что тут поделаешь…

Ферко, побагровев от ярости, выругался, но агроном остановил его:

– Что толку, Ферко. И кроме того, ты знаешь, не люблю я до ругани опускаться. Перед отъездом хочу тебя попросить: утром и вечером заглядывай к моей жене и помогай ей, чем можешь.

– Все сделаю, господин агроном, можете быть спокойны!

– Верю. Вместо меня приедет другой агроном; мне с ним поговорить уже не удастся, но в письме я его попрошу о том же. Надеюсь, окажется порядочный человек. Адрес мой ты скоро узнаешь, и тогда раз в неделю извещай меня вкратце, как у вас тут дела.

– Будет сделано, господин агроном, хотя, разрази меня гром, не понимаю я этого приказа.

– Я тоже, Ферко, но со временем выяснится. Завтра соберусь в дорогу, а послезавтра отвезешь меня к утреннему поезду.

Ферко по обыкновению хотел проводить хозяина, но агроном остановил его:

– Не стоит, Ферко! Иной раз человеку необходимо побыть одному…

И повернул вглубь двора.

Во дворе, радостно метя хвостом, его встретил Мацко Пес, естественно, ничего не знал о беде, но тотчас почувствовал неладное, когда хозяин погладил его и надолго задержал руку на голове собаки.

– Да… вот такие-то дела, старина!

Пес взглянул на хозяина, но в темноте выражения собачьих глаз было не разглядеть. Однако агроном и без того знал, чувствовал, что отражается в глазах верного пса, и глубоко растрогался. Он нагнулся и прижал к себе голову Мацко.

– Такие-то вот дела… Добрый мой, старый пес… И верь мне: ты – свободнее нас, людей…

Мацко лишь посапывал у груди хозяина, и неизвестно было, что думал он и что чувствовал, только хвост его вдруг повис уныло, и пес нежно лизнул хозяина в лицо.

После утомительного ночного перелета Ху спокойно проспал весь день вплоть до сумерек. Молодой лес ровно шумел вершинами, поднимали гомон крупные птицы, и малые птахи тоже заливались на разные голоса, в полдень с высоты донесся клекот сарычей, но все это были звуки мирные, и они лишь сильнее убаюкивали филина.

Но в сумерки филин проснулся, широко раскрыл глаза, встряхнулся и оправил перья. Он испытывал легкое нетерпение: ему хотелось бы сняться сейчас же, чтобы лететь к пещере, но свет вечерней зари приказывал таиться, для филинов еще не пришла пора.

Законам природы Ху не мог перечить, все его поступки направлялись инстинктом, который говорил: не время!

Мрак, постепенно сгущался, и хотя в лесу стало почти совсем темно, филин Ху все еще не трогался в путь. Лишь когда на небе высыпали звезды, он выбрался на середину ветки, откуда удобнее было взлететь.

Ху оттолкнулся от ветки и, часто взмахивая крыльями, начал вздыматься в темное небо. Этот крутой подъем – словно топтание в воздухе – показался филину необычайно трудным. В крылья словно вонзались горячие иглы, натруженные мускулы отчаянно сопротивлялись каждому маху, но филин чувствовал, что этот полет для него – сама жизнь: он перенесет его в родные края, в пещеру, где со временем будут птенцы, – значит, крылья должны терпеть; и, действительно, боль постепенно утихла.

Начатый филином подъем был и вправду очень тяжелым, хребет, который Ху предстояло перевалить, оказался гораздо выше всех предыдущих, но миновав его, филин вздохнул свободнее, потому что дальше гор уже не было видно. У спуска в долину стоял высокий полузасохший бук, и Ху он сразу понравился, на таком дереве неплохо было бы несколько минут посидеть, отдохнуть и оглядеться. Не попадись ему старый бук, филин Ху, пожалуй, и не подумал бы садиться, но одинокое дерево – уж очень удобное место для обзора.

Нет, Ху совсем не требовалось искать дороги к пещере, определять направление. И дорога, и сама пещера были совершенно точно обозначены в родовой памяти филина, словно на карте, но Ху хотелось убедиться, что на пути его нет никаких помех.

Нет, ничего… однако в направлении другого стоящего в отдалении большого дерева… слева – почти на его трассе – виднелись захватившие полнеба огни большого города. Их придется облететь стороной! Филин Ху, понятно, не знал, что такое город, но огни его не были светом, какой разливает природа, – значит, за этим ночным заревом скрывается человек, а от него следует держаться подальше. Человека неизменно следует остерегаться, и тогда филину не страшна никакая беда.

Ху еще немного помедлил и, наконец, мягко отделился от дерева и устремился к равнине, которая даже для острого глаза ночной птицы казалась бесконечной. Позже, когда огни города останутся позади, Ху снова изменит полет и возьмет единственно верное направление, что ведет в родные края.

В дороге филин Ху не думал о том, что старые филины могут турнуть его из пещеры, едва только он туда сунется; не мог он думать и о том, что не вмешайся человек, останься птенцы с родителями, все равно вскоре им – волей или неволей – пришлось бы покинуть пещеру и зажить самостоятельной жизнью. У Ху, похищенного человеком, не было подобных воспоминаний, а значит, не возникало и опасений…

Перевалив через вершину горы, Ху почувствовал, что леса пошли вниз и что глубина под ним все растет, а поскольку филины вообще не любят летать высоко, он начал плавно скользить вниз, давая отдых нетренированным крыльям.

Не прошло и получаса, как огни города оказались уже позади, и тогда филин изменил направление и устремился прямо к родной пещере. Медленными, размеренными взмахами крылья его черпали ночной воздух, и филин ничуть не удивился, когда вдалеке увидел тускло поблескивающую ленту широкой реки. Он лишь испытал удовлетворение, что ни воспоминания, ни сны не обманули его. А одновременно и уверенность в себе, и успокоенность.

Река все приближалась. Филин Ху не колеблясь выбрал местом обзора ближайший берег, потому что на той стороне реки – сплошь шел невысокий лес, похожий в темноте на кустарник.

Он опустился на выступающую ветку огромного тополя, издали выделявшуюся в темноте белыми подтеками – признаком, что на ней любят ночевать цапли. Их жидкие выделения настолько обильны и едки, что если несколько цапель или бакланов облюбуют для ночевки и отдыха одно определенное дерево, то через несколько лет это дерево погибнет.

В здешних краях, однако, цапель было не так уж много, и расселялись они не в одном месте, а врозь. Едва филин уселся на тополь, как одна такая цапля, дремавшая в нижних ветвях, не помня себя от страха, сорвалась с дерева и со скрипучим пронзительным криком пустилась наутек…

Ху испугался этого хриплого крика и хотел уж было улететь прочь, но взволнованная трескотня цапли быстро отдалилась и, наконец, совсем замерла вдали. Тогда Ху медленно расслабил крылья, в нем крепла уверенность, что страх здесь внушает он, что цапля не враг, а добыча, и кроме того… этот крик он как будто уже слышал когда-то.

Ночь была всепоглощающей, плотной и надежной. Филин Ху, отдохнув немного, поднял голову, прислушался, и – кто знает – быть может, сама ночь заговорила со своим любимцем на тысячу голосов.

Во всяком случае, по поведению филина можно было предположить, будто он слышал что-то; вдруг, словно почувствовав прилив свежих сил, Ху взмыл над водой и, легко паря, повернул в ту сторону, где через несколько часов далеко-далеко за сумрачным горизонтом поползет вверх по небу первый проблеск зари – на восток, к пещере.

Большая река осталась позади. На смену прибрежным лесам потянулись безмолвные пастбища – раздолье для вольного ветра; возле крытого воловьего загона мелькнул старый колодец с журавлем, зазывно подставлявший птице для отдыха свои раскинутые вкось руки.

Однако для филина Ху сейчас самым важным было лететь, лететь, проделать как можно больший путь… все остальное: отдых, еда придут потом, когда он достигнет цели.

Ночь стояла на редкость спокойная, лучшей и не пожелаешь для большой дороги, а заветная пещера – хотя до нее еще было далеко – с каждым взмахом крыльев становилась все ближе и ближе, а значит, об остановке не могло быть и речи.

Лететь было однообразно, но поначалу не слишком утомительно. Разбросанные далеко друг от друга проплывали внизу акациевые рощи и хутора с закрытыми глазницами окон. Кое-где от скуки залает собака, и удивительный слух филина уже ловит на большом отдалении лай другой собаки, хотя и не понимает смысла этой переклички.

Филин Ху чувствует, как истекает ночь, что он отмахал уже немалое расстояние. Издалека до него доносится гром и грохот, и этот грохот тащит за собою длинную цепочку огней. Чудище проносится стороной и уползает за холм, а поскольку филину Ху никогда раньше ничего похожего на это страшилище не встречалось, он только думает: «Это человек»…

Пролетая над блестящими рельсами, филин берет чуть повыше: вдоль рельсов таинственно гудят на столбах телефонные провода.

«Человек!» – снова думает филин, хотя он скорее чувствует это, чем думает.

Филин чаще взмахивает крыльями и выравнивает лет, лишь когда таинственное гудение тонет в ночных просторах.

Но вот путешественник начинает чувствовать усталость, правда, пока с нею можно совладать, это, скорее, предостережение, что пора позаботиться об отдыхе.

В разных местах долины вспыхивают крохотные огоньки, что говорит о близости человека, которого надо остерегаться.

И инстинкт говорит ему: вперед, пока еще не рассеялась тьма, вперед и только вперед!..

Теперь филин уже очень устал, и, подуй хоть слабый встречный ветер, птице просто не одолеть бы его. А сесть негде: под ним тянется кочковатый луг, кое-где поросший камышом; но вот вдали показалась тускло мерцающая узкая лента, она перерезает заболоченный луг и обступившие его темные холмы.

С каждым взмахом крыльев сверкающая лента становится все шире, и возле нее из низкого кустарника тут и там поднимаются высокие деревья.

Филин летит из последних сил, воздух давит и тянет его к земле. Филин теперь уже не обозревает свободно и вольно окрестности, а судорожно взмахивает крыльями, лишь бы не упасть и сохранить высоту.

И когда филин чувствует, что больше он не может, вдруг приходит конец его мукам! Прямо перед ним высится огромный тополь, а на вершине его, в развилке ветвей Ху замечает большое гнездо.

И если миру пернатых также свойственно ощущение счастья, то сейчас филин Ху самый счастливый; он тотчас спланировал вниз, сразу было видно: гнездо это никем не занято. Внутри него валялись прошлогодние опавшие листья, прибитые дождем и снегом, и вокруг не было белых следов птичьих выделений: самый верный признак, что гнездо необитаемо.

И сделав круг, диктуемый осторожностью, филин снизился и буквально упал в гнездо.

Однако даже после полета филин Ху дышал не тяжелее обычного, пожалуй, только чуть чаще, и усталость в крыльях скоро стала сменяться чувством удивительного облегчения.

Филин стоял в гнезде, и постепенно в его сознание проникали и шелест листвы гигантского тополя, и загадочные шорохи, и приглушенный шум в кустарнике у его подножья, потому что само дерево было очень высокое.

Гнездо когда-то принадлежало какой-то крупной хищной птице. Кто знает, почему она покинула это удобное и недоступное для других укрытие. Правда, филины предпочитают селиться в пещерах, дуплах больших деревьев или в расщелинах высоких прибрежных скал, но иногда занимают и гнезда, оставленные какой-нибудь хищной птицей, или, скажем, черным аистом.

Гнездо было в поперечнике почти с метр, и раньше, вероятно, очень глубокое, но теперь его почти доверху засыпало листьями с тополя. Но в нем все еще оставалось достаточно места, чтобы филин мог надежно укрыться внутри, а главное – крона тополя плотно смыкалась над ним.

Филин Ху был рад столь надежному убежищу. Всем телом чувствовал он свою защищенность, недоступность для любой опасности, потому что синички и другие мелкие птахи, которые могли бы выдать его присутствие, на такую высоту не залетали, а от высоко парящих хищников его скрывала густая крона огромного тополя.

Оценив достоинства гнезда, филин Ху опустился на листья и сложил натруженные крылья. У него еще не было своего опыта, филин Ху не знал, что крылья лучше всего отдыхают именно в таком положении, и, казалось бы, откуда неопытному филину знать, что без отдохнувших крыльев не видать ему дома-пещеры и удачной охоты, и вообще жизнь его будет незавидной, но все действия филина были такими, как будто он это ясно понимал или познал на собственном опыте. И сел филин вовсе не потому, что лапы его устали – да им и не от чего было уставать, – а чтобы его взъерошенная голова не выступала над краем гнезда. Правда, такая высота – не для мелких пичужек, но мимо могли пролетать галки, вороны или пронестись случайно дневной хищник, а все они, завидя ночного охотника, готовы тотчас забыть свои дела и – в извечной своей ненависти – напасть на филина; а кончается поединок, как правило, тем, что привлеченный истошными криками птичьей стаи, появляется древнейший и опаснейший враг – человек…

Итак, филин свободно сложил чуть онемевшие и затекшие крылья – боль в них уже стала проходить – и задремал, потому что не было у него сейчас дела важнее, чем набираться сил, а для этого надо спать, спать!

Филин Ху очень устал. Поэтому дремота его быстро перешла в крепкий сон, тем более спокойный, что в нем, филине, жила непоколебимая уверенность, что до пещеры теперь не так уж далеко.

Это удивительное чувство близости и родным краям настолько успокоило Ху, что он слегка вытянул шею и положил клюв на край гнезда, поза для филинов очень редкая. Правда, еще большая редкость, чтобы нетренированный филин совершил такой перелет. Конечно, бывает, что филины осенью, весной или даже в период зимней миграции проделывают путь гораздо больший, чем наш Ху, но летят они короткими отрезками, не напрягаясь и останавливаясь отдохнуть и поохотиться, – иными словами, свои перелеты всегда соразмеряют с запасом сил и возможностей.

Так, известен, к примеру, случай, когда в Венгрии подстрелили полярную сову, более крупную, чем те, что водятся у нас и почти совсем белую. Родина полярной совы – северная тундра, и для того, чтобы попасть в долину Дуная, она проделала путь в несколько тысяч километров, по сравнению с которыми совсем ничто те несколько сотен километров, которые пролетел Ху.

Однако не следует забывать, что Ху еще нет и года, и крылья его не закалила вольная жизнь.

Итак, филину Ху не достает опыта перелетов, зато природа не отказала ему в осторожности: филин чувствует, даже знает наверное, что сейчас для него не так важна скорость, как важно не растерять силы.

И эта врожденная осторожность заговорила в нем – в натруженных крыльях, в каждой клеточке тела, – когда вечером филин снялся с тополя и взял направление к пещере в скале. Уже на взлете каждый взмах отзывался режущей болью, а когда Ху достиг реки, он почувствовал: не выдержит и повернул обратно. Пещера не потеряла своей притягательной силы, но дальность перелета отпугивала; против нового изнурительного пути восставало все его тело, каждая его клеточка кричала: нет!

Как только филин решил вернуться к тополю, он перестал думать о пути, отделяющем его от пещеры, его внезапно охватил острый, настойчивый голод.

Вдоль реки тянулись песчаные отмели, окаймленные ивами.

Темнота и неподвижность окружающего мира, но пуще того чувство голода, побуждали филина к охоте; хотя Ху еще никогда не охотился на воле – ни возле реки, ни в других местах – он чувствовал, что и время, и место для охоты подходящие.

Инстинкт точно подсказывал ему, какое из живых существ может стать его добычей, а чьи зубы и когти для него опасны.

Крылья отказывались нести филина, чтобы совершить обычный охотничий облет, поэтому Ху опустился на сухую ветку ивы, склоненную над водой, и замер, всматриваясь во тьму. Долгое время берег казался безжизненным, лишь в реке, мягко колышимые, плясали отражения звезд. По временам из воды на мгновение выскакивала рыба, но филин Ху чувствовал, что это – добыча не для него. Позднее филин подметил робкое движение у самой кромки воды: будто чуть стронулся с места какой-то комочек, и с того момента глаза филина следили за «комочком» неотрывно; однако Ху не торопился: он словно знал, что добыча должна отдалиться от берега, чтобы не осталось у нее спасительной возможности скрыться в воде.

У филина мелькнуло неясное воспоминание, будто родители изредка приносили такую добычу и что она оказывалась вполне съедобной, хотя и была мала для птенцов; и еще помнил филин, что добыча была лишена шерсти и перьев и потому была холодной.

Лягушка – а именно ее увидел филин Ху – уже достаточно отдалилась от воды, и тогда филин мягко распустил крылья, бесшумно скользнул вниз и плавно спикировал на добычу. Родители никогда не учили птенца приемам охоты, но вел себя филин Ху, как заправский охотник, как если бы точно знал, что иначе этого делать нельзя… а, впрочем, так оно и было в действительности.

Лягушка не успела издать ни звука: ни характерного «бре-ке-ке», ни долгого жалобного писка, когда она цепенеет от ужаса перед пастью змеи. Когти филина убили ее мгновенно.

Филин глотнул несколько раз, потом встряхнулся и вновь взлетел на сухой сук.

Долгое время после того Ху сидел в засаде безрезультатно. Над прибрежными деревьями показалась луна, но чахлый свет ее не мешал филину.

Проглоченная лягушка слегка притупила чувство голода, и потому филин не торопился; он долго вслушивался в ночь, но напрасно, прошла целая вечность, прежде чем до него донесся какой-то сильный всплеск у реки, который время от времени повторялся… Иногда кто-то бился, часто и судорожно, а потом на время снова все утихало. Шум и всплески воды раздавались где-то внизу по течению, но, судя по звукам, на мелководье, и филин Ху решил самолично выяснить, что там такое.

Добыча – если только это была добыча – находилась в воде, а филин не рискнул бы сейчас даже просто парить над водой, не говоря уж о том, чтобы выхватить добычу из глубины: смочить свои перетруженные крылья было бы для него ужасно. Но подлетев к месту, откуда доносились всплески, филин увидел довольно крупного карпа, больше чем наполовину выброшенного на песок. Здесь уже нельзя было терять ни секунды!

Ху медленно спланировал на рыбу, не обращая внимания на то, что брызги от всплесков ее хвоста летели ему на подбрюшье. Работая не только лапами, но помогая себе крыльями, Ху вытащил карпа, который к тому времени уже перестал биться, на берег.

Ху с наслаждением принялся рвать карпа, не смущаясь тем, что бока и все его брюхо были покрыты рыбными вшами. Вошь или другой паразит – филина это не трогало. Главное, это была еда, и притом им самим добытая. А ведь именно благодаря рыбным вшам Ху удалось завладеть карпом. Точнее говоря, это были не вши, а особые рачки, очень маленькие рачки-кровососы, но если их скопится много, они способны замучить даже крупную рыбу до такой степени, что несчастная – в надежде содрать с себя кровопийц – иногда выскакивает на прибрежный песок, откуда ей потом уже не достать до воды. И вот – рыба мучается, задыхается, пока не погибнет или – как в нашем случае – пока кто-нибудь из хищников: лиса, выдра или филин не «сжалится» над ней.

Карп был крупный, и трапеза филина – ел он не спеша, сосредоточенно раздирая мякоть – длилась около часа.

Серп молодого месяца теперь висел высоко в небе и давал тусклый отсвет, а Ху все лениво сидел на песке и переваривал пищу. Однако он помнил, что земля для филинов – далеко не безопасное место, поэтому перелетел на сухую ветку ивы, где сидел прежде, и, удачно устроившись на ней, всматривался в ночь; но долго оставаться здесь было не безопасно, поэтому он снялся с ветки и полетел к тополю с гнездом. Полет давался ему легко, крылья почти не ныли. Описав над тополем большой круг, Ху мягко опустился на край гнезда. Какое-то время он прислушивался и приглядывался к окружению, вертя во все стороны головой, но не видя ничего подозрительного, шагнул в уютную плетенку гнезда. Уселся, свободно сложил крылья, а короткие перья распушил, поставил торчком, почувствовал – хотя и не ведал названия этому чувству – спокойную сытость и довольство жизнью.

Днем филин несколько раз просыпался, чтобы переменить положение и заодно лишний раз убедиться в своей безопасности. Пробуждения эти были всегда короткими: филину одного взгляда было достаточно, чтобы подметить перемены в окружении. Но перемен никаких не было. Солнечный луч, пронзивший густую крону тополя, – часовая стрелка природы – медленно передвигался, и вот уже он прополз по гнезду, коснулся лохматой головы филина. Верный инстинкт птицы точно отсчитывал время до вечера, хотя филин и не знал, что такое отсчет и что такое само время.