Текст книги "История одного филина"

Автор книги: Иштван Фекете

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 17 страниц)

Бурый коршун непрестанно кружит над камышами, и беда, коль заметит посреди чистой заводи промышляющую жучками мирную семейку крякв. Именно потому кряква-мать держит птенцов при кормежке как можно ближе и спасательным камышам, на первый взгляд как будто бы просто водит их от протоки и протоке, а на самом деле преподает малышам великую науку жизни.

В пыли, на проплешине среди трав, купается фазанья курочка со всем своим выводном. И откуда только известно курочке, что пылевые ванны очищают птицу от паразитов? Но как ни приятно барахтаться в пыли, курочка не забывает, что жизнь полна смертельной опасности: по временам она замирает, вытягивает шейку и настороженно прислушивается. Тотчас же замирают и малыши. И после одной такой стойки курочка вдруг подскакивает в воздух и одним движением сметает в траву птенцов… а в следующий миг на проплешину в пыль грузно хлопается серый ястреб.

Ястреб с высокого бука обозревал окрестность и заметил какое-то шевеление на островке пыли. «Проверим, что там!» – решил ястреб и кинулся с дерева, но секундная его заминка позволила курочке вовремя заметить опасность… и когда ястреб пал на место, где, он видел, мгновением раньше что-то шевелилось, хищник поднял лишь облачко пыли.

Ястреб, однако, не сразу смирился с неудачей, на бреющем полете он сделал еще один круг и улетел прочь, лишь когда убедился, что добыча действительно ускользнула.

Искать затаившийся в черном ельнике выводок – занятие совершенно бесплодное. Деревья стоят часто, и между ними не развернуть ястребу своих крыльев. А мелкие птицы тоже неглупы, понимают, как поступать в таких случаях: не лететь, ни в коем случае не подниматься в воздух, а нырять прямо в ельник и прятаться там, в его глубине!

Ястреб взмыл ввысь, тут же снова спикировал вниз и низко, над самой землей, со свистом пронесся вдоль просеки. Но поскольку никто нигде не шелохнулся и не выскочил, ястреб взмыл над ельником и бросился на беспечную горлинку. Расстояние между ними оставалось еще довольно значительным, и горлинка успела заметить опасность, а горлинки, когда надо, тоже умеют летать… Чем закончилась эта гонка, узнать невозможно, но горлинке, можно считать, очень и очень повезло, если она осталась цела.

Через мгновение-другое край снова замер в покое. Лишь нагретый воздух дрожал над просекой, да тянуло размягченной смолой, ароматами хвойного бора.

Погода установилась, как по заказу: порой по ночам землю поливали весенние дожди, а на утро опять светило солнце, и на лугу, в низинке, так звонко, радостно заливался перепел, словно его торжествующий клич возносил хвалу весне, сулившей в этом году одни только блага; ни разу не было ни града, ни буйного ветра, и ничто не мешало перепелкам. Ведь в перепелиной семье постройка гнезда, высиживание птенцов и уход за ними – все хлопоты выпадают на долю самочек.

А бравый перепел в одиночку бродит по таинственным травяным зарослям покосного луга, и деток своих он просто и не узнал бы, вздумай он разделить с перепелкой-матерью заботы о потомстве. Первый выводок вылупился из яиц несколько дней назад, и крохотные, величиной с орех, птенчики, чуть обсохнув, тотчас подтвердили законы естествознания, которые предписывают всем членам семейства куриных покидать гнездо сразу же, как только появятся на свет.

Невероятно крохотные – много меньше игрушечных – цыплята уже через несколько часов после того, как вылупятся из яйца, снуют, как шарики ртути, отыскивая корм в траве, не доходящей человеку и до колен, но встающей вокруг малышей густой чащобой. Трогательно наблюдать за маленькой, размером едва с кулак, перепелкой-матерью, когда она вечером прячет к себе под крыло десять-пятнадцать крохотных пушистых комочков.

А сколько с ними забот, сколько опасностей подстерегает юных перепелят на каждом шагу! Ведь поначалу они так малы, что ими может полакомиться, вместо жучка, даже невеличка-сорокопут. Что уж тогда говорить о других хищных птицах: сарыче, пустельге, воронах… Опасность не только летает, она может ходить или ползать по земле. Перепелятам опасны змеи, крысы, ласки, бездомные собаки и кошки, ну и, конечно, человек. Было время, когда этот «венец творения» всеми доступными ему средствами ловил перепелок, чтобы полакомиться ими в жареном виде. А ведь они – необычайно полезные птицы! Так длилось, пока было что истреблять.

Но теперь перепелок почти не осталось, потому что, если измученным долгим перелетом птицам при полете над Балканами и в Италии и удавалось избежать гибели от ружья, ножа или сети, то, когда они достигали Африки, местные жители нередко сметали в кучу смертельно измученных и бессильно падавших на берег птиц, как мы сметаем мусор.

Затем перепелок собирали и отправляли обратно в Европу, сотнями тысяч, но уже замороженными в холодильных камерах гигантских пароходов. Они поступали на рынки европейских столиц, в рестораны роскошных отелей… Но крохотные птенцы всего этого не знают, сейчас они беспечно прыгают в траве и ищут себе букашек.

Солнце радует все живое, хлеба поднимаются дружные, овцематки принесли богатый приплод, овощные культуры уже окучены, скошено первое сено, и непонятно чем, собственно, озабочен агроном, когда все в хозяйстве идет так ладно, так гладко, как случается, может, раз в десять лет.

И даже Ферко, который, сидя на козлах, ждет хозяина у конторы, не знает, что в кармане у агронома лежит письмо от аптекаря, в конце которого он пишет племяннику:

«Я получил письмо от Пали, он пишет: «Мы переживаем сейчас решающие дни и с большим воодушевлением думаем о событиях самого ближайшего времени…»

Агроном бросал хмурые взгляды по сторонам. Посевы уже ходили волнами под легким ветром; цвел клевер, и над ним целые рои пчел возносили гимн теплу, мирному покою и труду; покоем дышала и долина, где ручеек перепрыгивал с камня на камень и на подвижном зеркале его колыхались облака.

И для филина Ху это была пора беспокойных ночей и дней без сна.

Несколько дней в саду стоял звон женских голосов, что филину было совсем не по нраву, он нервничал и перестал спать, хотя голоса звучали нерезко, певуче – женщины занимались приятным и спокойным занятием: сажали семена и рассаду.

Среди кустов смородины ребятишки затеяли задорную и веселую игру, в ушах трещало от их крика и смеха, пока жена агронома не одернула сорванцов, либо шалуны угомонятся, сказала она, либо в наказание их посадят в хижину к филину, – и «вот тогда будете знать!..»

Среди пострелят двое – дети агронома, а третий – Лайчи – сынишка Ферко, он-то и есть заводила самых разбойных игр и проказ. Мальчугану никак не откажешь в храбрости, даже угроза попасть в хижину филина не страшит Лайчи.

– А я его как схвачу за глотку, этого филина, – хорохорится мальчуган и вытаскивает из кармана складной ножичек. – Вот, у меня даже нож есть…

Но ребятишки все же поутихли, и стало слышно, как лопаты вонзаются в чернозем и взад-вперед ходят грабли, укрывая мягким тонким пластом земли готовые прорасти семена.

За работами в огороде присматривает Мацко, заранее и безоговорочно одобряя все действия женщин, пес крутится под ногами, дружески виляя хвостом, пока жена агронома не наступает ему на лапу. Пес обиженно воет от боли, а хозяйка ласково успокаивает:

– И поделом тебе, дурачок! Ну чего ты все время путаешься меж людьми…

– Не велика беда, – машет хвостом Мацко и ухитряется лизнуть хозяйке руку, – лапе совсем не больно, – и пес самозабвенно подставляет хозяйке голову, чтобы та почесала за ухом.

Хозяйка хочет загладить вину, она ласково почесывает Мацко и шею, и за ухом.

– Ну, теперь доволен! – говорит женщина. – Помирились с тобой? Но все же впредь не вертись под ногами, проведай-ка лучше Ху, нашего филина, а то он, наверное, скучает…

Из всей этой речи Мацко уловил лишь знакомое имя филина и, немного подумав, смекнул, что ему и впрямь следует проведать филина, ведь сегодня он еще не был у него.

Мацко любит наведываться к филину. Если бы только было у него чуть посветлее, а то стены хижины, как и зимой, по-прежнему обложены со всех сторон камышовыми вязанками, и после яркого весеннего солнца Мацко едва различает филина, хотя и прижимает нос вплотную к проволочной сетке.

Ху бодрствует, хотя сейчас для него время сна: но весна подступила к хижине, и вместе с нею пришло беспокойство. Для вольных птиц – это пора разбивки на пары и дружной, совместной жизни, пора выведения птенцов; а Ху одинок, и смутное ощущение, что ему чего-то не хватает, постоянно тревожит филина, и ощущение это почти так же остро, как чувство голода.

Иногда, правда, ему удается ненадолго забыться в дреме, и тогда грезы переносят его в другой мир, мир вольной жизни, но тотчас же лязгает мотыга в саду или ударит полуденный колокол, или раздастся чей-нибудь громкий оклик из соседнего сада, а то припожалует Мацко – и прощай, сладкий сон.

– Мне тебя почти не видно, Ху, – приветливо машет хвостом пес, – зато я вижу на полу воробьев. Видно, ты не слишком голоден…

– Совсем я не голоден, – почесался Ху. – Человек, как я вижу, понял, что филины не могут питаться освежеванным мясом. Ни перьев на нем, ни шерсти… От него недолго и погибнуть…

– Человек не хочет, чтобы ты погиб…

– Возможно. Но тогда почему он не отпускает меня на свободу?

– Этого я не знаю, Ху… хотя помнится, ты рассказывал, что иногда уходил в тот, вольный мир…

– Да, но с первым теплом во мне народилась какая-то тревога, я почти не сплю, и тот, другой мир не приходит ко мне… В хижине душно, а вокруг нее слишком уж много разного шума и суматохи: воробьи стали чрезмерно крикливы, а надоедливых мух развелись целые тучи, и нет от них ни сна, ни покоя.

Мацко хотел было утешить приятеля, как вдруг где-то совсем близко ударил колокол. Женщины-работницы принялись собирать лопаты и грабли, а потом, весело переговариваясь, двинулись к дому.

– Пойду, провожу их, – тотчас решил Мацко и, размахивая, точно флагом, хвостом, пустился от хижины; впрочем, приятелям больше не о чем было разговаривать. Ху даже не взглянул вслед Мацко. Звон колокола вскоре смолк, и в теплом колыхании воздуха, над рядами свежевскопанных грядок установилась тишина.

Тогда Ху расправил крылья и поудобнее уселся на перекладине; в полуденном покое потонули все шумы; куры дремали в тени сарая; Мацко свернулся у себя в конуре; мелкие птахи прилепились подле гнезда и смолкли, измученные добыванием корма для ненасытных птенцов.

«Если бы только мне уснуть и увидеть другой, вольный мир», – подумал Ху, и тут на садовой дорожке показался агроном. Он подошел к хижине и отворил дверцу. Удивительно, что Ху на этот раз не встревожился и не испугался, хотя человек набросил на него пиджак, затем выпростал из-под пиджака лапку филина с нагавкой и ловким движением острого ножа срезал кожаный ремешок. Затем снял с филина пиджак, накинул его на плечи и вышел из хижины, а дверцу оставил открытой:

– Лети себе на волю, птица! – агроном широко взмахнул рукой, и глаза у него при этом взволновано блестели. – Лети, птица! – повторил он еще раз и, опустив голову, побрел к дому.

Ху какое-то время сидел тихо, охваченный странным, ему самому непонятным чувством, потом через открытую дверцу проковылял наружу и подозрительно огляделся по сторонам. Отныне филин был предоставлен самому себе, никто его не сторожил, больше не довлела над ним чужая сила, стены хижины не ограждали от просторного мира, но в этот первый миг свободы Ху чувствовал себя беззащитным, а саму свободу – устрашающей.

Наступил вечер, звезды едва высвечивали, тьма стояла почти полная.

Филин Ху сейчас впервые вспомнил о необходимых предосторожностях, он легко взлетел на ближайший забор, оттуда – на нижнюю ветку тополя и замер, сжавшись в комок. И только сейчас во всей полноте ощутил громаду надвинувшегося на него свободного пространства. В чувствах, в памяти ли Ху возник путь, который должен был привести его к большой реке и родительской пещере. И едва дорога вырисовалась в глубине его подсознания, как филина охватило жгучее, подстегивающее желание: скорее, скорее домой!

Ху снялся с ветки тополя и, описав медленный круг, чтобы лучше сориентироваться, плавно взмыл ввысь, до самого верха колокольни, а затем устремился прямо к востоку.

Он не торопился, голос предков подсказывал ему, что до пещеры неблизко, и надо соразмерять силу своих крыльев и свою выносливость с расстоянием, иначе, он это чувствовал, ему не преодолеть дальний путь. Давно потонули во мраке камышовая хижина и село с его суматохой, с людьми, будто и не было их в ночи, а Ху, подчиняясь врожденному инстинкту самосохранения, забирал все выше и выше. Инстинкт безошибочно указывал ему дорогу. Он летел не оглядываясь, не колеблясь, все вперед и вперед и смотрел он тоже только вперед. Вечером он досыта наелся и сейчас, в благословенное время, когда лишь начало ночи коснулось земли, филин летел и вкладывал в полет все силы, пока крылья не подсказали ему: хватит, больше не выдержать!

Тогда Ху опустился на высокий, отдельно стоявший дуб и облегченно сложил свои крылья, чтобы отдохнули. Ху давно не был птенцом, он вырос и превратился в красивую взрослую птицу, но крыльям его недоставало опыта и выносливости, присущих диким сородичам. Ху чувствовал это и потому экономно расходовал силы.

Ночь окончательно вступила в свои права, и филин снова пустился в путь, хотя в натруженных крыльях засела боль. Но это не остановило умную птицу, а после нескольких километров лета боль в крыльях стихла, и мускулы обрели упругость. Лес внизу то шел сплошными массивами, то островками, и Ху предпочитал иногда чуть отклониться от нужного направления, лишь бы лететь над лесом, потому что ночь подходила к концу, и в безлесном краю ему трудно было бы отыскать прибежище на день… Солнце все зальет беспощадным светом и в открытом поле не найти спасительного уголка.

Следующую передышку филин Ху сделал на перевале в горах, где рос молодой невысокий лесок, среди которого тут и там поднимались старые деревья-великаны, демонстрируя, какой могучий лес стоял здесь прежде и какой очевидно будет лет через сто.

Филин Ху облюбовал для отдыха одно из таких старых деревьев и против воли задержался там дольше, чем ему того хотелось бы: в небе ежеминутно прочерчивали грохочущие линии самолеты, а внизу, по дальней дороге, бесконечным караваном тянулись к востоку автомашины.

«Человек!» – подумал филин и, терпеливо выждав, когда пройдут машины и затянутся раны, вырванные в ночи столбами фар и ревом моторов, вновь пустился в путь, с трудом набирая высоту: он чувствовал близость рассвета, а это значило, что пора заботиться о пристанище на день.

Теперь полет его не отличался той легкостью, как в начале, и был недолог, потому что на самом дальнем крае небес, на востоке, уже забрезжила кромка горизонта, звезды померкли, и филин чувствовал, что силы его на исходе. Прямо под ним простирался густой темный ельник, невысокий, но частый: он сулил ночной птице надежное укрытие, и филин Ху не ошибся в выборе.

Правда, кроны деревьев смыкались так плотно, что ему с трудом удалось отыскать щель, чтобы проникнуть в чащобу, но зато потом он удобно пристроился на суку старой разлапистой ели, поближе к ее стволу. Здесь он был недосягаем для врагов. Охотиться в ельнике, правда, нельзя, но филин и не помышлял об охоте. Ему нужен был сон, потому что не голод терзал его, а усталость, она засела в каждой клеточке тела. Но вместе с тем филин чувствовал, что каждый взмах крыльев приближал его к родной пещере. Взошло солнце, но лучи его не развеяли царивший в ельнике густой полумрак, который оберегали, убаюкивающе качая кронами, тысячи елей. И эта мерная мелодия леса тоже несла покой.

Усталый филин погрузился в глубокий сон, но слух его продолжал ловить тончайшие отзвуки, потому что уши филина бодрствуют, даже когда обладатель их спит, и каждый подозрительный шорох моментально передают инстинкту самосохранения.

Но день проходил без тревог. Однажды из поднебесья донесся клекот сарыча, и Ху даже сквозь сон совершенно точно определил, в какой стороне и как далеко тот парит. Ближе к полудню у подножия ели, где дремал филин, прошмыгнула старая лисица с мышью в зубах, чуть позже издалека долетела перебранка синиц, но скоро и синицы куда-то исчезли, и теперь только ели шумели вершинами, настойчиво, мягко и не умолкая.

Но вот своим чередом пришли сумерки. Ху попробовал пошевелить крыльями, но усталость сковала их. За день крылья не смогли забыть проделанного ночью пути, и Ху чувствовал, что новой ночью такого же напряжения ему не выдержать.

В нем как будто проснулся и голод, но сейчас филину было не до того. Инстинктом он знал, что сейчас охотиться нельзя: на голодный желудок легче лететь.

На затянутом легкой дымной небе уже вновь рассыпались звезды, когда Ху продрался сквозь чащобу и, как только крылья подняли его на простор, тотчас повернул к востоку. На его счастье, дул легкий попутный ветер, и наш путешественник – хотя и не так проворно, как привычные к перелетам птицы – но плавно, время от времени паря, двигался в нужном ему направлении.

Города с их буйным заревом огней, филин облетал стороной, но на села не обращал внимания. К полуночи он достиг какой-то широкой реки, прорезавшей леса.

Здесь Ху, прежде чем перелететь на противоположный берег, решил отдохнуть. Он по-прежнему был доволен и спокоен, так как все острее чувствовал приближение к родной пещере, хотя еще не думал о том мгновении, когда туда прилетит и усядется на выступе. Но пока что с переправой следовало повременить, по реке, пересекая филину дорогу, плыло нечто похожее на большой человеческий дом, этот дом непонятным образом держался на воде, был освещен огнями и пыхтел, как живое существо; филин настороженно сжался и замер. Ему было страшно, однако повернуть обратно он не мог, все существо его восставало против, потому что родная пещера была где-то впереди, а позади он не оставлял ничего, кроме печальных дней неволи.

Но вот пыхтящее, сверкающее огнями чудовище скрылось за поворотом реки, и Ху перемахнул на противоположный берег. Там в неглубоких заводях вода была полна мелкой рыбы. Грех было отказываться от легкой добычи, охота на которую не грозила никакой опасностью. На ловлю и трапезу ушли минуты, и через каких-нибудь четверть часа филин снова держал путь к востоку и был уверен, что теперь, пожалуй, до самого дома может не заботиться о пище.

Попутный ветер, несущий птицу, был сейчас как нельзя кстати, хотя полоса лесов неожиданно кончилась, а голая степь до самого горизонта не сулила филину ни укрытия на день, ни прибежища для отдыха.

Ху напрягал все силы, но равнине не видно было конца. Правда, иногда попадались человеческие жилища, с виду совершенно заброшенные, но Ху настолько чурался человека, означавшего для него неволю, что, минуя селения, он летел и летел до полного изнеможения, пока, наконец, на горизонте не забрезжил рассвет. Дальше Ху лететь не мог. Ему не оставалось ничего другого, как выбрать для дневки заброшенный, стоявший на отшибе – чуть ли не в поле – домишко с распахнутой настежь чердачной дверцей.

Замерев на крыше, усталый филин долго прислушивался к разным звукам и шорохам, однако лучшего места для отдыха он не видел, и тогда филин Ху перелетел на чердак заброшенной старой давильни, где царил полумрак и не было ничего, кроме обломанных стеблей камыша. Вокруг давильни полукольцом лежал совершенно запущенный виноградник с торчавшими кое-где покосившимися подпорками и стояла тишина, какая бывает лишь в домах, где не живут люди. Правда, тонкий слух филина уловил звуки человеческих голосов, но доносились они откуда-то очень издалека.

Готовясь ко сну, Ху сложил крылья, потом прикрыл и глаза, и только слух его бодрствовал, чтобы в любую секунду известить об опасности, пока хозяин спит и крылья его отдыхают.

Солнце подходило к зениту, когда на крышу уселась сорока, негромко переговариваясь со своей приятельницей, примостившейся тоже где-то неподалеку. Филина их болтовня не тревожила, напротив, он понимал, что сороки усилившейся трескотней дадут ему знать о приближении человека.

Потом и сороки улетели. У старой давильни все пребывало в покое, только зной заметно усилился, и над виноградными лозами легким маревом задрожал разогретый воздух. Потрескивал изредка старый камыш на крыше, да после полудня к востоку с воем пронеслись самолеты.

«Человек!» – с неприязнью подумал филин, но страха он не почувствовал, потому что гул самолетов почти мгновенно смолк, и вновь над равниной воцарилась привычная тишина.

Глубокий сон филина теперь сменился полудремой, хотя крылья его покоились неподвижно, они отдыхали, готовясь и полету. Но независимо от того, спал он или просто сидел, отдыхая, где-то внутри – головой, сердцем, всем существом своим – филин Ху ощущал то расстояние, что отделяло его от пещеры, то направление, куда надо лететь. Да, скоро он окажется за широкой рекой, у скалы с пещерой. Опустится и сядет на выступ, и тогда все его желания и стремления сольются с реальным миром, о котором он столько мечтал, и наступит конец изнурительным и опасным странствиям.

Но вот полуденные тени размыл предвечерний сумрак, ветер окреп и повернул и востоку, и вслед ему зашептались виноградные листья. К вечеру ветер усилился. Это был уже не тот легкий попутный ветерок, что до сих пор сопровождал Ху, и хотя и облегчал полет, но не очень-то убыстрял его. Резкий ветер, что дул теперь с запада на восток, сперва едва не сорвал Ху с крыши, куда тот выбрался, чтобы оглядеться, а когда филин расправил крылья, подхватил его и понес все дальше и дальше к востоку.

Ху нравилась быстрота, с которой он летел, не прилагая к тому лишних усилий, но все же ему приходилось быть начеку: ветер метался то вверх, то вниз, филин же не хотел ни подниматься в заоблачье, ни прибиваться к земле. И он лавировал, словно парусник на море, хотя и не знал, конечно, что такое парус и что такое яхта. Ху унаследовал навигационные способности от предков и теперь использовал их, когда ветер временно менял направление, отклоняясь к северу или югу.

Настала ночь. Сквозь влажный, бьющий в крылья поток Ху видел мерцание звезд; и видел могучий дуб, охваченный трепетом; над кроной дуба вился столб пыли; еще дальше растянулись цепочкой придорожные деревья, покорно простирая ветви вслед ветру. Филин разглядел даже мчащуюся по дороге повозку, хвосты лошадей развевались, как знамя…

Ху отмечал все, что делается на земле, не отвлекаясь от главной заботы – справляться с ветром, который при умелом маневрировании был ему важным помощником.

Подходящего места для отдыха долго не попадалось. Правда, встречались изредка отдельные группы деревьев, но все близ хуторов, а большого укромного леса филин не видел. Позднее, правда, он приметил тусклое зеркало какой-то реки с поросшими деревьями и кустарником берегами, но прежде чем филин успел решить приземляться ему или нет, ветер рванул и в мгновение ока унес усталую птицу прочь, бороться с ним у филина Ху не достало бы сил.

Филин поднялся чуть выше, потом еще выше и теперь летел на такой большой высоте, куда филины обычно не забираются, но зато порывы ветра здесь были не столь ощутимы, и ночная трасса пред ним пролегла свободно, без всяких помех. Филин очень устал, и сейчас, попадись ему лес, он засел бы там до следующей ночи, но, казалось, равнине внизу не будет конца, а ведь на востоке уже засветлела заря.

Нет, это еще не был рассвет, и менее зоркий глаз попросту не заметил бы побледневшей кромки неба, но Ху знал, что скоро свет зари станет заметен всем пернатым, а тогда ему не спастись от предательского нападения дневных птиц.

Вот под ним показались заросли камыша, огромные, бесконечные, лишь изредка камыш расступался, и в проеме мелькало то крошечное, то побольше, подернутое мелкой рябью, зеркало воды.

Теперь на востоке уже ясно виднелась алая полоса, Ху не оставалось больше времени для раздумий. И хотя буйный ветер норовил смять, опрокинуть птицу и умчать с собой, филин упорно шел вниз и, наконец, с лета шлепнулся на большущую кочку посреди мелководья так, что чуть не свалился в воду.

Только сейчас филин почувствовал, как он измучен, но зато сюда, в заросли, ветер почти не проникал: податливый камыш клонился с покорным шелестом, но не пропускал его. Смекнув, что ветер ему теперь не страшен, филин огляделся, перелетел на другую кочку, а оттуда на следующую, совсем близко от густой чащи стелющегося волнами камыша.

Заря занималась все ярче.

Пора было прятаться. Перескакивая с кочки на кочку, филин добрался до места, где было почти полное затишье, и нырнул в мрак камышовых зарослей.

Долгое время филин сидел, никем и ничем не тревожимый; над кочкарником и мелководьем все ярче разгорался восход; потеплело, и, должно быть, от этого тепла ветер потерял направление, захлебнулся и принялся ходить кругами, все замедляя свой бег. Камыш почуял его слабину и перестал кланяться, и сам ветер теперь уже не гудел, а лишь вздыхал, будто и его тоже одолевала дрема, и он готов был улечься на покой.

Филин Ху опустил крылья, расправил перья и удобно расположился на кочке.

Его клонило ко сну, крыльям хотелось отдохнуть после длительного полета. Зная, что сейчас заснет, филин до предела насторожил свой слух, приподнял уши да так и оставил их.

К полудню ветер совсем улегся, камыш распрямился, а птичье царство делалось все голосистее. Каркали вороны, чуть с отдаления им откликались поганки, должно быть, там было чистое зеркало вод, а дроздовидные камышовки, не умолкая, трещали отовсюду. Над небольшой лужайкой взад-вперед металась карликовая цапля, а чуть позднее кряква повела к воде свой выводок, стараясь держаться в тени камыша.

Ху был голоден, но день – не время охоты для филина, поэтому он едва взглянул на толстую мускусную крысу, тяжело плывшую среди камышей.

День выдался знойный. Филин Ху как мог распушил свои перья и до самого вечера дремал в своем надежном убежище. Окончательно он проснулся лишь перед сумерками.

Пора было трогаться в путь, но филина беспокоило, как-то ему удастся набрать высоту: усталые и непривычные к долгим перелетам крылья почти не слушались его.

Он все медлил с отлетом, хотя успел уже перебраться на ту высокую кочку, куда приземлился утром, и теперь, неуклюже топчась, поворачивался из стороны в сторону, стараясь уловить ветер, который хоть немного мог бы помочь ему. Камыши, однако, совсем заглушили ветер, и Ху, отчаянными взмахами набрав высоту, тогда же решил, что впредь он будет выбирать для дневки только деревья или какие-либо другие возвышенные места. Та же мысль снова пришла ему в голову чуть позднее, когда он пролетал над огромным тополем: покойнее и надежнее места для отдыха не сыскать.

На небе проглянули первые звезды, мелькнул тусклый серп молодого месяца.

Поначалу каждый взмах крыльев вызывал боль, – мускулы филина помнили о вчерашнем напряжении – но постепенно боль отступала, а скоро и вовсе исчезла. Сильные крылья вновь испытали успокоительное чувство свободы и наслаждения полетом…

Через некоторое время низинные озера и болота остались позади, хотя мелкие, тусклые стеклышки водной глади долго еще кое-где мелькали, но местность опять становилась лесистее, а справа и слева подслеповато мерцали огни деревушек.

Родной край манил филина все сильнее, потому что он чувствовал все ближе родную реку и отвесную скалу на ее берегу, а в скале – пещеру с гнездом, где он появился на свет.

Филин Ху летел, больше не ощущая усталости, и все сильнее гнало его желание этой же ночью добраться до дома. А внизу под ним показались уже поросшие лесом холмы, постепенно переходящие в горы.

Но ночь подходила к концу, а вместе с ней таяли и силы филина. Ху пролетал над каким-то селом, когда решил, что дальше не полетит, а остановится на дневку за селом, на вершине горы. Напрягая последние силы, филин стал забирать все выше, пока, наконец, не добрался до лесистой вершины и опустился на сук старого ясеня.

За последние месяцы работы у Йошки прибавилось. Теперь уже ему приходилось не только ездить на почту – иной день трижды, но редкие сутки обходились без того, чтобы на станции не ждали кого-либо из высших чинов, нередко и среди ночи, а дорога до станции и обратно – это добрые три часа. Вдобавок ко всему и полковника точно подменили. Теперь он постоянно ходил расстроенный, нервный и, случалось, круто обращался с подчиненными. Йошке больше не разрешалось присутствовать на совещаниях, и нередко верному ординарцу доставалось от полковника по первое число.

А дело было так. Однажды после совещания из бункера вышел какой-то офицер в чине старшего лейтенанта и без лишних слов уселся в полковничий автомобиль.

– На почту! – коротко приказал офицер; но, судя по всему, работы у него на почте было много, и из поездки, занимавшей обычно минут тридцать, они возвратились через добрых два часа, а за это время – вполне вероятно – полковнику могла понадобиться машина.

Возвратившись, старший лейтенант перескочил в другой джип – который и отвез его на станцию вместе с остальными офицерами – а Йошка, не чувствуя за собой никакой вины, принялся мыть свою машину.

– Ты где пропадал? – обрушился полковник на Йошку.

– На почте, по распоряжению господина старшего лейтенанта, – вытянулся в струнку шофер.

– Кто смеет отдавать тебе распоряжения без моего ведома?!

– Осмелюсь доложить, господин полковник, мною распоряжается каждый вышестоящий чин, пока нет у меня другого приказа от господина полковника.

Полковник свирепо посмотрел на подчиненного, а затем повернул кругом и с такой силой грохнул стальной дверью бункера, что, наверное, даже в селе было слышно.

Йошка оторопело смотрел ему вслед.

– Ничего, отойдет через какое-то время, – решил он и с тем отправился к себе в бункер-казарму.

Встретился он с полковником лишь на следующий день, когда Йошка уже успел навести порядок в неуютном помещении комендатуры. Полковник был по-прежнему мрачен. Он сел за стол, вынул из ящика стола какую-то бумагу.

– Вот тебе приказ: без моего письменного или устного распоряжения запрещаю кому бы то ни было пользоваться машиной.

– Слушаюсь, господин полковник! – откозырял Йошка и спрятал приказ в бумажник. На том первое и последнее столкновение полковника с подчиненным Йошкой закончилось. Однако заметно было, что полковника что-то тревожит, он уже был не тот, что прежде, и Йошка не раз заставал своего командира мрачным и задумчивым, и, если звонил телефон, он, как правило, отсылал Йошку из комнаты.

Однажды знакомый уже Помози старший лейтенант снова появился во дворе и, не говоря ни слова, уселся в машину.