Текст книги "Мечта на вешалке"

Автор книги: Ирина Андросова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

Пока мы шли по просторному холлу больничного корпуса, я все время смотрела под ноги в поисках какой-нибудь денежки. И наконец-то усердие мое было вознаграждено. Я увидела, как у стойки гардероба блеснули орлом целых пятьдесят копеек. Вот здорово, теперь я непременно куплю себе гематоген с бычком на фантике! При первой же возможности сбегаю к киоску и куплю.

Повеселевшая и окрыленная открывшимися передо мной перспективами, я уселась за стол рядом с Наташкой и стала вникать в суть разговора, который уже вели с доктором Кушниром работники телевидения.

* * *

– Ну что я вам скажу, – поглаживая себя по гладко выбритой щеке, проговорил эскулап, – был у Руслана Ножкина шансик вылечиться, определенно был.

Оставив лицо в покое, Глеб Мартынович сложил пальцы шалашиком, внимательно посмотрел на получившуюся фигуру, после чего убрал руки в карманы белого халата и закончил начатую мысль:

– Но смерть его родной дочери Светланы Кругловой свела этот шансик на нет. Теперь, знаете ли, Руслан практически безнадежен.

– А мы нашли другого донора, – тут же откликнулась Неля, лучезарно улыбаясь собеседнику.

– Да что вы говорите, – безрадостно удивился доктор Кушнир. И, указав чайной ложечкой на набычившегося жителя Калининграда, привередливо уточнил: – Уж не этот ли здоровяк?

– Именно! – вклинилась в разговор Оганезова, которая просто не могла продолжительное время сидеть молча. – Родной брат Руслана Ножкина Никита Сергеевич, политик из Калининграда.

Врач окинул представленного ему господина придирчивым взглядом и недовольно заметил:

– Только имейте в виду, ничего обещать я вам не собираюсь. Светлана идеально подходила на роль донора, а этот господин может и не подойти.

– Но попробовать-то можно? – настаивала Оганезова.

– Попробовать, конечно, можно, – нехотя согласился Глеб Мартынович. – Но я не хочу никого обнадеживать. Я, знаете ли, скептик. И вообще считаю, что Руслан в своем положении поступил крайне безответственно.

– Что вы имеете в виду? – вскинула брови Неля.

– Что имею в виду? – переспросил доктор Кушнир. – Какое он имел право, зная, что неизлечимо болен, удочерять эту несчастную девочку, Дашу?

– Насколько я знаю, Руслан Ножкин узнал о своей болезни уже после того, как взял Дашу Веселкину из детского дома, – возразила врачу редактор передачи «Жди меня».

– Вот как только узнал, так сразу же и должен был вернуть ребенка в приют, – легонько пристукнул кулаком по столу представитель гуманной профессии. И, видя обескураженные взгляды, направленные на него, сердито пояснил свою позицию: – Ребенок ему что, игрушка, что ли? Сам в больницах лежит, а девчонка уже лет пять как одна живет. И никто ею не занимается. Сама себе предоставлена. Когда поест, а когда и голодная спать ляжет. Семнадцать лет только исполнилось, маленькая еще совсем. А рядом с девочкой крутится какой-то тип бандитской наружности. Певцом себя называет. Я бы на месте отца обеспокоился, что этому проходимцу надо от его приемной дочери. Я вот не отец, а и то мне стало как-то не по себе, когда этот Иван все звал Дашу на каруселях в Парке Горького кататься. Знаю я таких любителей молоденьких девчонок. Соблазнят и бросят. Одиннадцатиклассница, в школе еще учится, много ли ей надо?

Доктор Кушнир понизил голос и многозначительно произнес:

– Между нами говоря, я тут сам к Дарье подошел и деликатно предупредил, чтобы была поосторожнее с этим своим седовласым другом. На моей памяти такие вот проходимцы даже на бабульках девяностолетних прямо у нас в больнице женились, чтобы их квартиры к рукам прибрать. Работников ЗАГСа привозили – и женилась. А уж девчонку неопытную обмануть вообще ничего не стоит. Я и Руслану сказал все, что думаю по этому поводу, а он только улыбается и говорит, что все в порядке. А что в порядке-то, что в порядке, когда Ножкин того и гляди в ящик сыграет, а Дарья останется одна с вполне приличным наследством?

Пока Оганезова наклонялась ко мне и шептала в ухо: «Ну, что я тебе говорила? Не одна я заметила, что этот Таганский тот еще проходимец!» – доктор Кушнир сердито продолжал:

– Хотя Руслан и сам хорош гусь.

– В каком смысле «хорош гусь?» – не поняла редактор Неля.

– Жена-то от Ножкина ушла, как только узнала о его проблемах со здоровьем, – пустился в объяснения врач. – А Руслан и сейчас вон голову женщинам морочит. Роман с медсестрой закрутить вздумал. И это с его-то диагнозом.

– Интересно для врача вы рассуждаете, – поддела его редакторша. – Такое впечатление, будто не особенно хотите, чтобы ваш пациент выздоровел.

– Не говорите ерунды, – отмахнулся доктор. – Просто Анна с утра до ночи только Ножкиным и занимается. То в палате у него сидит, то бегает по делам фирмы. Руслан выписал на Аню генеральную доверенность, она, можно сказать, теперь заправляет яхт-клубом. А работа в клинике, между прочим, стоит. Другие больные страдают. У нас на этаже кастелянша уволилась, так что сестра отделения должна еще и бельем заниматься. А какое тут белье, когда Аня лекарства не всегда успевает раздать? Ладно, давайте ближе к делу. Что вы от меня хотите услышать?

– Нам надо, чтобы вы поднялись в палату и представили вот эту вот девушку, – Неля кивнула в мою сторону, – как еще одну дочь Руслана Ножкина. От давнишней любви механика и поварихи Клавдии Перепелкиной. И чтобы больной, узнав, что у него снова появился донор, сразу же сообщил об этой радостной новости всем друзьям и близким.

– А что же этот господин? – усмехнулся доктор Кушнир, поглядывая на калининградского родственника Руслана. – Не хочет светиться? Боится, что какие-нибудь тайные недоброжелатели прикончат его так же, как Светлану?

– Вы правильно поняли нашу идею, – с достоинством ответила Наташка.

– А мне вы, значит, доверяете, – насмешливо протянул доктор Кушнир. – Мне, значит, не боитесь открыть истинное положение вещей.

Неожиданно он подался вперед, обвел нас всех интригующим взглядом и задушевно проговорил:

– А знаете ли вы, мои дорогие, что та самая медсестра Анна, у которой с Ножкиным страстный роман, – моя бывшая жена?

Видя, как загорелись пытливым огнем глаза оператора Пети, любитель дешевых эффектов откинулся на спинку стула, с удовольствием отхлебнул крепкий кофе из своей чашки и ровным голосом закончил:

– Откуда вы знаете, может, это я убил дочь Руслана, чтобы лишить Ножкина донора и таким вот хитроумным способом наказать соперника?

– Да ладно! – запанибратски откликнулась Оганезова, похрустывая суставами пальцев. – Будет вам наговаривать-то на себя! Я про вас, Глеб Мартынович, уже справочки навела. И выяснила, что с медсестрой Анной Голубевой вы развелись восемь лет назад, а теперь счастливо женаты на дочери заведующего вашим же отделением. В новом браке у вас родилось двое славных детишек – мальчик Федор и девочка Иришка. Вряд ли при таком раскладе вы станете рисковать благополучием своих малюток и убивать донора вашего пациента. Так что ревность тут совершенно ни при чем. Вы же не отказались лечить Руслана тогда, когда Ножкин на ваших глазах закрутил роман с Анной. Потому что больной – человек состоятельный, за лечение платит регулярно и, говорят, никогда не скупится на чаевые персоналу. А уж вам-то, должно быть, и подавно перепадают кругленькие суммы. Кстати, я узнавала. Именно Анна Голубева попросила вас наблюдать Руслана, потому что вы считаетесь лучшим специалистом в отделении. Анна Алексеевна разумная женщина и не стала бы рисковать жизнью близкого ей человека, если бы не была абсолютно уверена в том, что вы не причините ему вреда.

Само собой, я рассматривала версию вашего сговора с медсестрой Голубевой. Но и этот вариант не выдерживает никакой критики. По тем же самым причинам, что и мотив ревности. Вам есть, уважаемый, что терять. Кроме того, вы успешный человек, стремительно движетесь по карьерной лестнице, не сегодня завтра займете место вашего тестя и станете завотделением. Ну и зачем вам нужен этот Ножкин? Неужели вы пойдете на преступление ради не слишком-то рентабельного яхт-клуба, который, того и гляди, раздавят конкуренты?

Да и потом, вам вовсе не надо было душить несчастную Светлану шарфом, чтобы, как вы изволили выразиться, таким хитроумным способом наказать соперника. Достаточно было во время операции перерезать Руслану какую-нибудь важную артерию и списать все на врачебную ошибку. В самом крайнем случае лишились бы тринадцатой зарплаты. Что вы на меня так смотрите, разве я не права?

Заговорив про варианты убийства, Оганезова оседлала своего любимого конька, и теперь остановить ее могло разве что землетрясение, которое целиком и полностью разрушило бы здание второго корпуса и погребло бы под своими обломками расфантазировавшуюся сыщицу. Не остановил Наташку и тяжелый взгляд доктора Кушнира, нацеленный ей прямо в лоб.

– Кроме того, я узнавала, в момент убийства Кругловой вы были на плановой операции, так что роковой злодей из вас, любезный, ну никак не получается, – окончательно развенчала подруга образ врача-убийцы.

– Какие вы все-таки, журналисты, – оскорбился доктор Кушнир, продолжая сверлить мою подругу злыми глазами. – Ничем-то вас не проймешь.

Оганезова самодовольно хмыкнула и встала со стула.

– Ну что, идем в палату? – деловито уточнила она.

Все задвигали стульями, выбираясь из-за стола.

– Сначала заглянем к Ножкину, потом я возьму анализы у вашего протеже и дам свой окончательный ответ насчет возможного донорства, – подвел итог беседе строптивый врач.

И, обращаясь к брату больного, который, продолжая сидеть на своем месте, доставал из портфеля газету, вовсе не собираясь покидать уютный кафетерий, удивленно спросил:

– Вы что же, милейший, наверх даже не подниметесь? На брата не желаете посмотреть сквозь приоткрытую дверку? Неужели не тянет взглянуть на родного человека?

– Нет, знаете ли, не тянет, – холодно ответил Никита Сергеевич и уткнулся в «Аргументы и факты».

Все направились к выходу, и за столом остался только Ножкин-младший, с головой погрузившийся в интриги и хитросплетения политических игр.

– Нелька, ты чего наплела этому борову про оздоровление за счет телевидения? – напустился на редакторшу оператор Петя, лишь только мы отошли от столика.

– Учу тебя, учу… С людьми надо дружить, и будешь в шоколаде, – назидательно сказала Неля, подхватывая Петра под руку и устремляясь к двери. – Ко мне с утра подошла Маринка Жильцова и попросила найти какого-нибудь мелкого политика с имперскими амбициями. Желательно толстого и с мерзким характером. Им как раз такого типажа для передачи «Последний герой» не хватает. Когда я увидела Ножкина-младшего, я сразу поняла: он как раз тот, кто им нужен.

Петя с иронией посмотрел на свою спутницу, а она, хитро улыбаясь, продолжала:

– Заметь, не слукавила ни на йоту. Никита Сергеевич должен быть мне благодарен по гроб жизни. Океанический воздух, солнце Карибов, здоровая пища в условиях необитаемого острова и спортивные упражнения соревновательного характера ему гарантированы. А уж какая подбирается тусовка! Маринка не афишировала, но намекнула, что вроде бы едут Семенович и Фриске. Так что Ножкину-младшему там определенно должно понравиться.

Пока телевизионщики обсуждали, на первом или на втором совете племени выпрут калининградского политика из игры, наша процессия покинула кафе с черепаховым прудиком и неторопливо двинулась в фойе, чтобы загрузиться в лифт и подняться на пятый этаж. Я уже давно перебирала мелочь в кармане, мечтая, как улизну к киоску и куплю гематоген. Выражаясь словами героя Шукшина, деньги жгли мне ляжку. И я, отбившись от табунка под предводительством доктора Кушнира, незаметно для остальных свернула к ларьку с лекарствами.

Высыпав деньги на ладонь, я стала их пересчитывать, чтобы дать продавцу сразу без сдачи. Но не успела я отсчитать нужную сумму и встать в очередь, как от лифта на меня строевым шагом устремилась Оганезова, делая под очками страшные глаза и пронзительно крича:

– Валечка, детка! Куда ты опять запропастилась? Мы же все тебя ждем!

И, пребольно ухватив за плечо и отводя меня в сторону подальше от киоска, громовым шепотом принялась ругаться:

– Что, опять? Ты сюда, Гришечкина, не покупать пришла, а провоцировать преступника!

Я стала уже как-то привыкать к подобным высказываниям подруги, и с каждым разом они проходили для меня все легче и безболезненней. Ну, подумаешь, буду приманкой для убийцы. Но меня же спасут! Ведь никто не позволит ему довести до конца свое черное дело, не зря же Оганезова затаится за шкафом и будет меня стеречь пуще зеницы ока!

– Слышала, что доктор Кушнир сказал? Он тоже считает, что Таганский неспроста крутится возле Дарьи. Вот посмотришь, этот гад себя еще проявит! – горячо шептала мне в ухо Наташка, волоча меня к лифтам.

Но я ее не особенно слушала, потому что в этот самый момент заветный ларечек с гематогеном в последний раз мелькнул в поле моего зрения и исчез за углом. Я окинула тоскливым взглядом длиннющую очередь, загибающуюся к регистратуре, и поняла, что сегодня мне гематогенчика не едать.

* * *

В палате Руслана царило оживление. Сам больной высоко лежал на подушках и бодрился как мог. Это был добродушнейшего вида дядька в тельняшке и с простецкой физиономией кота Матроскина.

На стуле рядом с кроватью сидела хорошенькая кругленькая девочка-подросток в белой кофточке с трогательными короткими рукавчиками, с гладкой прической на прямой пробор, детской улыбкой, большими лучистыми глазами и пушистыми ресницами, лишь слегка тронутыми тушью. Она чистила апельсин и с увлечением верещала про математичку, которая на прошлом уроке алгебры по рассеянности напялила на себя две пары очков. Давясь от смеха, девчонка рассказывала, что одни окуляры у математички красовались на лбу, вторые училка водрузила на нос, строго поглядывая сквозь них на хихикающих учеников. Это и была та самая Даша, о которой я столько всего слышала в последнее время.

На подоконнике, взгромоздившись прямо на книжки про моторы и на журналы про яхты, восседал Иван Таганский. Я его признала сразу же, как только вошла в палату. Исполнитель жалостных песен с криминальным сюжетом и впрямь имел квадратную челюсть боксера-супертяжа, косую сажень в плечах и бронированный затылок, поросший густой седоватой щетиной. В принципе он ничем не отличался от своего портрета на обложке диска. Разве что нос не был расплющен о прут решетки и лицо не такое тоскливое, зато взгляд совсем уж разбойничий.

Рядом с Таганским стояла высокая худенькая женщина в медицинском халате. Под надвинутой на лоб белой шапочкой угадывалась копна тяжелых светлых волос, собранных в пучок. Одинокий локон выбился из прически и красиво вился вдоль лица, делая медсестру Анну похожей на рекламу шампуня «Нивея». Она хлопотала, прибираясь у кровати больного.

В углу палаты одиноко сидел мой старый знакомый Ефим Владимирович Круглов. Муж покойной Светланы вертел в руках горшочек с сучком и длинной веточкой, неестественно торчащей в сторону. Меня, перекрашенную в жгучую брюнетку, биохимик не узнал, зато заметно оживился, стоило лишь только доктору Кушниру войти в помещение.

– А вот смотрите, кого я к вам привел! – с интонациями конферансье провозгласил врач, жестом усаживая ринувшегося было к нему Круглова на место. – Прошу любить и жаловать, это Валечка, дочка нашего Руслана. Валечка приехала из Калининграда и привезла вам, Руслан Сергеевич, привет от Клавдии Перепелкиной.

Я сделала шаг вперед и остановилась в дверях. Больной приподнялся на подушках и изумленно впился в меня глазами.

– Да ну, не может быть, – недоверчиво прошептал он и помотал головой из стороны в сторону. – Это что же получается, Клавка тогда аборт-то так и не сделала? С ума сойти, у меня есть еще одна дочь!

Лицо его искривилось, подбородок заходил ходуном, и из глаз покатились крупные частые слезы.

– Руслан, вы, главное, не волнуйтесь, мы разыскали и Клавдию, и Валечку, – от двери зачастила Неля, опасаясь, как бы больного на радостях не хватил удар. – Они вас помнят и любят, так что вы ничего плохого не думайте. Никто на вас обиды не держит. Клавдия вышла замуж, обожает своего супруга-боцмана и вспоминает вас добрым словом. Видите, какая у вас девочка замечательная выросла!

В палате повисла звонкая тишина, только лампочка дневного света тихо гудела под потолком, предвидя свой скорый конец. Руслан отер лицо полотенцем, вымученно улыбнулся и чуть слышно прошептал:

– Ну, вылитая мать!

И тут же заинтересованно уточнил:

– Клавка-то с тобой не приехала?

Я отрицательно мотнула головой, а Руслан Ножкин, бросив виноватый взгляд на нахмурившуюся Анну, спросил нарочито веселым голосом:

– Ну, Валюшка, рассказывай, как жила все эти годы?

– Спасибо, хорошо, – великосветски ответила я и замолчала.

Больше вроде бы говорить нам было не о чем. И тогда на помощь пришел доктор Кушнир.

– Валя любезно согласилась выступить в качестве донора, – широко улыбнулся он заученной улыбкой. – Сегодня я беру анализы, а завтра, если все будет нормально, готовимся к операции.

– С анализами все не так просто, – встрепенулась медсестра. – Первая процедурная занята, там Анатолий Викторович берет пункцию Смирнову из двадцать восьмой палаты.

– Ничего страшного, Анечка, я вполне удовлетворюсь второй процедурной.

– А во вторую не попадешь, перед ней каталка с чистым бельем стоит, а грязное на полу горой навалено… – ответила Анна. – Кастелянши-то нет…

– Так идите и раздайте чистое белье больным, а грязное отвезите в прачечную, – распорядился врач. – А то вы, медсестры, заняты не пойми чем, а к своим обязанностям относитесь из рук вон плохо…

– Глеб Мартынович, значит, мой папка будет жить! – вдруг пронзительно закричала Дашка, с детской непосредственностью подскакивая со стула и кидаясь к врачу.

Глеб Мартынович, не ожидавший нападения, отшатнулся в сторону и сдавленно произнес, вырываясь из девичьих объятий:

– Надеюсь, что так. Во всяком случае, Дашенька, я сделаю все от меня зависящее. Руслан мужчина крепкий, лет пятьдесят еще протянет! Вот посмотришь, они с Анной тебе еще братиков и сестренок нарожают.

– Вот здорово! – подпрыгнула от радости девчонка и крутанулась на одной ноге, подбросив в воздух апельсин.

Изобретатель биоклея махнул из своего угла ладошкой, что, по-видимому, должно было изображать радость по поводу происходящего.

Рискуя в любой момент быть узнанной гениальным ученым, я решила, что миссию свою выполнила сполна и что будет лучше, если я подожду Наташку в холле первого этажа. Тем более что очередь в ларек, должно быть, уже рассосалась. Я дала задний ход, налетела на оператора Петю, который вовсю крутил камерой, выбирая самые выгодные ракурсы, и, окинув взглядом комнату, натолкнулась глазами на суровое лицо певца.

Бард продолжал сидеть на подоконнике и в общем веселье участия не принимал. То и дело он раздраженно приглаживал седой ежик на чугунной голове, молча сверля меня глазами, и взгляд его не предвещал ничего хорошего. Оганезову он отчего-то не замечал, словно это не он провел с моей подругой захватывающую ночь в привокзальном кафе. Может, Таганский искусно притворялся, а может, в момент их романтической встречи действительно был так пьян, что ничего толком не помнил.

– Я журналистка программы «Жди меня», – между тем соловьем заливалась Наташка, делая вид, что тоже не узнает Таганского, и в душе обижаясь на менестреля блатного шансона за явное невнимание к своей персоне. – Мы в редакции посовещались и решили, что жить Валентина будет пока у меня.

– Как это у вас, зачем у вас, у нее же семья есть! – принялась живо возражать медсестра Анна. – Валечка могла бы пожить у меня или вот хотя бы в больнице, мы бы ее к операции подготовили, правда, Глеб Мартынович?

Но врач так посмотрел на свою подчиненную, что она тут же прикусила язык.

– Валь, а может, домой? – с надеждой в голосе спросил повеселевший Руслан. – Ведь наша с Дашуткой квартира – это теперь и твой дом. Зачем тебе останавливаться у чужих людей?

– Правда, Валька, поехали к нам! – подхватила просьбу приемного отца Дарья Ножкина. Она скорчила уморительную гримаску и заговорщицки прошептала: – У меня припрятано полбутылки «Бейлиза», оторвемся по полной!

– Нет-нет, никаких домой, – категорично замахала руками Оганезова, небрежно бросая сумку на холодильник в углу крошечного предбанника и проходя в палату. – Только ко мне! У меня есть все условия для приема гостей. У меня двушка на Чистых Прудах. Спальня, а дальше по коридору – гостиная. Я могу Валентине постелить на раскладушке…

Наташка подмигнула мне и, скривив рот набок, одними губами произнесла:

– Скажи, что любишь спать на полу…

– Да нет, не надо на раскладушке, – включилась я в игру. – Я больше люблю спать на полу. В «Харперс базар» пишут, что для спины полезно.

– Вот и отлично. У меня есть дивный матрас, и Валечка чудесно расположится между столом и диваном… А в прихожей, – Наташка бросила испепеляющий взгляд в сторону окна, и Таганский, вздрогнув, перестал чистить зубочисткой ногти, – стоит такой здоровенный шкаф, что туда целый наряд милиции можно спрятать. Но мы, конечно, этого делать не будем, нам бояться некого…

Пока Оганезова распиналась про то, как она устроит меня на ночлег, максимально подробно объясняя, как найти ее комнату, которая якобы спальня, из своего угла поднялся изобретатель биоклея Ефим Владимирович и, ни с кем не попрощавшись, бочком-бочком вышел из палаты. За биохимиком Кругловым выплыла Анна, приветливо кивнув мне напоследок. Должно быть, медсестра отправилась выполнять распоряжение врача и разгребать подступы к второй процедурной. Я нашла момент подходящим, вышла в коридор следом за Анной Голубевой и осторожно прикрыла за собой дверь.

* * *

Ну вот, теперь я имею полное право спуститься в холл и купить себе наконец гематоген с бычком на этикетке. Я уверенно двинулась по коридору в сторону лифта и, проходя мимо холла, вдруг заметила, как что-то блеснуло под телевизором. Издалека послышалось громыхание каталки, но я не обратила на усиливавшийся звук должного внимания. Встав на четвереньки, я принялась вглядываться в темноту под телевизионной тумбочкой.

Монетка была там. Большая такая монетка, достоинством рублей в пять, никак не меньше. А может, даже юбилейный червонец! Я вытянула руку так далеко, как только могла, и подалась всем телом вперед, пытаясь дотянуться до находки. Но денежка лежала у самого плинтуса и все равно была вне зоны досягаемости.

Все ближе и ближе громыхали по линолеуму колеса каталки, я же корячилась перед телевизионной тумбочкой, что есть мочи силясь достать из-под нее монетку. Когда я поняла, что просто так до пяти, а может, даже десяти рублей мне не дотянуться и усилия мои тщетны, я просто-напросто улеглась на живот и по-пластунски вползла в темноту.

И вот, в тот самый момент, когда пальцы мои наконец-то коснулись вожделенной денежки, рядом со мной раздался сокрушительный грохот, хлопок, похожий на взрыв. Стеклянно-пластмассовые брызги разлетелись по полу.

Отряхивая стекла с головы и с лацканов пиджака, я выползла на свет божий и в недоумении огляделась по сторонам. Прямо передо мной лежала опрокинутая каталка, валялись куски разбитого телевизора вперемешку с рассыпанными по больничному коридору прямоугольниками крахмального белья, и над всей этой разрухой стояла бледная, как смерть, медсестра Анна.

– Валечка, ты в порядке? – чужим голосом спросила женщина и испуганно глянула на меня. – Прости меня, я не хотела… Ты как, цела?

– Да в общем-то цела. И, можно сказать, в порядке, если не считать, что вы мне только что чуть не разнесли голову телевизором, – задумчиво ответила я, стряхивая с волос мелкие кусочки пластмассы и напряженно размышляя, был ли это несчастный случай или меня и в самом деле пытались убить.

Из ближайших палат начали выглядывать любопытные лица больных, но, лишь только заметив разбитый телевизор и рассыпанное белье, тут же прятались обратно.

Не успела я прямо в лоб задать перепуганной женщине волнующий меня вопрос, как в другом конце коридора, как раз там, откуда прикатила каталка-убийца, раздался пронзительный крик доктора Кушнира:

– Вы что, совсем обалдели? Кто вам позволил заходить в процедурный кабинет? Зачем вы рылись в шкафу с препаратами? Что вы там искали?

Продолжая отряхиваться, я прищурилась, напряженно вглядываясь в приоткрытую дверь, кидавшую прямоугольный отблеск света на линолеум в самом конце коридора, и увидела, как Глеб Мартынович выволок за шкирку из процедурного кабинета биохимика Круглова. Только на этот раз ученый был без своего горшочка с торчащей из него палкой.

– Я тарой разжиться хотел, – слабо вырывался Ефим Владимирович из цепких рук доктора Кушнира. – Посуда мне нужна. Емкости для экспериментов. Я давно приметил, что у вас во второй процедурной банок от анализов мочи – целый шкаф, а мне и нужна-то всего пара-тройка баночек.

– Какие баночки, что вы несете? – шумел Глеб Мартынович, таща за собой шустро перебирающего ногами вдовца к лифту. – А в стерилизатор зачем лазили? Не отпирайтесь, я видел, там крышка сдвинута…

– Так за скальпелем. Уверяю вас, хорошо оточенный скальпель – это половина успеха! Войдите в положение! Как ученый ученого прошу! Ну что вам, скальпеля жалко? – давил на жалость Круглов. – Вы вникните только в суть эксперимента… – волочась по коридору, вдохновенно продолжал изобретатель биоклея. – Даны пять тараканов с отрезанными острозаточенным скальпелем лапками… И эти лапки я им верну на место! Практически Лесков! «Левша», может, читали? Само собой, подопытных надо рассадить по разным банкам, чтобы склейка ампутированных конечностей проходила без помех. А то, знаете ли, в это время года я наблюдаю в тараканах некоторую агрессивность поведения…

– Анна, что там у вас произошло?! – заметив обломки телевизора, опрокинутую каталку и разбросанное по коридору белье, закричал доктор Кушнир.

Врач выпустил из рук ветхий джинсовый воротник рубашки Круглова и со всех ног устремился к нам.

– Валя зачем-то залезла под тумбочку, а я не удержала каталку и наехала на телевизор… – лопотала бледная до синевы медсестра. – Телевизор опрокинулся и разбился, но Валентина, кажется, не пострадала…

– К твоему глубокому сожалению, не так ли? – прищурившись, злобно проговорил доктор Кушнир. – Что, понравилось заправлять яхт-клубом?

– Глеб, перестань! – Расширенными от ужаса глазами женщина смотрела на своего бывшего мужа. – Неужели ты мог подумать, что я специально…

– Нет, я должен был подумать, что ты случайно налетела в широченном коридоре на стоящий на отшибе телевизор, и как раз в тот самый момент, когда потенциальный донор этого твоего Ножкина сдуру залезла под телевизионную тумбочку… А может, это ты Свету Круглову того…

– Кто, я? Да ты сам Руслана терпеть не можешь…

Они стояли посреди коридора и переругивались, обвиняя друг друга во всех смертных грехах, но перепалку бывших супругов я слушала невнимательно. У меня было дело поинтереснее. Я смотрела, как ученый-экспериментатор, оставленный без внимания, пробирается в процедурный кабинет, как через несколько минут, воровато оглядываясь, выходит оттуда, пряча что-то под полой рубашки, и устремляется к пожарной лестнице, чтобы незамеченным скрыться из отделения.

Все то время, пока я вызывала лифт и спускалась на первый этаж, я размышляла над вопросом: «А так ли придурковат биохимик, как хочет казаться?» Вот если бы я пролистывала перед сном еще и журнал «Психолоджи», я бы, без всякого сомнения, смогла ответить на этот вопрос. Но теперь, не вооруженная в нужной мере должными знаниями, терялась в догадках. Кабина лифта уже спустилась на первый этаж, а я все еще не нашла ответа.

Вспомнив замечательную поговорку, что береженого бог бережет, на всякий случай я решила держаться от гения на некотором расстоянии и следить за ним только из-за угла, не приближаясь к биохимику ближе чем на два метра. Приободренная принятым решением, я вышла из лифта и порысила к облюбованному киоску.

Отстояв небольшую, но страшно медленную очередь, я вывалила на тарелку медяки, сгребла с прилавка гематоген и хотела уже пойти присесть на стульчик, чтобы в спокойной обстановке предаться разрыванию обертки и поеданию полезного лакомства. Но тут мимо меня пробежала знакомая фигура в коротковатых льняных штанах и ветхой рубахе из линялой джинсы. Да это же биохимик Круглов смывается из больницы!

Впопыхах у меня из рук выскочил батончик гематогена, но поднимать я его не стала – было некогда. Расталкивая посетителей, толпившихся у гардероба, я кинулась в погоню за изобретателем биоклея. Но напрасно я неслась, как неистовый сайгак. Стоило мне выскочить на улицу и посмотреть по сторонам, чтобы окончательно убедиться в том, что чокнутый профессор бесследно исчез. Может, скрылся в ближайшей подворотне, а может, укатил на поджидавшем его авто.

* * *

К пущему моему огорчению, исчез и гематоген, оставленный мною под стулом. Вот если бы та железная пуговица, из-за которой я чуть не лишилась головы, и вправду оказалась пятирублевой монеткой, я бы могла купить себе в утешение хотя бы пачку аскорбинки, а так вообще осталась без ничего… Пока я томилась от тоски нереализованных желаний, из лифта вышел Иван Таганский и целеустремленно направился ко мне. Поверх черной футболки он натянул пижонский летний плащ, длинные полы которого развевались за его спиной, и в этот момент походил на центуриона.

– Кудрявенькая, чего грустная? – с прямотой римского легионера спросил он.

Я подняла на барда полные слез глаза и тихо проговорила:

– Гематоген потеряла.

Не знаю, и чего Наташка взъелась на мужика? Вполне ничего себе МЧ. Плечи широченные, и лицо приятное. Как у Владимира Турчинского. И обхождение. Культурного человека сразу видно. Часы вон у него на руке какие. С ракетой. И крест серебряный на широкой груди в волосах запутался. Я перевела взгляд с груди Таганского на его горбатую переносицу и сделала окончательный вывод, что он, должно быть, милейший человек с отзывчивым сердцем, раз интересуется, отчего я грущу.

– На вот, – протянул мне плитку «Альпен гольда» милейший человек, порывшись в кармане плаща.

Как жаль, что он преступник! Если бы не это досадное обстоятельство, я бы непременно влюбилась в Ивана. Ну и что, что он имеет судимость? Зато он мужественный и сильный. Любимый ходил бы со мной в цирк, катал на каруселях и переносил бы меня через лужи, и все бы говорили обо мне: «Та девушка, которую носит на руках Иван Таганский».

– А сами что ж не едите? – переставая грустить по поводу пропажи, кокетливо улыбнулась я.

– Да зубы ни к черту, – вздохнул обладатель отзывчивого сердца и модного плаща. – Ну, будь…