Текст книги "Крепостной Пушкина 2 (СИ)"

Автор книги: Ираклий Берг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 19 страниц)

Глава 6

Степан. POV. Продолжение 5.

День не задался с самого утра. Для начала я больно ушиб мизинец правой ноги о ножку стола. Убедился заодно, что не гожусь в джентльмены. Затем порезался при бритье. Не сильно, но добавило раздражительности. Пролил кофе на деловое письмо, заодно и рубаху испачкал. Плюнул на все, расположился на диване и задумался, если можно так назвать хаотичное переплетение мыслей, что мелькали в голове хороводом, одна за одной, не давая толком ни за что зацепиться. И все тело словно зудело. Мрачность настроения искала выхода, но все-таки я понимал – в подобном состоянии самое лучшее не лезть никуда и ждать когда пройдёт. Так и лежал бревном едва не до обеда, пока не заявился всероссийский герой и не принялся докучать мне тошнотворными жалобами.

– Разве не этого вы хотели? Чем недовольны, Александр Сергеевич? Желания исполняются, радоваться надо.

– Видишь ли, Стёпа, представлялось мне это иначе.

– Человек почти всегда получает ровно то, что он хочет, – равнодушно пожал я плечами, – но редко так, как предварительно воображает.

– Да, я прекрасно помню, что ты у нас философ, и любишь повторяться как они.

Пушкину устроили овацию в театре. Поэт, видите ли, «не ожидал». Партер и ложи объединились в едином порыве, что само по себе редкость. Надежды на начало представления не оправдались. Актёры вышли всей труппой и со сцены добавили славословия в адрес героя.

– Актрисы с цветами стояли, Степан, с охапками. Где они их взяли сейчас? – от пережитого волнения он слегка заикался.

– Вам не понравилось?

– Не очень. Наталья была в восторге, впрочем.

– О! Вы были не один. Как я сразу не догадался. Видел ведь счет за платье… Вот почему вы не могли скоро уйти?

– Увы.

– Всегда говорил, что вы хороший муж.

– Иногда я сожалею об этом. Плохой бы сбежал под надуманным предлогом, оставив жену наедине со всем этим.

– Вы ошибаесь, плохой муж отправил бы жену домой, а сам остался.

– Что же мне делать?

– Ничего. Мирская слава быстротечна. И это пройдёт.

– Слова Соломона.

– Таки да.

– Тебе хорошо говорить, – недовольно возразил Пушкин, – а мне приходится сожалеть, что согласился на этот фарс. И нет, быстро не пройдёт. Александр Христофорович лично довёл, что иностранные награды уже в пути. Да и бог с ними, с наградами. Люди ведь верят. Не все, но верят. Отец в восторге переходящем в экзальтацию. Оду о спасении государя сочиняет. Матушка тоже… в ажитации. И я не знаю что хуже – когда глядят с затаённой насмешкой и завистью или с искренним почитанием? Нет, это омерзительно, брать на себя незаслуженное.

– Вы слишком честный человек, Александр Сергеевич. Для вас кажется неправильным то, что для большинства людей норма. Вспомните как Грибоедов красиво описал попойку с дракой и стрельбой. Чем всё закончилось?

– За третье августа мы брали батарею, ему дан с бантом, мне – на шею. – процитировал я нужные строки.

– Я – не они.

Здесь мой бывший барин был прав. Он человек особенный. А люди особенные только думают, что следуют каким-то «правильным» нормам и законам. На деле они всё совершают как хотят. Оттого мир к ним колюч, не оказывает должной (по их мнению) поддержки. Тем хуже для мира.

– Огонь вы прошли, Александр Сергеевич, воду, вероятно, тоже, пришло время для медных труб. Считайте это испытанием. Не ругайте себя.

– А кого мне ругать, как не себя?

– Один человек однажды задал вопрос: почему я? Ему ответили: почему вы? А почему мы? Почему вообще всё? Просто потому, что этот миг таков. – припомнил я удачную цитату из Воннегута.

– Не знал, что ты ещё и фаталист. – Пушкин нервно покривился, но задумался. И то хлеб.

– Мне ничего другого не остаётся как им быть, Александр Сергеевич. Стоик из меня слишком нетерпеливый. Послушайте доброго совета – отстранитесь. Кровь у вас горяча, я знаю. Но попытайтесь.

– Каким образом?

– Смотрите на всё так, словно со стороны. Как будто вы – не вы, а наблюдатель. В том числе и за самим собою. Что все происходящее – спектакль. И не только в театре, а везде. Роли расписаны, всяк их играет в меру таланта. Но всё это лишь игра.

– Весь мир театр?

– Именно. Не стал цитировать Уильяма нашего Шекспира, и так уже неудобно. Мысль же верна.

– Ты вновь говоришь загадками. Что неудобно? И как, тебе сия метода помогает?

– Да. За неимением лучшего, Александр Сергеевич. Жизнь – тлен.

– Что-то не очень на тебя похоже. – подозрительно прищурился Пушкин. – Кто ты таков и куда подевал моего Степана?

– О, нет. Я всё тот же, могу вас уверить. Иногда только…

– Что?

– Одолевает фатализм, как вы верно подметили.

– Тебе-то с чего хандрить? – поинтересовался Пушкин, для которого это были почти синонимы. – Только не вздумай уверять, что грустно от недостаточного признания заслуг. Во-первых, это тебе не свойственно, во-вторых, мне и так тошно. Упиться хочется и позабыть всё это, проснуться и узнать, что то был сон.

– Совсем наоборот, Александр Сергеевич. Мне грустно оттого, что заслуги мои переоценены. И говорю не об известном вам событии, а в целом. Вообще. И сам хорош я, нечего сказать. Знаете о чем я думал перед тем как вы пришли?

– Нет, о чем же? Как получить княжеский титул?

– Почти угадали. Что нужно скорее искать вам дом. Что нужно оформить кучу бумаг, на ювелирную мастерскую, на оружейную, на трактир. Вы не знаете, но вы купили трактир, Александр Сергеевич. Что нужно готовить сюрпризы для царя-батюшки и царицы-матушки. На кону стоит…вам покамест лучше не знать. Что близок выход нового номера нашего журнала, что покупка типографии осложняется из-за жадности и неторопливости доброго её владельца. Что за всеми нужен глаз да глаз. Что желающих занять денег и напоить горькой все больше. Что… В итоге мне надоело перечислять и я принял истинно мужское решение.

– Какое же? – полюбопытствовал поэт.

– Позавтракал остатками ужина и лёг на диван.

Пушкин невольно рассмеялся.

– Совсем забыл поблагодарить тебя за вино.

– Не за что.

– Нет, правда. Два ящика шампанского в начале весны. Мог обойтись и одним. Ты ведь любишь рассуждать об экономии.

– Экономия должна быть экономной. Но разве два ящика – это много?

Апатия испарилась, словно и не было её. У Пушкина какой-то дар приводить меня в чувство.

– Даже если ты сумел купить их по старой цене, то двенадцать франков за бутылку составят двести восемьдесят восемь за две дюжины. Рауль, бескорыстный Рауль продаёт по двадцати. Я взял себе две. Бутылки. Видишь – я тоже умею считать и не столь расточителен как думают некоторые.

– Вы его пили, Александр Сергеевич?

– Что, вино? Конечно.

– Из загадочных ящиков, имею ввиду?

– Нет, зачем? Я ведь сказал…Подожди, ты хочешь сказать…?

– Не хочу, а уже сказал, ваше высокородие. «Не за что» означало, что я не отправлял вам никакого вина, господин статский советник.

– Как не отправлял⁈

– Никак не отправлял. Это чья-то шутка, Александр Сергеевич, и хорошо если шутка. Но смысла в ней я не вижу. Вино необходимо проверить. Вдруг там яд. Или слабительное. Или простая вода. Уксус. Серная кислота.

– Степан, ты хорошо себя чувствуешь?

– Гораздо лучше, чем до вашего прихода. Чем вас смущают мои варианты? Всего лишь перебираю версии. Знаете, а поедемте к вам, да сами посмотрим?

Я предпочёл бы, чтобы непонятное вино Пушкин переслал ко мне, но видя как бледнеет от гнева Сергеевич, решил возглавить процесс. Мало ли чего выкинет порывистый и горячий поэт. Потому мы отправились к Пушкиным.

Весь путь занимался минут десять, не более того, но этого времени мне хватило, чтобы понять причину своего странного состояния. Подобно всем недовольным, я хотел большего, чем мог себе позволить. Это бесило и подталкивало к срыву. Жизнь в этом времени была чем-то похожа на ссылку, то есть полна ограничений. Местным хорошо, они не знают многого из того, что знал я. К чему привык. Хотелось тупо посмотреть телевизор. Услышать знакомые голоса, переключать каналы. Залипнуть в интернете на пару суток. Баночного пива, «сникерсов», «рафаэлло» и фанту. Всё это я не любил и практически не употреблял, но вот захотелось и всё тут. Прокатиться на машине с нормальной скоростью, подышать воздухом с парами бензина, сменить одежду на нормальную. Сбросить сапоги и выбрать кроссовки. Шампуней и мыла. Зубную пасту. Включить свой плей-лист часов на двенадцать. И людей. Это главное. Людей моей эпохи, с которыми не нужно бояться сболтнуть лишнее слово. Говорить с ними, говорить, говорить о всякой ерунде вроде футбола или вечного повышения цен, о новых фильмах, книгах, работе. Я был согласен даже слушать бред как поссорилась Ольга Б. С Викторией Б. и все вместе они поссорились с прочими Б. по поводу чей крокодил краше. Хотелось в цирк и зоопарк, в пабы и торговые центры. Прыгнуть с парашютом, нырнуть с аквалангом, пострелять по банкам из полуавтоматического. Мороженого и сигарет. Целофановых пакетов и футболок с принтами. Хотелось всего и сразу. Вероятно, я банально устал, а отдых подразумевает тот или иной комфорт, чего здесь получить я не мог настолько, насколько необходимо.

«Ничего, – сказал я себе, – это временная слабость. Пройдёт. Человек ко всему привыкает и живёт в любых условиях. Нечего ныть и жаловаться. Могло быть много хуже. Хоть в мужика попал, а не Наталью Гончарову, например. Во была бы ситуация. Или в собаку. Или просто умер. Нельзя раскисать.»

– Жениться тебе надо, сын Афанасиевич.

– Вы сговорились, Александр Сергеевич?

– С кем? Ничуть. По тебе всё видно, я все-таки разбираюсь в людях. Тоскуешь. Это, Стёпушка, оттого, что жены у тебя нет.

– Вам виднее. – вежливо заметил я.

– И не возьмёшь ведь крестьянку, ясное дело. Куда такому молодцу баба деревенская. Тебе подавай нечто особенное. Да, задачка.

Я так же вежливо промолчал. Приехав и поднявшись в квартиру Пушкиных, мы увидели что-то напоминающее растревоженный улей. Прислуга, чья численность утроилась по сравнению с осенью, изо всех сил изображала бурную деятельность. Всё эти Марфы и Параши с Иванами хлопотливо носили мебель, картины, вазы, мыли полы, покрикивали друг на друга, толкались.

– Готовитесь к параду, Александр Сергеевич? Командовать которым будете вы?

– Да, что-то в этом роде. – с нотками смущения отозвался Пушкин.

Наталья Николаевна встретила нас с присущим ей жизнелюбием. Каким-то образом она прекрасно ориентировалась в творившемся кругом хаосе, твёрдо указывая что и куда нести, что кому делать и выглядела очень довольной. Решив, что от добра добра не ищут, мы прошли в кабинет Пушкина. Там он показал мне записку, полученную вместе с шампанским.

– Это не мой почерк, – вынес я вердикт, хорошенько рассмотрев бумагу, – и стилистика не моя. Странно, что такой человек как вы не понял это сразу.

– Да, текст показался странным.

– Только показался? «Уважаемый Герой России и Спаситель Императора, ваш ничтожный холоп спешит сложить к вашим ногам это презренное вино, дабы вы имели достойную вас возможность напоить им тех кто покажется вам достоин поздравить вас с повышением», – прочёл я начало вслух. – какое-то издевательство, а не письмо.

– Гхм.

– Нет, действительно черт знает что. Как вы могли допустить, что подобное могло выйти из-под моего пера?

Пушкин смутился ещё больше.

– Не обижайся, Степан.

– Не обижаюсь, просто недоумеваю. Как?

– Подумал, что ты так шутишь, – развёл руками поэт, – разве это невозможно? Ты ведь все время шутишь, Степан, отчего бы и не подумать?

– Бумага плохая. Дешёвая. Нет, я не мог послать вам такое, Александр Сергеевич. Никак не мог. Но кто же тогда? Позволите осмотреть вино?

Пришлось Пушкину оторвать двух «дармоедов» лакеев от их бурной деятельности, и вот уже через несколько минут они внесли ящики.

– Знаете, господин статский советник, это не шампанское. Этикетки приклеены криво и плохо.

– Вижу.

– Я не знаток игристых вин, как и вин в целом, но, что в шампанском не должно быть осадка – знаю. А в этих бутылках он есть.

– И это верно, Степан.

– Так как же вы могли подумать, что…

– Потому и зашёл к тебе, – развёл руками поэт, – сказать, что шутка неудачная. Но если это не ты, тогда не знаю. Как проверить вино на яд?

– Вы все-таки допускаете?

– Странно как-то. Если это шутка, то наивная. Ни один человек из общества не признает в этом напитке шампанское уже по внешнему виду.

– Давайте рассуждать логически. – предложил я. – Допустим, что некто вздумал пошутить. По каким-то ему известным причинам, он решает прикрыться мною. Этот некто плохо знает меня, вернее, не знает вовсе. Но слышал. Или видел, но в состоянии когда я не смог произвести достаточно комплиментарное впечатление. В глазах этого некто, я – возомнивший о себе холоп. Не ухмыляйтесь, Александр Сергеевич, именно так. Этим можно объяснить странности. Мужик изображающий из себя человека благородного – смешон, или должен быть смешон. Вчера водку из корыта хлестал, а сегодня вина ему подавай, да подороже. Ему и подали. Продали бурду под видом элитного вина. Дурак и не заметил.

– Предположим. Что из этого следует?

– Могу только догадываться. Записка, столь странная, видимо тоже несёт собою роль элемента подтверждения того, что писана холопской рукой. На что рассчитывал отправитель, вот в чем вопрос.

– Каковы твои версии?

– Их много, ваше высокородие. Основных четыре. Мне их озвучить?

– Разумеется!

– Извольте. Первая. Отправитель человек благородный, избыточно благородный, я бы сказал. Отчего он допустил столько промахов. Но цель его – шутка. Возможно, злая шутка. Вы примете за чистую монету и вспылите. Не успели дать человеку свободу, как он вздумал потешаться над вами! Посади свинью за стол, она и ноги на стол.

– Но этот холоп о себе возомнивший, говоря твоими словами, старался в меру сил. За что же на него серчать?

– Пусть. Но если нашему таинственному отправителю известно больше? Он явно не беден, судя по бутылкам и упаковке. Они оригинальные. Что если он рассчитывал на вашу мысль о зависти. Что вы решите, будто я съедаем жадностью и злобой к вашим…хмм… подвигам. И тогда это уже не шутка, а вторая версия. Покушение на убийство. Да-да, дорогой Александр Сергеевич, убийство, которое легко свалить на меня. Мы с вами Моцарт и Сальери нижегородского разлива. Трагедия и фарс в одном бокале.

– В тебе гибнет драматург, Стёпушка.

– Я реалист. С каких это пор вы решили, что покушений на вас больше не будет? Здесь идеальное прикрытие. Охамевший мужик травит барина. Можно сочинить пьесу и продавать её за деньги.

– Каким образом? Я ведь сразу увижу, что это не шампанское.

– Но вы могли попробовать их любопытства. Допустим, вы не рассердился, а рассмеялись. И вам стало интересно, чем же подменили вино. Для полноты анекдота это стоит знать. И вот вы открываете и пробуете. И умираете в страшных мучениях. Прошу простить, но вы сами назвали меня драматургом, значит погибнете не сразу, а на руках безутешных друзей и родных. Скандал на всю Россию!

– Каков третий вариант? – Пушкин мрачнел все сильнее, видно было, что он сам тревожится всерьёз.

– Это послал действительно мужик. Или купец. Из моих конкурентов и завистников.

– Ну уж!

– Вы зря недооцениваете изобретательность податного сословия. Сказать вам правду – она очень коварна. Вам покажется глупым, но вполне может статься, что целью удара являетесь не вы, а я. А вы – подвернувшаяся удобная жертва. Здесь, правда, неясно, что именно в бутылках. В любом случае проверить их содержимое необходимо.

– Хорошо. Дальше.

– Что – дальше?

– Ты говорил, что имеешь четыре версии, но озвучил только три.

– А, ну да. Четвёртая заключается в том, что это действительно отправил я. Зачем – не могу сказать, ведь если я это всё задумал, то каков же резон выдавать самого себя?

– Степан!!

– И не надейтесь, ваше высокородие. Не признаюсь. Одно скажу – в вашем случае там точно не яд.

– Странно, что нет пятого варианта, в котором я сам себе отправил эти бутылки.

– Хм. Не подумал о таком. Вы нашли пятый вариант, господин статский советник. Но зачем вам это было нужно?

Пушкин безнадёжно махнул рукой в мою сторону и погрузился в раздумья. Я же чувствовал себя очень бодро. Утренней мерзости как не бывало. Интересно, что бы сказал и сделал Александр, знай он, что такой же ящик, с немного измененным содержимым, движется на юг, имея конечным адресатом дедушку Натальи Николаевны? Ничего хорошего не скажет и не сделает. А мне казалось, что жребий брошен и Рубикон перейден. Апачи вышли на тропу войны. По сути, так оно и было.

Глава 7

Степан. POV. Продолжение 6.

Столько похорон, сколько я видел за эти несколько лет, не могло не оказать существенного воздействия на моё мировоззрение.

В Кистенёвке, с населением немного превышающем тысячу-полторы христиан обоего пола, за неполные три года скончалось свыше семисот человек. Подавляющая часть из них – дети, совсем маленькие. Родилось за тот же период не меньше, даже немного больше. Сводная картина наблюдалась во всех окрестных сёлах и деревнях, как и по всей Нижегородской губернии целиком.

Книжные определения, такие как младенческая смертность, фертильность женщин, убыль или рост населения в изучаемый период, не дадут должного представления даже для людей не жалующихся на недостаток воображения. Это было нужно увидеть.

Например то, что в селе приблизительно четыреста женщин, считаемых от только что вышедших замуж и до немногих глубоких старух. Что большинство из них постоянно беременны. Никогда не видел столько женщин в положении одновременно. Что рождается в год около двухсот пятидесяти младенцев, не считая тех кого не удалось доносить. Что сто из этих детей не доживёт до года. Что ещё сто детей за год умрёт из тех кто постарше. Отсутствие антибиотиков, детские болезни, смутное представление о гигиене (с медицинской точки зрения), сам образ жизни, всё это собирало свою жатву.

Пугало ли это? Меня – да, их – нет. В селе не было ни одной женщины, которая хотя бы раз в жизни не «заспала» младенца. Так говорили, не проверял. Выражение это означало то, что пришедшая с тяжёлой, очень тяжёлой работы мать крепко засыпала, и во сне нечаяно душила своим весом младенца. Правда или нет – не знаю, но что редкостью не являлось – пришлось поверить.

Как относились ко всему этому? Огорчались, конечно. Похоронить младенца – три копейки. Тех кто старше – десять копеек. Гробик сколотить. Взрослым попроще, для них гробы почти всегда были наготове, кроме совсем бедняков. У меня бабушка больше двадцати лет упорно откладывала деньги себе на похороны, я только посмеивался. Здесь – делали себе гробы заранее, засыпали зерном и ставили на чердак. Бельё приготовляли. Удобно. Отдал человек Богу душу, а уже всё готово. Обмыть, отпеть, оплакать, обрядить, положить два пятака на глаза (даже слепым), положить ещё сколько-то денег в гроб (да-да, пойдут в оплату за проход в иной мир, атавизм язычества), закопать. После – помянуть. Вот и всё. Бабы ещё нарожают, прямо вот сейчас.

Вся жизнь крестьян представляла собой калейдоскоп из бесконечных рождений и похорон. Это касалось не только людей, а и скота, урожая. Все рождалось и умирало постоянно, одновременно и циклично и перемежая одно с другим. Рассвет – жизнь, человек проснулся. Закат – смерть, человек уснул. И так всегда.

Люди при этом были очень добрые, в моем понимании. Убийство – тяжелейший грех, и пойти на такое… для большинства – немыслимо. Не считать же убийством избиение до смерти конокрадов или подобных им негодяев? Да, бывало что и помирал кто от последствий бытовых побоев, чаще жёны или те же дети, но то от последствий. А как иначе учить?

Насилия было много, чрезвычайно много. Но и оно определялось укладом. Невозможно держать хозяйство в порядке без весьма строгой внутрисемейной дисциплины. Отсюда затрещины, щипки, ложка в лоб, порка, кулак отеческий. Насилие со стороны барина, сбор оброка старостами тот же, непременно сопровождаемый битьем, было не самой большой частью от получаемых ежегодно, ежемесячно, еженедельно и ежедневно колотушек в своей среде. Дедовщина.

Детей любили, разумеется. Ребёнок для крестьянина – Божье благословение и точка опоры в жизни земной. Чем больше этих точек опоры, тем устойчивее положение. Не умер в первые месяца три – окрестили, дали имя. Дожил до способности бегать – можно начинать приставлять к делу. Лет с шести уже полусерьезно.

Неурожаи и следующие за ними болезни, пожары, выплаты государству и помещику, падёж скота, всё умудрялись переживать эти люди. В итоге получался тип человека невероятной устойчивости, каким бы замшелым доходягой с виду он не казался. Непосредственно в Болдинском имении, где с урожая прокормиться было невозможно и процветало отходничество, народ, ко всему прочему, и любознательностью отличался. До разумных пределов. Для них вся жизнь являлась бесконечной борьбой за существование, не больше и не меньше. Плохой год мог легко пустить по миру успешную доселе семью, а то и отправить её на погост. Я стал (мне казалось) многое понимать. Отчего крестьяне так не любят новшества? А оттого. Отчего многие люди не любят когда им советуют работать иначе прямо в процессе их напряжённой работы? А если работа не просто напряжённая, а от неё зависит буквально ваша жизнь и жизнь ваших детей? Представьте, вы из сил выбиваетесь, на жилах тянете, и тут советчик непрошенный, который знает как надо, а вы и ваши предки – дураки. В принципе ясно. Вот мужик, у него было десять-пятнадцать братьев и сестёр, осталось двое-трое; детей жена родила тоже с десяток и сейчас носит, четверо ушли к Богу в младенчестве, ещё трое до десяти лет, старшего против закона забрали в рекруты, считай как мертвый, есть ещё сын и дочь. Платить надо подати. Любопытно, но против самого этого факта никто не возражал, не нравилось что очень много берут. Крестьянин ведь даже натуральную часть оброка переводил мысленно не в деньги, а наоборот, деньги перекладывал на пуды ржи и ячменя, считая сколько бы досталось семье без этой ноши. А так – никаких протестов. Коли есть Бог на небе, то должен быть и Царь на земле. Царю нужно войско, от бусурман отбиваться. Бусурмане хотят народ веры лишить и церкви святые разрушить, чтобы никто православный в рай не попал. Сам слышал. Для войска нужны бояре. Перед другими странами в грязь не падать. Для того и берут деньги. Всё логично и понятно. Да и некогда особо вникать, приданое собирать дочери надо. Сыну хозяйство передать. Расскажите такому человеку о производстве средств производства и добавочной стоимости продукта. Ну-ну. Недаром социалисты так обрадовались появлению рабочего класса. Рабочий, даром что вчерашний крестьянин, совершенно другой человек. Другая жизнь – другие люди. А эти… однажды я представил, что будет если сказать кистеневцам о праве детей на самоопределение. Какого они, дети, пола, например. Мальчики или девочки. Согнуло тогда от смеха, но осмелься я на эксперимент и мне бы стало совсем не смешно.

При всем этом и радостей было немало. Взять те же свадьбы, что играли иногда по десятку за раз. В общем и целом не сказал бы, что вся жизнь их безнадежна и безрадостна. Трудно – да, очень. Уныния не было. Часто видел как идут и поют что-то весёлое. Тоже своего рода элемент естественного отбора, склонные к печали жили явно похуже.

Дворяне не имели никаких особых преимуществ в вопросе смертности. Немногим лучше, но и то как смотреть. Основная масса дворянства, то есть людей бедных с «благородной» точки зрения, их не имела вовсе. Преимущество в питании давало бонус, конечно. Не слишком значительный. Высшая знать, небольшой замкнутый мирок со своими законами, отправлялась на тот свет столь же исправно.

* * *

Решение о рейдерском захвате Полотняного Завода Гончаровых вызревало давно. Уникальное производство с громадными возможностями манило тем, что прозябало в беспорядке, ожидая хозяина. Подобраться к нему я планировал через Пушкина, то есть через Наталью. И её брата, наследника майората. Формально всё осталось бы в их собственности, а на деле… Нужен был царь и его одобрение, на что теперь я вполне мог расчитывать. От себя требовалось создать ситуацию при которой всё сложится «само собою», а я ещё посопротивляюсь для вида.

Странно или нет, но решение о ликвидации, то есть убийстве Николая Афанасиевича Гончарова, далось мне с пугающей лёгкостью. Без философских рассуждений о том, что «все умрут», или уже умерли ко времени «моего» будущего. А как-то вот…насмотрелся. Проникся. Если современникам всё было нормально, то мне – нет. Защитная реакция психики вела к холодной логике не церемониться. Совесть – лучший адвокат, и этот бесподобный юрист говорил мне, что раз уж «местные» относятся к себе и другим столь сурово, то мне тем более не стоит переживать.

Однажды один профессор, историк, рассказал нам на лекции интересную мысль, что государство полностью меняется за четверть века, какая бы преемственность не была. Прошло двадцать пять лет – все изменилось. Названия могут остаться те же, пусть и правитель останется прежним, но страна меняется. Это уже другая страна. Задумался. Что-то было в этом утверждении. Стал смотреть. Россия с 1800 года и по 1825 сильно изменилась? Внешне – нет, а внутренне? Пожалуй, что и да, хотя не был уверен. А Россия с 1825 по 1850? Тоже не очень, если не копнуть. Копнешь – совсем иное уже, верно. Ну а дальше страна пустилась в галоп. 1850 и 1875 – разные государства. 1875 и 1900 – тем более. 1900 и 1925 – нечего и говорить. 1925 и 1950 – разные планеты. 1950 и 1975? А 1975 и 2000 год? А дальше? То-то и оно.

– Простите, профессор, – не удержался тогда от вопроса, – наверняка вы слышали фразу, дескать «в России ничего не меняется»? Как вы её оцениваете и как к ней относитесь?

– Хороший вопрос. – седеющий англофил снял и протер очки. – Это и правда и нет. Но правды больше. Меняются условия, правила, информация, образование, еда, музыка, одежда и прочее. Меняются взгляды на то что приемлимо и что нет. Прадед веровал в Бога, царя считал помазанником, крестьян – смердами. Его внук верил довольно условно, царь для него уже человек из публики. Внук внука вырос атеистом, а на государей прошлого плевать хотел. Собрать их вместе, гипотетически, и покажется, что это совершенно разные люди из разных миров. Законы и нормы меняются, причём закон всегда в положении отстающего и догоняющего. Что же остаётся неизменным? Стартовая позиция. Каждый из них пришёл в мир не зная совершенно ничего. В процессе взросления, каждому из них объясняли как все устроено и какие правила существуют на текущее время. И всякий из них встраивался в окружающий мир. И с вами, молодые люди, все совершенно аналогично. На этом пути человек проходит несколько этапов, связанных, в том числе, с физиологией. Детство, переходный возраст, юношеский максимализм, взрослость, зрелость, мудрость. Не все, конечно, даже скажу, что многие и до взрослости не добираются. Но все стараются устроиться поудобнее в социуме, так определила природа. Детали у каждого свои. Вы должны понимать, что мировоззрение – это не только как вы смотрите на окружающий мир, и как его воспринимаете, но и то как окружающий мир смотрит на вас. Мир зрит. И это неизменно всегда. Понятно?

Аудитория подтвердила, что ей всё понятно. Мне ничего не оставалось кроме как признаться в том, что дурак, но я ничего не понял. Что в России не меняется то? Профессор мило улыбнулся и задал этот вопрос в качестве добавки к домашнему заданию, пообещав спросить после, но не спросил. Наблюдалось за ним такое. Наговорит «умного», а ты потом голову ломай, это твой мозг не варит, или он сам ничего не знает?

* * *

Императрица сдержала слово, прислав приглашение на следующее чаепитие. Что же – я был готов.

К огромному моему сожалению, от подарков, что подобрал Прошка, пришлось оказаться. Они были уникальны, бесподобны, прекрасны. Парень превзошёл самого себя, перевернул в три дня весь Петербург, уверен в этом. Я смотрел на кандидатов в подарки и балдел.

Он нашёл два больших, по пояс взрослому человеку, кукольных домика. С какой-то дьявольской детализацией. Барби и Кен, существуй эти куклы в это время, вышли бы вон и пошли на Мойку топиться со всеми своими «домами». Здесь стояли подлинные шедевры. Вот вам и «время отсталых технологий». Может и так, но ручная работа настоящих мастеров тут феноменальна.

Семь (семь!) красивейших музыкальных шкатулок, которые и в руки брать опасаешься. Шагающая кукла! Она действительно шагала, я рот открыл от удивления. Тогда такое уже было? Выходит, что да.

Добили меня ещё две куклы, одна в виде девочки, вторая в виде мальчика. В каждой механизм. Девочка вышивала, кукла делала подобие стежков! Мальчик играл на скрипке. В самом деле играл. В памяти выскочило слово «автоматоны». Краем уха слышал о таких и забыл. Даже завидно стало, когда вспомнил свои пластмассово-железные игрушки.

Прошка заметил произведенное впечатление и скромно сиял. Молодец, действительно молодец. Но дарить их нельзя. Если стоимость подарков ещё можно списать на привычное «что взять с мужика», поскольку дорогие подарки в данном случае вообще неприличны по этикету, то вот откуда они… Это вопрос. Вероятность того, что хотя бы что-то здесь из имущества добытого в Английский погром была чересчур высока. Вещи уникальны, штучные, установить владельцев будет не сложно, а по закону подлости они объявятся непременно. Нет, исключено. Если такое вдруг произойдёт, то лучше сразу императору на параде мундир помоями облить, эффект тот же.

– Это вэрна дипламатычэски, но нэвэрна палытычески. – вынужденно огорчил я Прошку, раскуривая трубочку. – Купи, парень, изюма и сливок.

Лукошко с выпечкой – вот и всё, что я взял с собой во дворец. Булок с изюмом ещё не знали, сделать их оказалось легко. По рецептуре Гиляровского: «и высылал Филиппов изюм в тесто», как-то так. Попробовал – вкусно. И торт «Наполеон» опередил своё время. Что ни говори, а плагиат – страшная штука. Заварной крем готовить я умел, ничего сложного. Пока торт настаивался, обдумывал название. «Пушкин»? Жалко Александра Сергеевича. «Николай»? Да как угодно можно, хоть «Владимир Мономах», хоть «Степаном» окрести.

Николай, кстати, который император, а не торт, на то чаепитие не пришёл. Отсутствовал. Вместо него сидел один из генерал-адьютантов свиты, для приличия. Не глуп государь, не прост. Сам меня рассмотрел, да жене на обследование предоставил. Ты женщина, сердцем чуешь, вот и скажешь свое мнение, а мне недосуг. Заодно и остальным показал, мол, я что, я ничего, всё она. Даже без булок остался, все дети съели.

Выпечка царевнам понравилась. Я немного балагурил, предельно аккуратно, впрочем, и нечаяно назвал торт «Потёмкин».