Текст книги "Крепостной Пушкина 2 (СИ)"

Автор книги: Ираклий Берг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 19 страниц)

И вот такой неожиданный дар. Цены огромной. Три тысячи душ! Это всего тысяч семь или восемь с бабами и малолетками. Солидно. С уже имеющимися душами выйдет… Пушкин попадёт в сотню самых богатых помещиков России, вот что выйдет. Зачем это Николаю? Ещё и друзей поэта против него ополчить? Даром, что многие из них куда богаче Александра Сергеевича, но им в наследство досталось, а не с царских рук! Совсем другое, и не спрашивайте меня чем. Они же, люди прекраснодушные, любители порассуждать как избавить мужика от крепостной зависимости, не делали практически ничего для имеющихся в их распоряжении. И прекраснодушие это непременно ополчится на Пушкина, посмей тот взять себе «новых рабов». Мне ли не знать людей? Зависть закроет глаза многим. Три тысячи душ! Это самое меньшее по пятьсот рублей за душу, того полтора миллиона. А стоимость имений приблизительно считается как «умножь стоимость душ вдвое», итого три миллиона. Смех смехом, но и правда золотой дождь пролился на вас, Александр Сергеевич.

– И все-таки откажитесь. Государь вам сам на то намекает.

– Как так, Степан?

– Рента.

– Что – рента?

– Несоответствие. С одной стороны. С другой стороны – намёк. И не только вам. Это ведь очевидно. Вы только успокойтесь и подумайте.

– Говори.

– Зачем награждать вас рентой? Доход. Но к чему тогда столь крупное пожалование людьми? Один оброк с этих душ вдвое превысит ренту. А то и втрое. Да можно закладывать души, сами знаете. Мне кажется, император желает, чтобы вы показали пример.

– Какой именно?

– Примите дар. Ваша правда в том, что отказывать невежливо. Но сразу, не откладывая, переведите их всех в вольные хлебопашцы.

Пушкин задумался. Я тоже. Разгадать замысел царя следовало быстро и без промаха. На государя оказывалось давление с двух сторон, одни желали возвращения практики крупных раздач, другие требовали крестьянам свободы. Первые были сильнее, вторые преобладали в том, что зовётся «мнением света». Что почти никто при этом не стремился подать пример их не беспокоило. Возможно, в свете последних событий, вопрос был поднят вновь, причём со стороны сторонников «старины». Ещё бы. Они поддержали императора, им хочется даров. Ордена – это прекрасно, но мало. Как ответить им государю? Возможно, Пушкин пришёлся ещё и по данному соображению. Как пример. Так пусть и подаст пример. Взять – взял, да в вольные и отпустил. С землёй. За выкуп, что по сути та же рента ежегодная. Если дело обстоит таким образом, то царь ещё более непрост, чем я думал.

– Знаешь, а ты прав. – Пушкин вышел из задумчивости, вновь обретая так идущий ему счастливый вид. – Так я и поступлю.

Наконец он ушёл к своим. Да, счастливый человек это особое состояние духа. Рад за него. Может напишет что-нибудь великое. Бог в помощь. Мне же пора самому готовиться к аудиенции. Разговор обещает быть трудным.

Глава 3

Степан. POV. Продолжение 2.

Высок государь, но ещё при первой нашей встрече я отметил, что никаких двух метров в нем нет. Не выше он Петра Великого, метр девяносто максимум. Грудь колесом, глядит не моргая, усы закручены. Руки в перчатках. И не скажешь, что бравый вид даётся ему с трудом. Выдержка и сила воли что надо. Но что-то смущает. Вроде и хорош облик, но…

Царь встретил приветливо, ласково. Я вдруг не знал что говорить, как ни смешно. Всё обдумал, а о приветствии позабыл. «Ваше императорское величество, крестьянин Степан по вашему вызову явился»? Плохо звучит. Поклониться, это само собой. В пояс, касаясь рукой лакированного пола. А дальше что? Молчать невежливо. Сразу на «ты», как положено обращаться к царю крестьянам? Он ведь наш батюшка, а мы сиротки его.

– Ну здравствуй, шельма.

Вот спасибо, государь, выручил! Теперь и мне рот открыть можно.

– Никак нет, ваше царское величество. Степан сын Афанасиевич по вашему велению явился.

– Да как не шельма, когда бороду сбрил? Ты, Степан, кто? Крестьянин. Как же без бороды?

– Крестьянин значит христианин, государь. Борода не обязательна для веры и службы.

Николай вздохнул. Понимаю. Бедняга.

– Трудно быть царем, государь?

– Что? Что⁈ – его взгляд перестал быть добрым.

– Могу лишь догадываться какую только околесицу не пришлось тебе, батюшка царь, выслушать за эти дни. А что поделать? Нельзя перед тобой дураком выглядеть, вот и стараются люди как могут, а получается наоборот. Всё от усердия. Прости их.

– Ты меня спас, Степан. От смерти отвёл. Я тебе этого не забуду.

А вот это нехорошо. Не желает он с намеченного отходить, досадно. Пришлось выслушать короткую речь о том какой я молодец и правильно сделал, а он мне этого не забудет.

– Думал я чем наградить тебя, да барин твой бывший говорит, что удивительный ты человек, мужик. Ничего тебе не нужно. Правда ли это?

Огромное вам «спасибо», Александр Сергеевич. Не ожидал. Как это – мне ничего не нужно⁈

– Барина слушать – урожай не собрать. Ой, я сказал это вслух? Прости, государь. – виновато опустил я голову.

– А где ты собираешь свои урожаи, Степан? Пушкин говорил о тебе. Да и не только… Сказал, будто ты миллионщик каких мало.

– Это преувеличение.

– Что ты дела его ведёшь так хорошо, что лучшего управляющего и найти сложно.

– Это преуменьшение, государь.

– Что ты бахвал я и сам вижу. Ещё ты поэт и любитель помахать кулаками. За кулаки не скажу, не видел, но стихи у тебя хорошие. Про скифов особенно. Пушкин отчаянно не признается, что они его, а не твои. Почему?

– Потому что они мои, а не его.

– Не лги мне, христианин.

«Царю лжешь! Не человечьим велением, а Божьим соизволеньем аз есмь царь!» – всплыла в памяти фраза из фильма.

– Провалиться мне на этом месте, государь, если лгу. Имею слабость к сочинительству.

– Поверю. Тебе – поверю. Не будь с тобой руки Божией, не выручил бы ты меня.

«Стоп, – подумал я, – вот уже „спас“ превратилось в „выручил“. Нехорошо».

Краем глаза я отметил плохо скрываемое недовольство Волконского. Министр Двора терпеливо изображал мебель, но было не трудно увидеть смесь раздражения и скуки проступающие на внешне бесстрастном лице.

Царь перешёл к подаркам. Первым делом мне было вручено то же, что и Пушкину, а именно портрет государя в бриллиантах, на шейной ленте. Это интересно. Крестьянину такое не положено. Разгадка, впрочем, напрашивалась.

– Чем думаешь заняться, Степан? Первая гильдия? Средства остались ещё?

– Остались, государь.

– Ты ведь не только торгуешь, производства какие имеются?

– Имеются, государь.

– Ну вот! – обрадовался Николай. – а что самое лучшее у тебя есть? Такое, что и царю не стыдно иметь?

Картинка сложилась, благо ребус сей был не труден. Императору нельзя было отказать в логике. Кто перед ним? Мужик. Вчерашний крепостной, но давно напрашивающийся на нечто большее. Вольная у него есть, значит в купцы. Или дворянство? Сперва личное, а там как пойдёт. Но он миллионщик, значит все-таки в купцы. Самое место, если торговлю знает. В первую гильдию, то тоже понятно. А вот портрет государя намекал на звание коммерции советника, слова ещё не произнесенные, но я догадался. Почётно. Такое по закону могли дать тому кто в первой гильдии не менее двенадцати лет провел. Но то по закону… удобно. Приравнивается к восьмому рангу службы. И не низко и не слишком высоко. Ещё о «лучшем» спросил, наверняка о звании «поставщика императорского двора» намекает. Что же, приблизительно такого я и ждал. А Комиссарова за меньшее в потомственное дворянство возвели. Другая ситуация, другое время.

– Есть, царь-надёжа, как не быть. Да только не для двора это… но ко двору.

– Что же это?

– Оружие, царь-батюшка. Оружие. Если позволите продемонстрировать, то человек мой у ворот дворца твоего имеет при себе образцы. Прикажи принести, государь, окажи милость.

Смесь послезнания и общего образования человека другого века неизбежно выводили в уме буквы «ВПК», с которых можно было начать игру. На оружие должны были клюнуть. Государства по сути были простые, существовали только для войны, как и тысячи лет до этого. Войны и власти, прибыли и красивой жизни верхушек общества. Зачем ещё они нужны, государства? Общества усложнялись, но медленно. Оружие становилось требовательнее к себе быстрее социума. Кто не успел, тот опоздал. Железный 19-й век начинал свой разгон. Я видел линейные корабли эпохи в один из своих прошлых приездов в Санкт-Петербург. Красивые, очень красивые, не суда, а птицы. Только пройдёт ничтожные полвека и их вытеснят могучие броненосцы. Затем появятся дредноуты. Сейчас в России нет железных дорог, кроме одной опытной ветки, а что будет к концу века? Все это и есть та самая стальная рука, которая сломает не успевшее перестроится общество. Царю об этом знать, впрочем, не обязательно. Да и расчёт у меня был иной.

Царь осмотрел винтовки. Обычные нарезные ружья тульского производства.

– И что?

Секрет был в пуле. Сделанная особым образом, она легко загонялась в ствол, позволяя заряжать со скоростью простого гладкоствольного ружья. Только дальность и точность иная.

– Когда на барина моего покушались, государь, вот такими пулями стреляли. Его благородие, ротмистр Безобразов не даст соврать. Ему самому то оружие, что он у разбойников забрал, очень понравилось. Вот я и задумался, что если таких ружей станет много?

«Думай, думай! – мысленно подгонял я хмурящегося царя. – Ты инженер ведь, ум математический, должен соображать».

– Интересно. Но это военное ведомство решать должно. Провести стрельбы.

– Ясное дело, государь. О том и прошу.

– Да ты разве заводчик? Хочешь поставки делать? Но чего, ружей или пуль этих? – Николай повертел в руках пульку. – Что тебе с того, их ведь делать несложно.

– Мой бывший барин не зря заметил, что мне мало что нужно, государь. Но замыслы есть, и мне подходящие и Отечеству.

– Какие же?

– Хочу с тобой поспорить, царь-батюшка. Пули – это так. Мелочь. Пари заключить желаю, как говорят англичане. А большего мне и не надо.

– О чём спорить хочешь?

– О том, что на чистом поле, тобою указанном, за полтора месяца построю фортецию, которую никакая пушка твоего войска не возьмёт, хоть неделю пали.

– Да ты в уме ли? И чтобы я на глупость согласился? Навалишь кирпича в пять возов шириной, и вся фортеция?

– Нет, всё честно будет. Сделаю укрепление, в него взвод солдат. А если жалко служивых, не доверяешь мне, так сам встану. Не проблема. И пусть твои орудия попробуют его разрушить.

– Смело и глупо. Орудия разные есть. Но что ставишь?

Я отвечал, что ставлю миллион серебром. Таких денег у меня не было, недоставало почти половины. Отдавать я не собирался, как и представить заклад в полном размере. В крайнем случае думал занять. Пан или пропал. Железобетонный повод, во всех смыслах.

Царь размышлял. Что он согласится, было понятно, но также понятно было и то, что «операция Демидов», как я назвал для себя эту встречу, пробуксовывала. Николай подражал Пётру Великому, о том писали историки. Да только странное мнение у него было о Петре, судя по всему. Тот кидался коршуном на все новое, хватался за любую свежую идею, лишь бы казалась дельной. А этот что? Я понял, что так смущало меня в государе. Имитация. Разве настоящий властитель станет кому-либо подражать кроме как в шутку? И не только властитель, это любого человека касается. Всяк оригинален, подражательство – отказ от оного. Путь в тупик. Тому кто подражает чего-то недостает, ищет опору и компенсацию. В чем же разница у этих императоров? В природе власти. Пётр был абсолютно уверен в своём праве повелевать. Он мог всё. Отрезать бороды, громить стрельцов, кататься пьяным в повозке запряженной свиньями, пить водку с мужиками, спускать казну на фейерверки, переносить столицу в болота. Но всегда он ощущал, что в своём праве. А как себя чувствует по данному поводу Николай? Власть взял кровью, как и Пётр. Да тот сестру свергал, фактически узурпаторшу, а Николай? Против брата пошёл. Который отрёкся, но как-то неловко, из пушек стрелять пришлось, две присяги давать. Мутное дело. И главное – не рос он наследником трона. Не вбивалась в него мысль, что он будущий царь. Брат будущего императора, великий князь, но и только. Потому воспитатель был подобран своеобразно. Муштровал. Генерал Ламздорф в своём видении педагогики не отличал детей от плохо обученных солдат. Бывали случаи когда молодой Николай терял сознание от особо доходчивых объяснений чего-либо, то ударяясь головой о стену, а то и прямо от отеческой длани учителя. Солдат, впрочем, из него получился отменный. Беда в том, что солдат есть служака. Солдату старший по званию требуется.

– Согласен. Даю два, даже три месяца. Выстроишь укрепление. Какое? Решай сам. Но если это шутка… это будет очень глупая шутка, Степан. А ведь ты не дурак.

– Понимаю,государь. Я не посмел бы так шутить. Всё честно, то есть никаких земляных стен в десять сажен. Речь о новом материале, позволяющем строить быстро, дёшево и очень прочно. Царю-строителю должно прийтись по душе.

– Поверю. Миллион так миллион. В конце-концов невелика цена.

«Пётр мой, воображаемый, уже бы в ухо дал, от полноты чувств. А этот решил, что я таким образом награду себе назначаю. Миллион. Вот о чем он думал, не слишком ли много я попросил. Даже если бы и попросил, что за мелочность? Придётся взять тебя на Фаберже».

Убедить человека вообразившего, что он вас раскусил – очень сложно, подчас невозможно. Я и не пытался. Просто взял ларец, который также был принесен слугой, и торжественно, как мог, вручил императору. Заранее дарить плохая примета. Но так ли долго до Пасхи?

– Что это?

– Яйцо, государь. Пасхальное. Для вашей супруги.

Фаберже не Фаберже, а вышло красиво. Ещё одна украденная идея, даже совестно. Ювелир понял заказ и выполнил его хорошо. Под образец я брал известное яйцо «Пётр Великий», как его помнил. Золото, эмаль, драгоценности, двуглавый орёл и вензель императора, всё это присутствовало. Внутри – Медный Всадник в миниатюре. Красота, не налюбуешься, если вы любите сверкающие побрякушки. Странно, но Николаю понравилось. Вот вам и образ почти стоика! Ему оружие дают, которое все поле боя меняет – пожал плечами. Ему про материал сверхпрочный, пусть он и недопонял, но заинтересоваться побольше бы мог – скепсис и равнодушие. А погремушку увидел – расцвел.

– Вот за это спасибо, Иван, спасибо…то есть Степан. Вот это дело! Императрице понравится. У кого заказывал? Кто мастер?

Мастер был уже мой, как и его мастерская, о чем я сообщил государю. Здесь я немного слукавил, ибо договор был о равных паях, и то лишь в случае удачного поднесения. Проще говоря, я купил Иоганна с труднозапоминаемой фамилией обещанием добиться звания поставщика двора. Средний руки ювелир решился рискнуть, по его выражению, хотя не очень ясно чем именно, ведь в случае неудачи мы оставались при своих.

Император вертел яйцо в руках, поднимал над головой, щупал, открывал, закрывал и вновь открывал. Вот и Волконский впервые проявил интерес, внимательно следя за этим действом. К гадалке не ходи – моего немца ждёт много заказов. В качестве пиар-менеджера с царем никому не сравниться. Даже бывшей моей начальнице. Это надо будет практичнее и активнее использовать. У меня ведь ещё столько идей!

Что же, план «Демидов» откладывается в сторону, не будет ни восторгов, ни лобызаний и прочего энтузиазма. Не будет в управление заводов казенных. Не беда, иначе возьму, сам. Да и не любит он Демидовых, даже для вида, я узнавал. При этом трепетно относится к потомкам громких фамилий птенцов гнезда Петрова. Меньшиков в прочном фаворе, это меня сам Александр Сергеевич просветил. И за что? Ах, правнук «полудержавного властелина» не брал взяток, удивительное дело. Не находилось взятки такого размера, чтобы с учётом баснословного богатства этого человека, ему стало бы не лень к ней руки тянуть. Голицыны, Нарышкины, Толстые, Апраксины – все они имели какой-то бонус в глазах государя. А уж очередной Шереметев мог делать решительно всё, что заблагорассудится.

Вот план «Меньшиков» и стану реализовывать. Жаль, «Демидов» мне больше нравился, и подходит он лучше, и в исполнении кривляния меньше.

Царь между тем налюбовался сувениром и, в свою очередь, подарил сервиз. Тончайшая работа, мейсенский фарфор. Ничего особенного, как по мне, и вновь намёк нехороший. Держи, мол, купчина, будешь чай пить, да хвастаться перед такими же. Нет, государь упрям как осел, в этом можно было достоверно убедиться. В лоб такого не взять. Раз он солдат, то и ведёт себя как солдат, упрется «на позиции» и не сдвинуть. Необходим маневр.

Изображение восторга далось нелегко, но справился, даже слезу почти пустил. Император изволил выразить на то добродушие и потрепал по плечу.

– Но дары ваши я не могу взять, государь, – утер я несуществующие слезы, – сейчас не могу.

– Что за вздор? – Николай вновь стал грозен.

– То не вздор, а уважение. Рассуди сам, батюшка царь, пристало ли мне такие милости получать?

– Глупости говоришь. Али я обидел тебя чем?

– А за что? – улыбнулся я как мог простодушнее. – Я не отказываюсь, нет! Подобного и в помыслах не держу! Но рассуди сам, батюшка, не лучше ли будет мне получить сию награду великую за настоящее дело? То не я спас, и не барин мой (око за око, Александр Сергеевич!), а провидение. Рука Господа нашего, не моя. Не будь на то Божией воли, не отвёл бы никто угрозы.

– Пусть так! Но разве Господь не избрал тебя орудием своим? Могу ли я делать вид, что не заметил того?

– Хранит Господь тебя для России (ещё по Пушкину я понял, что лесть этой эпохи своеобразна, по моим меркам чрезвычайно неуклюжа и фальшива, а местным ничего, им в самый раз, даже умнвм людям), значит воля его в том. Случись что с тобою, что стало бы с нами? Сам видишь, даже ранения хватило, чтобы хаос начался, непотребства. Но восстал ты и всё прекратилось. Истинно Божья воля. Не могу я за неё дары твои царские брать. Вот если…

– Что если?

– Если бы ты, батюшка, убедился в правоте моей, и за то обласкал своей милостью – другое дело. Я ничуть не шутил об укреплении небывалом. Сам увидишь, государь. И в том тоже заключена Божья воля. Подобно тому как Господь избрал меня быть своею рукою для спасения вас, быть может, он избрал меня своим проводником и для защиты Отечества. Слова мои звучат безумно, но за три месяца я управлюсь и там посмотрим. Пусть это тоже станет частью уговора. Сделаю – и награждай как душа пожелает. Не сделаю – значит на то нет воли Божией.

Царь не всё понял, но я видел, что слова мои пришлись ему по сердцу. Апелляции к Богу подействовали благотворно. Нет, Николай не был фанатично верующим, но молиться и церковные службы любил. Теперь я понимал почему: это давало ему приятное ощущение присутствия начальства. В каком-то смысле, всероссийский император являл собою тип идеального слуги. От этого я и задумал отталкиваться. По той же причине окончательно отказался от варианта идти в купечество. Никогда, ни при каких обстоятельствах, ни один купец не будет иметь влияния на государя. В крестьянах оставаться тоже нет более резона. Идти в священники – даже не смешно. Остаётся вариант с дворянством, а для того нужно, чтобы царь был не против. Самостоятельно получить желаемое я могу, но для карьеры здесь нельзя лезть поперёк батьки. Стать царским любимцем – дело непростое.

– Пойдём хоть чаем тебя напою. Ох и шельма.

Николай искренне улыбался. Мгновение я чувствовал страх, будто прочёл он меня, но сразу отбросил панику. Император позвонил в колокольчик. В дверях появился лакей.

– Передай императрице, любезнейший, чтобы добавила два прибора к столу. У нас гости. Вы тоже, Пётр Михайлович. – обратился он к министру Двора.

Глава 4

Степан. POV. Продолжение 3.

Воспринимать Аничков иначе чем дворец пионеров получалось с трудом. Бегал ведь я по нему когда-то с друзьями. Музей он и есть музей. Малая столовая, в которой было организовано царское чаепитие, представляла собой симпатичное помещение с красивыми каминами по углам.

Ещё посещая Зимний дворец я задумывался о том каково это – жить в музее? Роскошь эпохи декламировала красоту, но не комфорт. Тогда мне пришла в голову мысль, что строгий Этикет не блажь, не гордыня, не игрушка, а сущая необходимость. Убрать его – и благородные господа загадят всё это великолепие в простом человеческом стремлении к удобству. Так и случилось в итоге, когда сюда пришли люди не понимающие какой вилочкой следует брать дольку лимона, а какой ветчину.

Николай представил меня по-французски, так что немногое я понял, поклонившись на всякий случай. Императрица с тремя дочерьми заняли места в порядке старшинства по левую руку от государя. Волконский по правую, ну а за ним и я, оказавшись рядом с младшей из царевен. Стол ведь круглый.

Чайный сервиз оказался копией того, что император собирался дарить мне. Или мой был копией этого. Интересно. Значит, приглашение на чай не было экспромтом. Мужик, каким бы он не был, безусловно оказался бы добит этим фактом и пришёл в совершенный восторг. Я как мог изобразил изумленье.

Александра Фёдоровна выглядела плохо. Ужасно, но женщина лет тридцати пяти от роду мне показалась пятидесятилетней почти старухой. Сухая, костлявая, изможденная. Семеро выношеных детей не добавили ей здоровья. А два лесятилетия назад это была красавица Лоттхен, иначе Николай, тогда только великий князь, не сделал бы предложение. Гений чистой красоты, по выражению Жуковского, любимица двора, даже свекрови, впечатлившая и Александра Сергеевича, Шарлотта Прусская отбросила лишнюю букву став русской государыней под орудийные салюты на Сенатской площади.

События этой зимы очевидно отразились на ней. Без жалости мне трудно было смотреть на неё, почему переключил внимание на дочерей.

– Птичка моя, – заметил Николай на какую-то фразу императрицы, – к сожалению наш новый гость не знает французского языка. Прошу вас говорить по-русски, да не стесняйтесь. Вы им владеете много лучше, нежели считаете.

– Императрица желает задать некоторые вопросы, Степан, – обратился он уже ко мне, – но боится привести тем гостя в смущение. Я думаю, что знай она тебя получше, подобных опасений не возникло бы.

– Всегда к услугам её императорского величества! – пожал я плечами, забыв, что это не приветствуется за столом.

– Вы гражданин? – бесцеремонно вдруг спросила старшая девочка, внося некоторое замешательство.

– Да, ваше императорское высочество, по сути гражданин. Хотя родился и вырос в деревне.

– Правда, что вы спасли папу?

– Мария! Как ты себя ведёшь?

– Что такое, папа? – дерзкая девчонка бесстрашно ответила на строгий взгляд отца. Меня позабавило обращение на «вы» от княжны, вероятно она никогда ранее не сидела за одним столом с теми, к кому надлежит обращаться «ты». Использование ею слова «гражданин» в изначальном значении, то есть «горожанин», указывало на подлинно благородное воспитание, огражденное от лишних веяний времени.

– Нельзя вмешиваться в разговор старших и перебивать.

– Я никого не перебивала, папа. Пока мама соберётся с мыслями нельзя оставлять гостя без внимания. Вот я его и проявила.

«Кажется, нельзя пить чай из блюдца, – вспоминал я правила приличия, – и катать шарики из хлеба. А девочка смелая.»

– Мария. – тихо произнесла императрица, и девочка виновато уткнулась в чашку.

Чай, кстати, мне не понравился. У меня точно лучше. Кухня – особая служба двора, уйма народа, причём отборного. А чай неважнецкий. У семи нянек заварка несвежая. Или это немецкая экономность? Куда министр Двора смотрит? Сам ведь пьёт. Понимаю, такому хоть ослиной мочи налей, скажет «благодарю за великолепное угощение, ваше величество». Но я ведь не министр Двора, верно?

– Николя говорил о вас много хорошего. – её величество тоже не стала «тыкать». Что это они? Случайно, или…

– Вы спасли моего мужа от неминуемой смерти. Мне даже подумать страшно, что было бы со всеми нами. Вы совершили благородный поступок, не так ли, Николас?

– Её величество желает, чтобы тебя возвели в потомственное дворянство, – страдальчески поморщился император, – второй Сусанин уродился.

– Разве я не права, Николас?

Тут я заметил, что у этой женщины недостает зубов. Неудивительно, после стольких-то родов. Кальций вымылся. И в полезности пищи мало кто разбирается, о витаминах не слышали. Однако, императрица могла позволить себе самых лучших стоматологов в мире, то есть не тех, чьи вывески гласили «Стригу, Брею, Зубы дёргаю, могу Подковать», а кого получше. Впрочем, это действительно проблема, как и вся прочая местная медицина.

Увиденное сделало контраст между супругами ещё больший. Теперь Николай смотрелся лет на 20 моложе высохшей жены. По памяти я знал, что где-то после рождения седьмого ребёнка им запретили половую жизнь. Точнее, запретили императрице, из опасений слабости её организма. Назвать слабой женщину семь раз родившую я не мог, но в данном случае не стал бы спорить с медиками. А царь ещё в полном соку, мужчина в расцвете сил. Выводы? Будут любовницы. В чрезмерное распутство Николая, описанное некоторыми поклонниками Светония, мне не верилось, но что кто-то у него будет или уже есть – ясное дело. Имя «исторической» любовницы я не помнил, но был уверен, что вспомню когда услышу. Тонкое всё это дело. Научить их контрацепции? И сложно и глупо. Тем более что некоторые способы и приспособления давно известны, но не используются, поскольку это вмешательство в Божью Волю. Святотатство.

– Никто и никогда не сможет упрекнуть Императора Всероссийского в неблагодарности, – с ноткой торжественности заявил государь, – но дело всё в том, моя птичка, что сам мой спаситель не желает ничего подобного.

«Эй! Как это я – не желаю⁈ А кто меня спрашивал? Или и здесь лёгкая рука Александра Сергеевича? Что он наговорил⁈»

– Но почему? Скажите, Степан, отчего вы отказываетесь от награды? Из скромности? Но ведь какая бы награда не была, она будет недостаточна для того что вы сделали.

Мне показалось, что ответ в вопросе. И что голос императрицы весьма красив и мелодичен. И что весь этот разговор расписан по ролям. Последнее, как признак усиления своей маниакальной подозрительности, я отверг.

– Отказываюсь? Помилуйте, ваше императорское величество, я не позволил бы себе подобной дерзости даже в мыслях. Ведь одно то что я нахожусь здесь, рядом с вами, само по себе есть наивысшая награда для такого простого человека как я. Куда уж более?

– Мне будет приятно, Степан, если ты будешь называть меня не столь длинно. Ведь я уверена, что это не последний раз когда мы видимся. Не правда ли, Николас?

– Что вы имеете в виду, матушка?

Всей своей шкурой я почувствовал, что сейчас важно каждое слово, а отвергнутые было подозрения возвратились с новой силой.

– Я настаиваю, чтобы человек оказавший нам услугу, за которую мы будем молиться за него до конца дней своих, и за которую никогда не сможем отплатить, был частым гостем за моим столом.

– Но, птичка моя…

– Таково моё требование. Я не желаю ничего слушать. Человек спас моего мужа. Я буду плохой женой и плохой христианкой, если забуду об этом. Степан, – обратилась она ко мне, – я прошу вас, если вы любите своего государя, оказать мне эту милость.

– Как скажете, матушка (спасибо за подсказку, государь), я стал бы несчастнейшим из людей, осмелься огорчить вас.

Прав я или нет, должен был рассудить император.

– Хотел лишь сказать, что Степан не какой-нибудь дворник или торговец пряниками, он человек дела, и не может в ущерб себе ежедневно заявляться во дворец пить чай. Если вам так угодно, душа моя, если вас это успокаивает, то пожалуйста. Но не мучайте и вы его. Назначьте день.

Сомнений более не оставалось. Всё было срежиссировано. Царь, очевидно, не желал давать мне дворянство. Одновременно с этим, он приглашал меня не ко двору, где я бы выглядел слоном в посудной лавке, нет, он приглашал меня в святая святых – за семейный стол. Не обеденный. Чай пить. Вот это сильно! Не каждый день, уточнил сразу, но на постоянной основе. Что это значит в такой стране как Россия – мне объяснять было не нужно. Так называемая «близость к телу» в неформальной относительно обстановке. Черт возьми, а ведь действительно награда царская. И государя попрекнуть никому не удастся, дескать, чудит батюшка, мужика сиволапого себе за стол усадил. Нет – то не он, а государыни воля была. Женщина – существо слабое, впечатлительное. Долг мужчины оберегать и потакать маленьким слабостям. Переволновалась императрица, кто не знает сколь она любит супруга и переживает за него? Не мог Николай отказать после всего произошедшего. И свидетель тому есть – сам министр Двора рядом сидит как статуя и внимает.

Чем именно царю не нравилась идея с возвышением меня в дворяне (непременно потомственные) я сразу сказать не мог. На первую гильдию купеческую он намекал, но не настойчиво, как сам ещё не решил. Мысли были, конечно, но обдумать их можно было потом, у себя. Сейчас же я уловил главное – мне жалуют шубу с царского плеча, образно. А может и не только.

Императрица назвала пятницу. Каждую неделю в этот день она будет ждать меня у себя в гостях. Искренне надеюсь избежать прозвища связанного с этим днем!

– Я стану посылать вам приглашения, – добро улыбаясь морщинистым лицом уточнила государыня, – чтобы вы не сомневались идти или нет. Вот, дочери, этот благородный человек станет нашим гостем, и я уверена, вы его полюбите так же, как его люблю я.

– Если он не дворянин, то как может быть благородным человеком? – недоуменно спросила старшая.

– Мария, ты сегодня несносна! Этот человек уберег вашего отца от смертельной опасности, значит он благороден по сути своей. Неужели ты думаешь, что отец пожалел бы дворянства? Но Степан сам не желает того, давая пример скромности, к которому стоило бы приглядеться некоторым царевнам.

Ну вот. И эта подхватила про я «не желаю». Да, мозаика почти сложилась.

Мария вновь насупилась. Чаепитие продолжалось. Нет, в следующий раз принесу им нормальный чай. Засахаренные фрукты и то что они называют конфетами… может конфет нормальных «изобрести»? Скучаю по некоторым. Мишки на дереве, мишки на севере… зато печенье изумительно вкусное, как и вся выпечка. Вообще белый хлеб в этом времени – вкуснейший. А мясо, особенно птицы? Мне грех жаловаться, много здесь есть хорошего. Но много чего хорошего здесь нет. Туалетной бумаги, например.

– А каковы ваши дела, Степан? – так же мило улыбаясь спросила императрица. – О делах говорить неприлично, я знаю, – покосилась она на дочь, – но в каждом правиле есть исключения. Чем вы занимаетесь?

– Торгую, матушка. Но то половина дела. Лежит душа у меня к производству, мануфактурам, фабрикам. И тем и тем занимаюсь.

– И с другими странами тоже?