Текст книги "Крепостной Пушкина 2 (СИ)"

Автор книги: Ираклий Берг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 19 страниц)

Глава 15

Пушкин. 1 часть.

– Это была самая странная прогулка в моей жизни. Я сразу понял, что нахожусь в Москве. Златоглавая не раз приходит мне в сновидениях… Знаете, дорогой друг, любопытно, но когда я жил в ней, мне частенько снился Петербург. И редко когда сон бывал скучен. Особенно зимой. Кругом снег, стужа, скрип всего что только может скрипеть, людское кряхтение, а мне являлся Летний сад во всем буйстве мая. Помню как ходил вдоль Невы и вода в ней была тёплая, я знал это по мягкости ветра. По пробуждении корил себя за недогадливость, ведь так не бывает. А здесь мне часто снится древняя столица. Удивительно, не находите?

– Всяко бывает. Я ведь рассказывал как однажды мне приснилось что-то, чего уже и не помню, но только место было тем, где я отродясь не бывал. Где-то в Англии. Удивлялся сей странности. Впрочем, я редко вижу сновидения, Александр Сергеевич. Оно и к лучшему, было время – одолевали кошмары.

– Жаль, очень жаль. Сны дарят пищу воображению.

– Я военный, а не поэт, – добродушно произнёс Безобразов, – к чему мне воображение? Есть артикулы и приказы, мне довольно. Вот вам оно необходимо.

– Такого я не видел никогда, – возразил ему, – ведь прелесть снов порою в нереальности происходящих в них вещей, сейчас же меня это напугала.

– Вы пережили покушение, неудивительно.

Утверждение показалось забавным.

– Неудивительно что пережил, или неудивительны последствие в виде странного сна?

– И то и другое, Александр Сергеевич. Вы не узнали нападавших?

– Нет. Значит злодей был не один?

– Жаль, что не узнали. Двое их было. Не удалось задержать. Сбежали.

– Теперь и мне жаль. Признаюсь вам – любопытство моё растревожено.

– Меня огорчило, если не сказать большего, удивительная расторопность тамошних городовых и дворников. Черт знает что. В центре города, перед присутствием в котором… ну, вы знаете каком! Нападение с ножами на человека средь бела дня! После чего негодяи ещё и умудряются сбежать. Это не лезет ни в какие ворота.

– Смутное время, Пётр Романович.

– Вовсе нет. Смутным оно станет лишь только мы ему позволим. Пока это так…но какова наглость! Но отчего ей и не быть, если никто мышей не ловит? Комендантский час они ввели! На каждом углу солдатня глаза пучит, и что? И где они?

Поразмыслив, мысленно согласился с гусаром.

– Вы все-таки переоделись, Пётр Романович.

– Да вот как-то так, – заметно смутился бывший ротмистр, – всё из-за путешествий в Европу, будь она не ладна. Только нога болит, особенно в Англии. Не совершать же поручения в гусарском мундире. Я ведь на службе. Ну а по возвращении переоделся назад сразу же. Да только…

– Что с вами?

– Старею, видимо, Александр Сергеевич. Осмотрел себя в зеркало и не узнал былого молодца. Думал до смерти мундир носить, как все, но вдруг повеяло таким, знаете…ребячеством что ли. Разозлился, словами не передать. Зеркало побил. Опомнился, думаю – причём здесь зеркало? Баснописца нашего припомнил. Кривился, морщился, да и переоделся опять в вицмундир.

– Вам идёт, Пётр Романович. Впрочем, с вашей статью, вам бы любой мундир подошёл. Быть может, вернёте ещё себе прежний облик.

– Вы думаете?

– Я верю. Вас смутило несоответствие.

– Как так?

– Проще некуда. Несоответствие формы и содержания. Вы были гусаром, а это не просто одежда. Ваш дух, все ваше естество говорило вам и окружающим, что вы гусар. Сменив службу, то есть поступив на неё вновь, но на иную стезю, вы вдруг увидели, что вы не только гусар. Мундиры есть разные, но некоторые не терпят компромиссов. Вот вам и почудилось, что вы сейчас не только гусар, но кто-то ещё. Отсюда раздражение. А верю я в то, что все вернётся на круги своя. Морок покинет вас, как и нас всех, и вы с гордостью вернёте свой привычный мундир! – понимая, что встаю на очень тонкий лёд, я как мог тщательно выбирал слова. Безобразов задумался.

– Возможно, вы и правы.

– Как долго я пребывал вне сознания?

– Сутки почти.

– Однако, как говорит наш друг Стёпа. Где Таша?

– Наталья Николаевна сидела рядом с вами весь вечер и всю ночь. Спит ещё, или я не знаю. Сам-то недавно смог освободиться, сразу к вам. Видел как доктор уходил, успел перекинуться парой слов. Вы знаете, что с вами случилось?

– Да. Не понимаю вас.

– Нет, не знаете. Вы заболели и схватили жар. Он вас и свалил.

– А…

– Лёгкий порез на лбу. Но вы не ранены всерьёз. Кольчуга и в наш век служит добрую службу. Вы с того случая её носите?

– Да нет, иногда. Сам не знаю. Степан всякий раз напоминает, почти требует. Погодите, то есть я не ранен?

– Нет, говорю же вам. Небольшой порез.

– Почти ничего не помню. Удар в бок. Потом крики… что же они не довершили начатое?

– Струсили, скорее всего. Хотелось убить, но не хотелось попадаться. Может, растерялись. Лакеи ваши уверяют, что это они всех разогнали своим грозным видом. Врут, понятное дело. Но доля правды, быть может, и есть. Место опасное, дерзкое. Чуть сразу не пошло, так тикать. Разбойники смелые только в романах, вам ли не знать.

– То разбойники, – возразил я стараясь уловить нечто, что я, как мне казалось, упускаю, – а то может и люди поприличнее. Как они выглядели?

– О, здесь самое интересное и бестолковое. Какие-то господа, но добиться твёрдых описаний, чтобы не запутаться самим, не удалось. Пока, во всяком случае.

– Что ещё происходит?

– Вам нужен покой, у вас был жар. Я потому и настоял на свидании, что знаю вас. Не утерпите, станете суетиться. Потому пришёл со своего рода отчётом. Всё хорошо, город гудит (нет, не в том смысле что раньше), полнится слухами. Бенкендорф злится и думает, полиция ищет, государь гневается, солдаты зевают, мужики крестятся и пьют.В целом – ничего существенного. Война ещё, говорят, будет, но о том давно говорят.

– С кем война?

– Вы шутите, Александр Сергеевич? – улыбнулся Пётр, и тогда я приметил следы сильной усталости, даже истощенности на его по-своему благородном челе.

– Понимаю, количество версий совпадает с числом известных людям стран. Эх, был бы с нами Степан, то мигом бы все разложил по полочкам.

– Степан?

– Торговцы знают куда больше чем кажется. А уж этот проходимец…

– Вы часто о нем припоминаете. Степан то, Степан сё. Не побоюсь показаться излишне упрямым, но напомню, что меня он не убедил ни на каплю. Не слишком вы ему верите? Этот человек опасен уже потому, что не является тем за кого себя выдаёт. Заметьте – его не оказалось на сей раз рядом с вами. Вам известно где он?

– Известно. Он действительно занят. Самое занятное, но каким-то важным государственным делом. Смешно, не находите?

– Не нахожу. Этот шельмец ходит на чай к государыне, в голове не укладывается. Да как так? Что далее? Станет советником императора? Доверенным лицом? – он не сдержался и с силой ударил рукой об руку.

– Вы предвзяты и не хотите замечать за собой это, – попенял я ему, – тогда как наш загадочный крестьянин и правда спас государя. Такое не забывается.

– Пусть так. Но он не становится менее подозрительным. Кто он, откуда? Зачем притворяется крестьянином, да так, что даже лошадь увидит обман? Или это вам тоже известно? Так просветите, сделайте милость.

Мысленно я рассмеялся. Мой недоверчивый друг и родственник всерьёз опасался всего чего не понимал. Чувствовал себя неуютно. А мне напротив – было вполне комфортно находиться в непосредственной близости к некоторым загадкам. Они, загадки, добавляли вкус пряностей в бокал вина жизни.

– Нет, не известно, – ответил я, – но станет известно непременно. А догадки… и догадок нет, правду сказать. Кроме совсем уж безумной, но озвучить ее не посмею. Вы не собираетесь меня сейчас покинуть? Вижу вашу усталость, но окажите любезность.

– Собирался, – кивнул Безобразов, – вам нужен отдых и сон. С болезнью шутить не след. Но что вы желаете?

– Да рассказать вам как раз сон и желаю.

– Хм.

– Он любопытный, уверяю вас. Как минимум, в своей странности. Заодно вы убедитесь, что не со всяким сном стоит оставлять человека наедине.

– Как вам угодно, Александр Сергеевич. Понимаю, вам скучно. Извольте, я готов слушать, если считаете это важным.

– Принимаю ваш упрёк, но воспользуюсь правом больного чудить. Открою вам секрет – я испугался когда проснулся. Сон был столь реалистичен… не как обыкновенно.

– Расскажите. – Пётр уселся поудобнее с видом мученика, но сдержал зевок.

– Так вот. Как я уже говорил, дело происходило в Москве. Летом, довольно жарким. Я стоял примерно на Чистопрудном бульваре.

– То есть как – примерно?

– Вот так. Да, сейчас думаю, что то был непременно Чистопрудный бульвар. Люблю это место, есть в нем что-то. Знаете, раньше оно звалось Погаными болотами, покуда Меньшиков не взялся за дело.

– Вы даже не уверены где были?

– Сложно быть уверенным. Это была Москва, я знал это как знает всё во сне человек, но совершенно другая Москва. Которой быть не может.

– Хм.

– Представьте себе, что все дороги покрыты асфальтом.

– Асфальтом? Только в Париже видел недавно. Очень удобно, должен признать. Но вам откуда знать, что это асфальт?

– Я спросил у жителей.

– Занятно. Вы не галломан часом? Прочли в газете, и…

– Нет-нет. Итак, все дороги, что для проезда экипажей, что для любителей променада, все покрыты асфальтом.

– Не могу не заметить, что Москва в вашем сне чрезвычайно богатый город. Асфальт – штука недёшевая.

– Богатый, я тоже заметил. Но в нем нет лошадей.

– Как это – нет лошадей?

– Нет и всё. Я лично не видел ни одной. Сами понимаете, о том я также спросил жителей.

– И что вам ответили?

– Что лошади есть в цирке.

– Ничего не понимаю. Что же дороги для экипажей пустовали?

– Нет, и это самое удивительное. Или не самое, но не важно. Дороги были полны каких-то маленьких приземистых экипажей из стекла и металла разных цветов, передвигающихся самостоятельно.

– Может вам все-таки отдохнуть? – осторожно протянул Безобразов.

– И вы бы видели с какой скоростью они передвигались. Как быстро и как тихо. Хотя запах от них мне не понравился и даже закружилась голова.

– Хмм.

– Дома вокруг стояли чрезвычайно плотно, хуже чем на Невском. И что это за дома! Огромные. Самый низкий был в пять этажей, остальные в девять, двенадцать этажей. Потом оказалось, что это не предел. Далеко не предел.

– Александр Сергеевич…

– Нет, слушайте. Я только начал. Видя столько необычного, я инстинктивно цеплялся за привычное. За людей. Но они как раз и поразили меня больше всего. Одежда. Невозможно ни разобрать, ни предположить кто в каком чине. Кто во что горазд. Многие выглядели так, словно впервые оделись в то что схватили руки. Почти полное отсутствие военных, священников тоже нет, третье сословие заполонило улицу. Как они ходят – никакой выправки. Никакой важности, бег суетных лакеев, поскольку ходили они все весьма быстро. Женщины одеты в мужское платье.

– Александр Сергеевич!!

– Я нисколько не шучу, Пётр Романович. Были и платья женские, но такие, что промолчу и тем пощажу вашу нравственность.

– Не беспокойтесь о ней. Право, чем можно смутить гусара?

– Быть может, платьями, что заканчиваются на середине бедра, а некоторые и выше?

Безобразов впервые проявил интерес, но, судя по выражению его лица, представить должным образом не сумел.

– Да-да, мой уважаемый гусар, – продолжал я воспоминание, – некоторые выше. И все из одного слоя ткани, сколь можно судить на глаз.

– Гм. Стесняюсь спросить, но во что были одеты вы в столь удивительном сне?

– В самом наихудшем, что возможно представить. В вицмундир камер-юнкера.

– То есть вы заметно выделялись среди той, так сказать, публики?

– В корень зрите. Выделялся. Скоро я понял отчего эта публика, как вы справедливо заметили, не носит форму. Облеченность в мундир не позволила бы той бесцеремонности общения, что позволяли себе они, избегать ежеминутных дуэлей, а то и убийств на месте.

– Ого! Даже так! Вы там успели пообщаться.

Я засмеялся.

– Знаете, Пётр Романович, какие первые слова я услышал в свой адрес? «Ты что, Пушкин?» – воскликнул мне в лицо какой-то нетрезвый юноша с бутылкой пива (как оказалось) в руке. К этому он добавил совершенно непечатное сопровождение, и от немедленной расправы его спасло лишь моё состояние ступора.

– Дайте угадаю, – со смехом произнёс Безобразов, – он оказался ваш поклонник и стал читать стихи.

– Вы правы, хоть и издеваетесь. – я прикусил губу. – Действительно, тот странный юноша прочёл мне смесь из моих строк.

Я взял паузу, чтобы перевести дух. Следовало проявить определённую осторожность, чтобы гусар не уверился в моем сумасшествии, о чем явно подумывал. Но как можно было описывать подобное и не навести человека на мысль, что я сделался скорбным умом? Ротмистр, однако, сумел удивить.

– Говорите как есть, Александр Сергеевич, не выбирайте. Что бы вы не сказали, я не поверю в вашу ненормальность. Не тот вы человек. А сон – это всего лишь сон.

– Читаете мысли, Пётр Романович. Но что вы скажете о железных дорогах?

– Ого! Они там есть, в вашем сне⁈ Решительно, вы обгоняете время, дорогой кузен. В России только думают о соединении таким образом двух столиц, а у вас уже всё готово. И куда же она вела, эта дорога?

– Никуда. Не покидала пределов города. Эта дорога, вернее дороги, соединяли разные части города. Самое впечатляющее – они подземные.

– Подземные!

– Да. Вы спускаетесь под землю, что довольно жутковато само по себе, поскольку вам нет нужды прилагать усилий, лестница подвижна и ступени сами относят вас вниз, а там поезда разводят людей через тоннели. Куда им нужно.

– Гм.

– Вот и я так подумал. Там нет ни свечей, ни факелов, ни ламп, но светло как днём благодаря особым фонарям, которые не дают жара.

– Поразительно. Но как вы не проснулись немедленно?

– Проснуться? Да я был убеждён, что не сплю. Я щипал себя, иногда тёр глаза – то был не сон! Я чувствовал боль.

– Но, позвольте…

– Да, когда пробудился, то осознал, что сон. Но не ранее. Сновидения исчезают, но только не это. Я помню всё как видел наяву.

– Знаете, кузен, возможно, вам стоит выпить. Иначе в следующий раз вам приснится как вы летаете на ковре-самолете или ходите в сапогах-скороходах. Думаю, все дело в истощении. Вы себя не бережете.

– Вы удивитесь, дорогой кузен, но… впрочем, лучше о другом. Странного, удивительного, непонятного, невероятного было столь много. Как вы посмотрите на то, что я был убит на дуэли?

– Вы? Зная вас – не удивлюсь. И тогда вы наконец проснулись?

– Нет, я был убит здесь. Тем мальчишкой, Дантесом. Только иначе. Он меня застрелил.

– Он тоже был в вашем сне?

– Нет, мне так рассказали. Очередной молодчик хлопнул меня по плечу (бесцеремонность этих людей воистину безгранична) и спросил за что мне поставили памятник. Я не понял и попросил разъяснений. На что он расхохотался мне в лицо и заявил, что попал в меня Дантес, а памятник поставили мне.

«Вы ошибаетесь, – как мог холоднее указал я наглецу, – и перед вами стоит доказательство обратного, сударь.» Он противно загоготал словно гусь и предложил мне «учить матчасть», я не вполне понял что это.

– Вы пользовались успехом.

– Более чем. Кругом постоянно ходило человек десять. Их очень веселило то, что я – Пушкин. Можете думать что угодно, кузен, но это не было приятно. Меня приняли за актёра переодетого мной, вообразите всю комичность положения. Почти у всех в руках были странные прямоугольники, на которых появлялось моё отображение. Представьте – небольшой предмет размером меньше модных ныне портсигаров, на котором возникает картина, совершенная копия того на что наводят этот предмет.

– Простите, не понял.

– Я тоже не понял, говорю лишь что видел сам. На мою просьбу посмотреть одна любезная девица (если закрыть глаза на её вид и манеры) ответила согласием. Это прибор созданный мастерами, немцами. Он создаёт изображение невероятной точности, недоступной ни одному художнику. Девица, надо отдать должное, оценила моё волнение как искреннее. Предложила сделать фотографию (так называется изображение) со мной у памятника Грибоедову.

– Вашему тёзке?

– Да, ему.

– В вашем сне он удостоен памятника? Любопытно. Вы поэт до мозга костей, дорогой друг. А свой памятник, о котором говорил тот юнец, вы видели?

– Нет, лишь Грибоедову. Я прочёл на нем… дайте воды, кузен. В горле совсем пересохло. Но не зовите слуг.

– Пожалуйста. Может вам стоит дорассказывать эту бесспорно интересную историю после, а сейчас поспать? Вдруг вы увидите ещё что-то не менее интересное в царстве Морфея?

– Нет-нет. Дайте воды и я продолжу.

Отпускать Петра не хотелось. Он не знал, но кроме собственной истории у меня были вопросы к нему самому. Внутренне чувство указывало, что пора их задать. Моё состояние было куда лучше чем я, вероятно, выглядел. Да, усталость придавливала и лежачего, но голова казалась свежей как никогда. Увы, но жадно выпитый стакан воды подействовал словно снотворное. Я почувствовал как засыпаю, старался сопротивляться, но тело не послушалось и я вновь погрузился в сон

Глава 16

Степан. POV. На стройке и возвращение.

Пробуждение вышло не из приятных. Поздний обед перешёл в ужин, где меня вновь подвергли испытанию на природную способность соответствовать высокому званию офицера Императорской Армии, которое я провалил. Если кто-нибудь посмеет ещё рассказывать мне о «пьянстве русской деревни» – дам в морду, ей-богу. Пьянство «господ» – вот беда. Никогда здесь не упивался до бесчувственного состояния иначе как с представителями благородного класса. Вот с ними – не раз и не два. Опасные люди. Если можно как-то обобщить столовую культуру эпохи, то я бы выбрал формулу «французское оформление переходящее в монгольское гостеприимство», или ещё каким сходным образом.

Самое печальное, что повторяюсь перед самим собой как пьяница (с господами больше ни-ни, да чтобы я ещё раз повёлся, да никогда…), а замечаю сие не сразу. Тревожный симптом. Дать сто рублей доктору, чтобы он запретил мне пить и бумажку выписал? Не поможет. Врачам здесь не верят. Слушаются, до того уже доросли, но не верят. А вот самим себе – верят, и вера эта непрошибаема. У всякого есть свой рецепт сопротивления болезням, не сложно догадаться, что львиная их доля связана с алкоголем и банными процедурами. В среде помещиков ещё и с охотой. Пожалуешься на недуг пить запрещающий, так залечат ей же, родимой. Логика в данном вопросе бессильна. Объявить, что слово дал не пить? Это можно, это работает. Только кто я таков, чтобы слово давать? Нет, можно… стоит обдумать. Самое плохое – держать придётся, а если понадобится кого подпоить с целью выведать информацию? Пока только наоборот выходит, отчего и злюсь.

Офицеры доблестных саперных войск (или как они тут называются?) подловили меня на «мину», в виде ковша настоящего пунша, о чем любезно предупредили.

– Должен отметить, Степан Афанасиевич, что всякий военный пьёт по-своему. Вы не замечали? Позвольте же вас просветить. Кавалерист никогда не пьёт как офицер пехотный. Кавалерист и атакует и пьёт в галоп! Десять стопок в ряд и рысью марш! Казаки другое дело, эти регулярно не воюют, вот и пьют как придётся… Пехотный офицер пьёт строем, все разом, покамест не свалится кто. Это у них «первая потеря» зовется… Был как-то гостем у господ Суздальского полка, дюжину раз за вечер «в штыки» ходили, пока один из прапорщиков не упал, после полковник объявил «ура» и тут уж кто во что горазд. Артиллерист начинает с калибра малого, потом побольше, и, наконец, доходит «до картечи», это когда «и лошадь свалится». Ну а мы, скромные инженеры, мы пьём по науке. То что вы держите в руках – есть «мина наступательная», поскольку сооружение нами создаваемое – оборонительное. Да здравствует император.

Речь капитана Пальцева завершилась принятием «наступательной мины», отчего я и впрямь почувствовал себя готовым наступать на какие угодно вражеские укрепления.

Нельзя сказать, что я совсем не был готов к подобному, тем более, что испытал некоторое облегчение даруемое зелёным змием. Пофигизм. Одной из самых неприятных особенностей века была и есть бесцеремонность с которой вас разглядывают. Представьте – человек смотрит на вас не отрываясь несколько минут. Взгляд его идёт сверху вниз и снизу вверх, потом ещё и ещё. Он изучает все, вашу обувь, одежду, лицо, руки, волосы. Если ему плохо видно, то не стесняясь надевает очки или монокль. Теперь представьте, что человек не один, их много, и все они разглядывают вас. Такое здесь в порядке вещей, ничуть не неприлично. Новый человек как новый кинофильм в моем прошлом, и если он чем-то интересен… Вас могут тут же начать обсуждать при вас, достаточно вежливо, но без тени смущения. Подразумевается, что таким образом вам помогают завязать и поддерживать разговор.

Мой случай – особенный, но примененый офицерами подход вряд ли отличался от того, каким бы встретили любого гостя, чьё положение не заставляет почтительно молчать. Напрасно мне думалось, будто они окажутся в затруднении о том как ко мне относиться. Приказ вышестоящего начальства послужил своего рода справкой, потому я оказался в положении человека достойного этого самого приказа. Будь на моем месте говорящий бегемот – было бы ровно так же. Есть что-то философское в рутине чинопочитаний.

Меня усадили рядом с Масловым, на место гостя, представили и представились сами. Ну а затем разыгрался обыкновенный спектакль, в который превращался любой коллективный приём пищи с новым, или, лучше сказать, свежим человеком.

Можно было подумать, что сам я мало интриговал общество, поскольку вопросов личного характера не задавалось. Вероятно, мне никогда не понять что есть прилично и неприлично. Вас разглядывают как интересное животное, но деликатно обходят темы способные поставить вас в неловкое положение из-за низкого статуса! Причём проявление отношения к вашему статусу меняется а зависимости от времени и места. Если бы любой их этих господ пришёл ко мне занимать деньги, то преспокойно засыпал бы вопросами о чем угодно, об отце и матери, о том как идут дела, о любимой собачке и попугайчике, обо всем, что в понимании этих людей временно почти уравнивает ваше положение, доводят его до уровня возможности деньги взять без ущерба для чести. Но вот офицерский полковой стол, весьма обильный, замечу, пусть и без изысков. Та же цель, то есть «почти» уравнивание положения до уровня «можно посадить рядом» уже не допускает возможности панибратства.

Однако, и это тоже стало удивлением, в их понимании можно было сколь угодно говорить со мной о государе и его планах. Поразмыслив, нашёл в том логику. Действительно, отчего верным слугам Отечества не обсудить как лучше послужить этому самому Отечеству, а для того не прикинуть варианты развития событий?

Будет ли война? Вопрос сложный и лёгкий одновременно. Конечно, будет. Но не сейчас, что я поведал за ужином господам офицерам, приведя довод отсутствия какой-либо заметной подготовки со своей, торговой точки зрения.

– Ну и что? – недоуменно ответствовал поручик Гвоздев, самый младший из своих сослуживцев по званию и самый старший по возрасту. – Причём здесь цены на порох, оружие и прочее? Вы сами утверждаете, что по вашей информации, – повторил он моё выражение, – в столице, в обществе только и разговоров о войне. Это первейший признак. Когда голова говорит, то руки делают. Если в голову втемяшилась какая мысль, то её не выгонишь вон. Стало быть – война.

– Поручик прав, – поддержал Маслов, – что с того, что цены на сабли и мушкеты вернулись в норму, как вы выразились? Станет объявлено, мол, война, так и вырастут в тот же день. Нет, общество вернее.

Остальные согласно закивали.

– Но с кем воевать? – постарался я мягко указать на ошибку. – Никто не грозит России, разве что с турками, и то по-привычке. Поляки потерпели поражение и ещё не зализали раны. Немцы наши друзья и союзники (едва не сказал «партнеры»), нам просто не с кем воевать.

Молчаливое недовольство было мне ответом.

– Кхе-кхе, – прокашлялся Маслов, – уж простите меня, Степан Афанасиевич, но здесь и видно, что вы не военный. Как это – с кем воевать? Как это – не с кем? Всегда есть с кем. В том и заключается определённая прелесть государства нашего. Война – зло, но без войны всё хиреет.

– Кавказ.

– Да разве там война? Стреляют, этого не отнять. Но хочется в противники чего-то более регулярного.

– Хочется? – спросил я вслух.

– Как не хотеть? Ради чего мы тогда служим?

В тот момент я очередной раз почувствовал себя неженкой. Оглядев лица этих спокойных людей, мощно работающих челюстями, вновь подумал о влиянии высокой естественной смертности на восприятие людьми мира. Что им война? Каждый из них успел похоронить немало родных, друзей и знакомых, скончавшихся от самых «обычных» вещей. Смерть здесь у каждого за плечом, но оттого и не пугает. Привыкли. Относятся философски равнодушно, как к простой неприятности, которая может случиться, а может и нет. Думать о плохом – путь к нервному расстройству, большинство думает о хорошем. В их понимании – о преимуществах, возможных получить от боевых действий. Орденах, наградах, а главное – об ускоренном продвижении по службе. Система, при которой каждый знает свою очерёдность, несла в себе и такое. Беспорочность службы измеряется в годах, во время войны можно скостить себе несколько лет.

– Вы смотрите как вольтерьянец, – разгадал мои мысли Маслов, – дескать, как нехорошо! Ради очередного чина человек готов идти лишать жизни ближнего своего! О, времена, о нравы! Или что-то подобное. Так ведь?

Я отрицательно замотал головой. Назвать меня вольтерьянцем!

– Никак не могу быть им, ваше высокоблагородие, не читал. Французскому не обучен.

– Прав, прав, вижу, что прав. – не поверил майор. – Но задумайтесь вот о чём. В армии много молодых, чьё состояние… оставляет желать лучшего. Родные помочь не могут, ибо сами нуждаются в поддержке. А жизнь идёт медленно, неповоротливо. Впереди – погоны товарищей. Как угодно служи, стань хоть образцовым офицером, но без фарта (он самодовольно погладил себе подбородок) не перескочить. И как в такой ситуации, например, жениться?

– Жениться?

– А вы как думали? Приходит очередной прапорщик в войско. Дело молодое, горячее. Не истукан каменный. Случается и любовь, романы. Только жить на что? Чем содержать семью? Нечем. Жалование? Смешно говорить. Кому он нужен, если не в гвардии? Родственники любой приличной невесты откажут.

– И что же делать?

– Ясное дело – расти. Идти в чинах. Уж простите меня, господа, – обратился он ко всем, – прямо скажу. Никому не нужен прапорщик. И поручики с капитанами не нужны. Нет, если знатного рода, или с состояньицем – дело другое, но много ли капитанов с деньгами? Всех имений – пара пистолетов, да колода карт. А человек живой, у него душа есть, он жизни хочет. Стать бы ему…подполковником! Всё разом изменится. Это уже положение. Это уже чин. Да и содержание совсем другое. В отставку выйдет – вот уже и полковник. Можно к барышне сватов засылать. Детишек рожать. Всё, всё совершенно изменится!

Офицеры тихонько согласно качали головами, поглядывая на меня с лёгким смущением. Мне же пришли мысли о странности устройства человеческого общества в котором нужно кого-то убить, чтобы затем завести детей, и я понял, что уже пьян. Вскоре под меня «подвели мину» и далее не помнил ничего внятно.

– Как вы, Степан Афанасиевич? – вошёл Кирилл Кириллович в предоставленную мне палатку.

– Голова болит, – жалобно проблеял я ему, – во рту словно эскадрон ночевал.

– Чур меня, чур, – с притворным испугом замахал тот руками, – не вздумайте такое остальным повторить. Мы ведь не кавалерия!

– А как нужно?

– Можно сказать «порох сперва отсырел, а потом взорвался». Надо бы вам поправиться, ваше сиятельство.

– Кккак вы меня назвали?

– А вы совсем не помните вчерашнего, да?

– От вашего участливого взгляда, ваше высокоблагородие, мне откровенно страшно.

– Вам бояться нечего, вы ведь своему другу государю императору нажалуетесь если вдруг что.

– Что – что?

– Совсем ничего не помните?

– Не все, но что-то не помню. Ах, не томите, Кирилл Кириллович, скажите, что я натворил⁈

– Да ничего не натворили, – рассмеялся майор, – думал пошутить над вами по-доброму, но не стану. Очень уж вы вскинулись. Разве что…да, точно! Вы генерала требовали.

– Какого генерала?

– Выяснить не удалось. Просто, какого-то генерала. Кулаком по столу колотили и требовали вам генерала «подать сюда». Вы его за эполет кусать собирались, чем немало повеселили публику. Тех кто ещё был в разуме.

Он помог мне прийти в себя и вернуть доброе расположение духа, хотя я не увлекался.

– Добро пожаловать в мир живых, – подвёл он итог лечения, закрывая бутылку, – значит, мы договорились?

– Договорились, Кирилл Кириллович. – а что я мог ответить перед столь цепким пауком? Попутно отметил очередную деталь времени – мы ни о чем не договаривались конкретно, мне ближе были бы слова «поняли друг друга», не более. В представлении майора выглядело иначе – мы именно «договорились» и никак иначе. Отныне я и он заодно в вопросах дальнейшей судьбы нашего «шедевра».

– Прекрасно. Вы очень умный человек, Степан Афанасиевич, и далеко пойдёте. Да что я – уже пошли ого-го как! Но то лишь начало пути, если не будете отвергать дружеских советов. Не правда ли?

– Каких, например? – всё-таки я нахохлился.

– По ситуации. Дорога ложка к обеду, знаете ли. Пока могу вам посоветовать не кусать генералов за эполеты. Они это не любят.

Вот ехидна!

* * *

Прошку я забрал с собой, поскольку он был нужен мне в Питере, да и как своеобразный жест доверия к майору.

Дорога показалась много ухабистее на обратном пути, не спасали новые рессоры. Впрочем, сам виноват.

К удивлению моему, в город въехать оказалось не так просто. Имеющаяся бумага вызвала вопросы, как и моё представление управляющим господ Пушкиных. Дежурный офицер куда-то запропастился, а заменяющий его унтер словно сошёл с известного рассказа Чехова. Недоверчивый упрямец никак не мог взять в толк как смею я кататься в экипаже не будучи дворянином. Будь его воля – ссылка в Сибирь на вечное поселение оказалось бы самым меньшим, что я бы получил за эту дерзость. Махнуть «крутой ксивой» не удалось, так как читал он плохо, а прочти, долго не верил прочитанному. Что же, нет худа без добра. Быть тебе, унтер Смородин, персонажем в следующем выпуске журнала. Много вас таких здесь, пора и отметить.

В самом городе я вдруг понял, что был не прав, а майор не ошибся. Пахло войной. Объяснить это я не мог, просто почуял. Что-то витало в воздухе. Пользуясь моментом, то есть тем, что я ещё «не вернулся», объехал большую часть своих торговых и мануфактурных точек. Дела шли прекрасно, даже слишком. В глазах некоторых приказчиков (самое обидное – кистеневцев) читалось какое-то превосходство, как бывает у людей с функцией винтика при причастности к успеху общего механизма, словно в том их заслуга велика.