Текст книги "Крепостной Пушкина 2 (СИ)"

Автор книги: Ираклий Берг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 19 страниц)

У Пушкиных меня ждал шок от известия о покушении. Ни один приказчик не сказал! Как так, не могли не знать⁈ Гнев смешался с испугом когда Наталья Николаевна заплакала (не знал, что она это умеет), а Лев (брат Александра провел эти дни в их доме) молча взял меня за руку и провел к комнате к пострадавшему, шепнул, что тот просил меня явиться сразу по возвращении.

Машинально перекрестившись, я вошёл. Пушкин лежал на кровати заложив руки за голову и рассматривал потолок.

– Явление отца Гамлета.

– Почему отца и почему Гамлета, Александр Сергеевич?

– К слову пришлось. Тебе уже рассказали?

– О покушении? Конечно. Эх. Моя вина, признаю.

– Это как? – бросил он на меня острый взгляд в котором смех соседствовал с… тоской? Или показалось?

– Будь я рядом и ничего бы не случилось. Наверное. Утратил бдительность. Вас ведь уже пытались убить. С другой стороны вы сами виноваты, Александр Сергеевич. Ну что же вы совсем не бережетесь?

– Прости, не понял? Как это – не берегусь? Кольчугу твою надел. Она и спасла. Вновь ты спаситель, так получается. А ещё что? Дома сидеть и никого не пускать? Может, в подвале спрятаться? Не жить?

– Нет, это слишком, конечно…

– Тогда в чем твоя вина, сын Афанасиевич? Был бы ты рядом, что с того? Ситуация бы изменилась?

– Возможно.

– Знаешь, ты прав. Был бы ты рядом и все произошло бы иначе. Как обычно с тобою бывает, не правда ли?

– Не вполне уловил вашу мысль.

– Это я так… тебе рассказали о моем сумасшествии?

– О чём? – у меня пересохло в горле.

– О ненормальности. Не рассказали? Это хорошо. Я совершенно здоровый, смею уверить. Но мне снятся интересные сны, Степан. Столь яркие, необычные. Попытка поделиться ими стала ошибкой, кое-кто мог подумать, что я не в себе.

– Вот как. Но от снов можно легко избавиться.

– Вот как. Расскажи. – Пушкин приподнялся на локтях. Вид его был близок к изможденному, но глаза горели необычно ярко.

– Свежий воздух. Здесь трудно дышать от запаха лекарств. Если отворить окно на ночь, то станет холодно, но вы спрячетесь под двумя одеялами и не замёрзнете. А сны уйдут.

– Гм.

– Мне помогает этот способ, во всяком случае.

– А если я не хочу лишиться этих снов?

– Тогда не жалуйтесь, Александр Сергеевич.

– Разве я жаловался? – удивился Пушкин. – Но хорошо, что ты вернулся. Мне кажется, нам следует поговорить. Присаживайся.

– Благодарю, но предпочёл бы остаться на ногах. Путь был не самый приятный и я насиделся.

– Как угодно, Степан. Как дела, кстати? Что вообще происходит за пределами этой комнаты?

– Дела идут прекрасно, вот, стучу по дереву. Ходят слухи о возможной войне.

– Слухи? Очень надеюсь, что они не окажутся всего лишь слухами.

– И вы туда же, Александр Сергеевич! – всплестнул от неожиданности я руками. – И вы хотите войны?

– Почему нет? Разве война не состоится так или иначе? Отчего бы не случиться ей сейчас, а не через, скажем, лет двадцать?

– Но вы поэт, вам не следует поддаваться кровожадности.

– Я не жаден до крови, сын Афанасиевич, нет. Я, если угодно, логичен.

– Пришло и моё время сказать вам «Гм», Александр Сергеевич.

– Войны случаются. К тому же, Степан, тебе что за печаль? С твоими талантами только разбогатеешь.

– Не все измеряется деньгами, Александр Сергеевич. Вы это знаете лучше меня.

– Тоже верно… но я представил какую силу обретёт наш журнал во время войны. Писательский эгоизм ты мне, надеюсь, простишь?

– Улыбаетесь, Александр Сергеевич, это хорошо. Вижу, что вы и впрямь не больны.

– Как мне не улыбаться, Степан? Кстати, ты подумай чем будешь радовать читателя. Понадобиться что-то военное, духоподъемное. Чтобы пробирало. Уверен, ты справишься.

– Вашими устами да мёд пить.

– Да я серьёзно! Ничуть не насмешничаю. Представить только, выходит номер, открывает его человек, а там ему сразу в лоб «Вставай, страна огромная». Эффект будет ошеломляющий.

– Ээээ…Ааа…

– Может, действительно окно открыть, сын Афанасиевич? Ты словно лекарств надышался.

– Я лучше и впрямь присяду, Александр Сергеевич.

– Присядь, присядь. Немного побеседуем как поэт с поэтом. Хочешь вина? Прикажу принести.

– Нет.

Глава 17

Пушкин. 2 часть.

Наблюдать сильнейшее изумление, поразившее моего управляющего, было весьма и весьма приятно. Напряжение, сковывавшее меня по пробуждении, отступало. Слабость от мысли, что с разумом моим не всё в порядке, питаемая загоняемым страхом лишиться рассудка, уступала место облегчению. Степан дрогнул, этот ловкач. Фигура его застыла не в силах двинуться с места, рот открылся, глаза таращились на меня, и я чувствовал, что потрясён он так сильно, что не способен даже моргнуть. Длилось это недолго, но прошедших мгновений хватило мне для обретения равновесия внутри себя.

– Что вы сказали? – пролепетал Степан, вернувший себе способность говорить. Здоровый лоб в таких стесненных чувствах смотрелся комично.

– Я сказал наугад, – поддержал я его из невольной жалости, – но реакция твоя выдаёт с головой. Что же! Не стану отрицать как сильно меня она радует.

– Вы сказали…

– Вставай страна огромная. Три слова. Но, может быть, ты сумеешь их продолжить?

Степан промолчал. Грудь его вздымалась, мне показалось, что бедняге недостает воздуха.

– Вижу, что можешь, – решил я усилить напор, – но это наводит на странные мысли. Возможно ли, чтобы два человека видели сходные сны?

– Сны⁈ – вскричал Степан. – Сны⁈

– А… что же ещё? – я с любопытством изучал не совсем ясную смесь эмоций на его вспотевшем лице, как бурлившие в нем чувства боролись друг с другом.

– Вам тоже снятся ЭТИ сны?

– Не знаю хорошенько, что снится тебе, мой дорогой управляющий, но в своих снах я обнаружил довольно странные и интересные вещи, которые навели меня на мысль задать тебе пару вопросов. Реакция твоя на мою шутку примечательна.

– Шутку⁈

– О, Господи, – откинулся я на подушку, чувствуя как силы покидают меня, – ну кто всерьёз воспринимает сны? Крестьяне и женщины. Мне казалось, что ты довольно необычный крестьянин, чтобы не поддаваться глупым суевериям.

– Вы почти дословно повторяете мои слова сказанные вам, Александр Сергеевич, – возразил Степан, – когда я под Тулой заметил про ваши нелепые суеверия. Запомнили и нашли случай вернуть. Вы злопамятны.

– Ничуть. А ты наглец, Стёпа. Всё-таки хорошо, что ты пока не дворянин.

– Ваше превосходительство!

– Подхалим. Опасное сочетание, в нем надобно иметь чувства охотника и дичи разом.

– Да нет же, нет! – вскричал управляющий. – Но ваши сны, возможно ли такое? Возможно ли, чтобы один и тот же сон снился разным людям?

Сейчас его облик, казалось, дышал искренностью, но я был уверен, что он притворяется. Размашистые движения рук, призванные подтвердить открытость души и помыслов, убеждали скорее в обратном.

– Расскажи о своих снах, – попросил я Степана, – давно ли они у тебя? Что ты видел? Сколь настоящими они казались? Говори всё что есть.

* * *

Слабость ещё не покинула меня и я уснул прямо во время нашей странной беседы. Но сон был сладок и глубок. Мне ничего не привиделось, что немало приободрило. Ночная мгла убаюкивала, тишина дома, прерываемая редкими скрипами, стуками, отдаленными храпами, казалась чем-то тёплым и родным. Я оглядывал очертания знакомых предметов, чему-то улыбался и чувствовал странное удовлетворение. Видит Бог, страха погибнуть не было в сердце, но радость от очередного спасения окрыляла. Я был жив и встреться сейчас мне мой убийца, ей-богу, не испытал бы к нему и малой неприязни.

На ум приходили строки ещё не брошенные на бумагу, мелькнула мысль тихонько подняться, доковылять жо стола и под саетом луны записать их, но приятная леность отвергала идею движения.

Следовало всё-таки поразмыслить о произошедшем, пользуясь редким чувством особой ясности ума, и я принялся перебирать варианты подобно чёткам.

Кто мог желать моей смерти? Кто угодно. Друзья и враги. Враги и друзья. Начальство и подчиненные. Некоторые женщины. А ведь есть ещё родные. Выбор воистину велик!

Мавр сделал свое дело и должен уйти? Удел героя пасть от руки подлеца и непременно предателя? Может быть. Одно соображение смущает – для этих Друзей не было бы сложностью провести дело без сбоев, надёжно. А я ещё жив. Вряд ли они.

Месть за юного Дантеса и менее юного голландца? Возможно. Если посчитать меня чем-то большим, нежели просто орудие. А действия Друзей среди прочего были направлены на создание образа не слишком умного человека в моём лице, за что их следует поблагодарить при возможности.

Завистники моему взлёту? Абсурдно, но не невозможно. Список, однако, будет подобен римским проскрипциям, можно в нем утонуть.

Быть может, цель и не я вовсе? Предупреждение государю, например. О чем именно? Бог его знает.

Или всё совсем просто и это есть момент чисто технический? Нет, так неприятно. Однако, возможно. Слишком многим представителям держав я наступил на хвост в своей работе. А скольким ещё наступлю. Да, в памятном письме мне давался шанс на сохранение жизни, но его автор не всемогущ, я это знал верно. Увы, но я его знал.

Настроение портилось. Веки потяжелели, жилки на висках застучали. Некоторое время я дышал как учил когда-то сын Афанасиевич, успокаивая растущее возбуждение. Действо помогло, дыхание выровнялось и стук изчез. Откуда он это знает?

Оттуда же, откуда и всё остальное. Из своих снов. И объяснить не мог, бедняга. Теперь-то я его понимаю. Сказал бы кто ранее какими невероятным бывают сны – не поверил бы. Но теперь…

– Сны, ваше превосходительство, сны проклятые! – возникла в памяти фигура вспотевшего управляющего, истово и неумело кладущего крест за крестом. – В них черпаю озарение! Истину глаголю, чтоб мне пусто было! Чтоб меня черти в Аду жарили в плохом смысле, если вру, Александр Сергеевич!

– Что значит «в плохом смысле»?

– На самой большой сковороде, Александр Сергеевич! – смутился отчего-то ещё больше Степан. – Сны вещие вижу. То есть видел. Несколько лет видел, барин. Как я – это не я, а другой кто! Целую жизнь иную прожил. Глаза открываю – родной дом, деревня, а как спать лягу – и не я это уже. И всё другое кругом.

Степан говорил ещё долго, сбивчиво, поминутно вытирая платком испарину. Я размышлял.

Хитрец многое не договаривал, юлил ужом, но что взять с мужика? Перепугался, видно было. Не понимал, что мне его лукавство интересно не более лебеды. Я не торопил его, не одергивал. Многие люди из сословия благородного совершают ошибку думая, что если мужик мычит и телится, судачит бессвязно, то ему сказать нечего. Стремятся поправить, применить логику, убедить, подсказать, направить. Мужик ведь словно дитя, не правда ли? Когда-то и я так думал. Ныне не думаю, знаю, что не так. Другая крайность – вообразить будто мужик как мы и говорить с ним на равных. Тоже плохо, оттого он смутится, глаза сделает или узкими как азиат, или вылупит на вас, смотри, мол, барин, правду вещаю. Даже Степан, на что продвинутый (еще его словечко!), а туда же. С ними надо иначе, дать говорить самим. Слушать, иногда вставлять реплики, дозволять передышку. Я и слушал.

– Но ты, Степушка, вор получается.

– Никак нет, барин. – насупился сын Афанасиевич.

– Как же нет, если твои идеи на поверку не твои вовсе?

Мужик замялся. Видно было, что эта мысль и ему приходила, а значит уже подобрал объяснение.

– Сны-то мои, Александр Сергеевич, – пробубнил богатырь склоня голову, – а коли мои, то и всё в них моё. Чужого не брал.

Я рассмеялся и охнул. Грудь всё ещё болела.

– Но как же твоё, если и я в твоём сне оказался? Стало быть уже не твоё. Не только твоё.

Степа выразил руками недоумение. В действительности, это было самым неясным во всей истории. Как можно видеть столь яркие сны, ничем неотличимые от жизни? Как можно видеть схожие сны? Или все же разные? Непонятно. А сами сны в которых вы можете прочесть никогда ранее не виданную книгу, как понимать? Прочесть стихи, послушать песни? Принести их изо сна в жизнь? Нет, всё бывает, если верить философам, но чтобы ещё те же книги прочёл другой человек во время своего сна⁈ Немыслимо. Но пример стоял передо мной, упрямо кивал кудрями и мял руки.

Много рассказывал Степан, как я и попросил, много. Чем больше говорил, чем больше вспоминал памятные случаи, тем более уверялся я, что выдумать подобное нельзя. И что всё это значит?

– Стало быть, сын Афанасиевич, ты прожил как две жизни. – тот виновато склонил голову, да, дескать, прожил. – И в жизни той ты умудрился отучиться в удивительной школе и не менее удивительном университете, ибо что образован ты в глаза бросается, но как кусков нахватался. А держать себя не умеешь.

– Дык, не пороли, барин.

Верно. Мне вспомнились люди из собственного видения, их странности. Как же я враз не понял тогда. Держать себя из них не мог никто, особо резало глаза движения людей в форме. Но если их никогда не пороли… не в том ли дело? Как же тогда они добились столь солидного развития техники?

– Да ведь это сон. – пояснил Стёпа, и я понял, что проговорил последние мысли вслух. – Просто сон. Мечта об идеальном мире.

На это я промолчал. Идеальный мир представлялся мне как-то иначе. Конечно, нельзя сравнить мои две удивительные ночи с опытом Степана, который (если ему верить) гулял в подобном мираже годами, но сомневаюсь, чтобы в идеальном мире могли происходить войны подобные тем о которых там слышал. Не говоря о прочих зверствах. Однако, нельзя не признать, что люди из сна и впрямь выглядели куда вольнее привычного. Не поротые?

* * *

Некоторое время я продолжал предавать анализу все эти Степины былины, но постепенно они уступали место загнанной мысли о том «кто». Неприятное вытесняло приятное. Чувствуя как постепенно благодушие уходит и разгорается уголек ярости, я понял, что все меры успокоения могут только ослаблять гнев, но не лечить его.

– Что же ты не добил, – шепнул я в темноту, – мог ведь. И не говори, что растерялся. Не поверю. Тебе – не поверю.

В ответ раздался тихий скрип, отчего все моё тело вздрогнуло. Скосив сглаза на звук, я на какое-то мгновенье испытал подлинный ужас. За окном находился человек, некая тёмная фигура, старающаяся отворить окно. Некто проник во двор, забрался на второй этаж и собирался проникнуть в дом, в мою комнату.

Сердце застучало так громко, как я не помнил со времен лицейских приключений. Одновременно пришло чувство странной готовности к чему угодно. Протянув руку к изголовью я нащупал трость и спрятал её под одеяло.

Окно, тем временем, поддалось воздействию извне и отворилось. Фигура скользнула внутрь. Затем закрыла окно и присела. Опытный, подумал я, смелый. Дурак бы выжидал да прислушивался, не заметил ли кто его, теряя время и усложняя задачу. Трус не закрыл бы окно, опасаясь перекрыть путь к отступлению.

Фигура придвинулась к кровати. Мягко, бесшумно. А ведь пол здесь старый, скрипучий.

Интересное дело – я знал, что тело моё нездорово, ослаблено и непослушно. Шансов одолеть убийцу (в том, что меня почтил визитом именно убийца, сомнений не было) не проглядывалось. Но дух мой вдруг окреп как никогда. Не боялся я дуэлей, не боялся разбойников. Только зайцы пугали порой. В этот момент, клянусь, я не испугался бы и их, наплевав на суеверие. Странная готовность ко всему подарила непробиваемое спокойствие. Кричать и звать на помошь? Да, толк выйдет. Пока толпа дворовых сонных мух ввалится сюда, злодея и след простынет. Да и к лицу ли кричать? Глупость, конечно, всякое в жизни случается, но вот сейчас? Куры, когда к ним наведается лисица, должно быть очень громко кудахчут и хлопают крыльями, призывая собак и хозяев, да толку? Да и не курица я.

Фигура, тем временем, молча стояла у кровати. Я сжимал трость под одеялом и делал вид, что сплю. Пауза затягивалась.

– Чего ждёшь? – шёпотом спросил я визитера спустя несколько минут. Тот даже не вздрогнул.

– Не могу. – так же шёпотом прозвучал ответ.

– Тогда уходи. Сможешь в другой раз.

– А ты чего не кричишь?

– Зачем? Все спят.

– Тоже верно.

Фигура придвинулась к столику с лекарствами и микстурами, которые никогда не используются, но непременно выставляются на всякий случай, что-то там сделала и бесшумно последовала к окну.

– Оставить окно открытым? – прошептал голос. – Здесь очень спертый воздух.

– Нет, закрой, – возразил я, – ещё простуды мне нехватало.

Фигура молча вылезла в окно, развернулась, вероятно на приставленной лестнице, затворила окно и исчезла.

* * *

– Мы приглашены. – Натали испытующе смотрела на меня своим светлым лучистым взглядом, в котором без труда можно было прочесть страстное желание принять приглашение, и, одновременно готовность отказаться.

– Маскарад? Сейчас? В это время? – задумчиво вертел я трость в руках, лёжа в кровати.

– Через две недели.

– Все равно это очень мало… Нет-нет, я буду в порядке, не волнуйся. О другом. Две недели для подготовки маскарада мало. Тем более сейчас, когда большинство модисток уехало.

– Маскарад, маскарад! – Натали весело пританцовывала.

– По эпохе Павла Первого. С чего это вдруг? Что задумал государь?

– Маскарад, маскарад!

– Вот так, внезапно, по времени собственного отца…

– Нужно платье!

– Безусловно. Это к Степану. Надо сообщить и этот пройдоха достанет тебе целый гардероб, как он обычно делает, думая, что я не замечаю. Но какое именно? Кем мы будем?

Натали задумалась. Для неё времена Павла Петровича были как для меня времена фараонов. Чем-то далёким, легендарным.

– С другой стороны, какая разница? – вздумалось мне побурчать. – Главное ведь в маскараде что?

– Что? – очаровательно зазлопала глазами благоверная.

– Главное – не узнать государя. Он это не любит и всегда весьма агрессивен к разоблачившим его инкогнито без спросу. Впрочем, это очень легко.

– Не узнать государя?

– Да, любовь моя. Тебе ли не знать, ты ведь была на многих маскарадах и балах.

– Но я всегда узнавала государя.

– Конечно. Во-первых, он выше всех прочих на голову или половину головы, во-вторых, он часто не носит никаких масок вовсе. Потому я и говорю, душа моя, что не узнать государя весьма просто.

– Ааа…

– Сложность в другом, милая Таша. Как нам узнать друг друга и вообще хоть кого-то?

– Что ты имеешь в виду?

– В приглашении чётко указано: мужчинам быть одетым по-военному. Ты когда-нибудь воображала меня в военном мундире?

– Конечно. Много раз.

– Как⁈ – воскликнул я. Таша умеет удивить, на то и женщина, конечно, но…

– Тебе бы замечательно подошла гусарская форма. Только усов нет. Но их можно нарисовать. – безмятежная мечтательность моей супруги вызывала иногда не только восхищение, но и отторопь. Сейчас она перестала кружиться и заинтересованно уставилась своими глазами-омутами.

– Да какой из меня гусар, Таша, опомнись? – я с трудом сдерживал смех.

– Самый лучший. И Алекс, разве ты не рассказывал, что мечтал стать гусаром?

– То мечты, и когда это было?

– Сейчас есть шанс на их осуществление. – возразила упрямица. – Не верю, что мой муж упустит такой случай.

– Допустим. Но известно ли тебе, как именно выглядели гусары, и вообще военные Павла Петровича?

– Нет, а что? Как они выглядели?

– Можешь представить меня блондином?

– Как⁈

– Ну, не то чтобы блондином… я не вполне верно выразился. Однако доложу тебе, что в то время все офицеры носили накрахмаленные парики. Значит, придётся и мне. Пудриться, напомаживаться, и парик с косой. И волосы под ним зачесывать назад. Да, ведь их еще стричь под гребенку.

– Твои кудри! – Натали прикрыла рукой рот от ужаса.

– Вот и думаю – признает ли меня собственная жена в таком виде?

– Признает, Алекс, но что же делать с причёской? И неужели так будут выглядеть все⁈

– Маскарад в Аничковом – не шутки, – как можно серьёзнее ответил я, – придётся исполнять пожелание императора.

Глава 18

Кавалергард. Часть первая.

Российские императоры традиционно недолюбливали Москву. Этот город было сложно перестроить, ни в прямом, ни в переносном смысле, уж сколько усилий не прилагалось. Даже пожар Наполеона не смог поделать почти ничего – не успели в столице толком подумать как воспользоваться оказией и внести благопристойные изменения в планировку, как Москва уже оказалась отстроенной приблизительно в том же виде, что и пребывала ранее. Подобный факт «непослушания» раздражал самодержцев.

Ещё более раздражала московская вольница, опасное наличие которой проглядывалось сквозь внешнее благодушие, нарочитую нерасторопность и показную лень. У московских дворян прибывающих в столицу не было должного пиетета как перед самим городом на Неве, так и перед его обитателями. У провинциальных дворян он был, но Москва по каким-то ей одной ведомым причинам не воспринимала себя провинцией.

Ни знатный вельможа, ни представитель семьи ведущей род от Рюрика или Гедемина, а простой дворянчик, только вышедший в свет из-под маменькиных юбок, попадая в Петербург глядел с любопытством, интересом, качал головой, восхищался устройством, вздыхал (считая, что от него этого ждут), ругал Москву «цыганским табором» и «купеческим городишкой», вообще всячески отдавал предпочтение столице, но делал это с такой нежностью к ругаемому объекту, что петербуржцы интуитивно ощущали подвох.

– Эх, когда же настанет время, чтобы и наша Москва стала хоть вполовину хороша как град Петров? – вещал очередной москвич своим новым друзьям в каком-нибудь заведении существующим специально для укрепления дружбы. – Вот нет никакого сравнения. Здесь все ровно, аккуратно, и полицейские не пьяные с утра. Сразу виден закон и порядок. А у нас что? Улицы все вкривь да вкось. Кареты порою проваливаются, а всем как дела нет. Бардак.

– Ну что вы, право, – возражал ему польщенный новый друг, – бывал я в Москве, это прекрасный город. Не Петербург, конечно, но очень красив и обладает своей прелестью.

– Азия-с! – не принимал утешений москвич. – Уж мне виднее, поверьте. Чистый восток. Ах, как в Москве живут! Если человек не обедает, то он как минимум чай пьёт, или думает об ужине. Уж я то знаю. Одно выручает – мундиры. Снять их, да одеться по-персидски, так никто и не отличит. Другое дело вы. Хотел государь наш Пётр Алексеевич здесь видеть град не хуже любого германского – так и вышло. Вас хоть в китайское обряди, все равно не обманешь, сразу видно – город не хуже, а лучше любого немецкого. Я в том уверен, пусть и не был у басурман. Взять всех отсюда, да отправить королю Прусскому, а оттуда людей – сюда, никто и не заметит подмены. Молодцы.

Собеседник вежливо кивал, но чудилось ему в источаемых похвалах нечто иное, не высказываемое вслух. Будто гость не столько хвалит, сколько упрекает. «Не заигрались ли вы в немцев?» слышалось в речах москвича.

Сама Златоглавая занимала в империи особое место. Особость начиналась с власти, или, лучше сказать – особому месту особая власть.

С одной стороны, непосредственно город относился к Московскому уезду, то есть являлся уездным городом, со своим уездным предводителем дворянства. Поскольку он (город) был довольно большой, то хватило его и на губернию, именуемой по нему Московской, значит город одновременно являлся ещё и губернским городом, с губернским предводителем дворянства. Раз есть губерния, то должен наличествовать губернатор. Он наличествовал. С другой стороны, Москва казалась великоватой и для губернии, потому губерния входила в генерал-губернаторство. Одна. То было исключением, ведь генерал-губернатору вменялся в обязанности надзор над несколькими губерниями разом, но… и здесь фактор Москвы перевешивал. В наличии, таким образом, имелись и губернатор и генерал-губернатор, власть которых делилась не совсем точно, чтобы не сказать ситуативно.

Безобразов Москву любил, сам не зная почему и не задумывался об этом. Ему в ней было хорошо. Вот и сейчас, сильно уставший после пути из Санкт-Петербурга, он с чувством облегчения сдал коня у въезда и пересел в коляску.

– Пошла! – объявил извозчик, добавив несколько прилагательных. Пётр улыбнулся: знаменитый указ Елизаветы о запрещении бранной речи в Москве никто не отменял уже скоро как век, вероятно в ожидании, что произойдёт чудо и он начнёт действовать.

Добравшись до нужного места, Безобразов прошёл мимо ограды одной из известных всему городу усадеб. Проигнорировав роскошные ворота, он двинулся дальше, к менее приметной калитке, замок которой открыл ключом. Попав внутрь, Пётр оказался в неком подобии парка, где на небольшом пространстве кусты и деревья росли столь густо, что почти сразу укрыли его от любых любопытных глаз. Пройдя до построек, он свернул в сторону небольшой избушки у хозяйской конюшни. Его заметили работавшие там люди, но никак не отреагировали. Пётр открыл дверь и скрылся за ней.

Несколько часов спустя, когда начало темнеть, к избушке подошёл крепкого вида высокий крестьянин и сильно дважды стукнул в дверь, после чего отошёл. Дверь отворилась, из неё показался Пётр Романович, но в виде не самом привычном. Теперь он был монах, множество которых обитало в Москве, и если не поверить в возможность быстрого роста бороды, то можно было сделать вывод о том, что она накладная. Выглядело, впрочем, гармонично. Безобразов ссутулился и молча двинулся по известному ему направлению.

Путь привёл его на Красную площадь, по которой он неспешно прошёлся до Верхних торговых рядов к памятнику Минину и Пожарскому. Там он поклонился, осеняя себя крестным знамением. Затем полюбовался собором Василия Блаженного и свернул к Спасским воротам Кремля. Там его пропустили беспрепятственно. Пройдя мимо Малого Николаевского дворца, по Ивановской площади он подошёл к ограде зданий Чудова монастыря. Здесь пройти было уже сложнее и бдительный страж задал Петру вопросы, ответы на которые, впрочем, совершенно удовлетворили его, после чего Безобразов степенно двинулся дальше.

* * *

– Вы не убили его. – резкий неприятный голос утверждал, а не спрашивал.

– Не убил.

– Отчего же, позвольте узнать? Вам помешали? Предупредили? Вас ожидала засада?

– Нет.

– Быть может, после вашей предыдущей неловкости, наш друг прибавил к кольчуге латы и спит в них подобно Байярду?

– Нет. Всё куда проще.

– Окажите любезность, объяснитесь.

Безобразов подавил вздох. Он чувствовал раздражение.

«Хоть ты и гвардия, но не по чину говоришь. Нашёл себе холопа» – подумалось ему, но всё-таки ответил ровно:

– Рука не поднялась, Аркадий Аркадьевич.

Фигуры замерли. Перед Петром за небольшим столом сидело три человека, даже здесь, в полумраке монашеской келье, превращенной в импровизированный кабинет, с прикрытыми капюшонами лицами.

– Вы отдаёте себе отчёт в том, что говорите, друг мой? – намного мягче спросил тот же голос.

Безобразов промолчал, нащупывая пистолеты.

«У меня два выстрела, оба в него. Потом броситься на остальных. И всё. Живым отсюда не выбраться. Но лучше так, чем сдохнуть как собака.»

– Вижу, что отдаёте, – продолжил его собеседник, – и тем не менее пошли на нарушение клятвы. Я, право, в недоумении.

Сидящий по центру стола поднялся, жестом оставил сидеть своих подручных, и, заложив руки за спину, подошёл к маленькому оконцу.

– Устал я.

– Устали. – задумчиво повторил Аркадий Аркадьевич. – Но недостаточно, не так ли?

– Не понимаю вас.

– Уставший человек желает обыкновенно, чтобы то от чего он устал закончилось. Видимо, вам кажется, что ваше желание таково. Я же считаю, что ваша усталость преувеличена. Иначе вы бы попросту пустили себе пулю в лоб, и всех делов. Но не явились бы сюда вооружённым до зубов.

Безобразов вздрогнул. Сидящие за столиком фигуры напряглись.

– Я угадал, не так ли? – Аркадий повернулся и с видимой под капюшоном улыбкой смотрел в сторону Петра.

– Не волнуйтесь понапрасну, братья, – продолжил проницательный собеседник, – пожелай ротмистр убить меня и никто из нас не успел бы помешать ему. Не потому ли мы и выбрали его? Верный глаз и твёрдая рука, везение, что, может быть, важнее всего. Кто мы против этого?

Аркадий сел на свое место, демонстративно складывая руки в замок.

– Вижу, вы удивлены, Пётр Романович? Молчите? Но это так просто. Уставший человек попросил бы присесть первым делом, тем более, что правила нашей…ммм… организации несколько отличны от петровской табели о рангах. Напомню, что все мы равны. И вот вы являетесь, напряжены, стоите столбом, дерзите. Практически плюёте в лицо, зовете меня по имени, что вообще нарушение одного из основных наших правил. Заявляете об усталости в ответ на вопрос о задании и чего-то ожидаете. Логично предположить, что вы желаете взрыва, эмоции. После чего все действительно бы закончилось для нас с вами, не спорю. Я лишь замечу, что человек стремящийся не просто уйти от усталости, но и уничтожить, так сказать, её причину – устал недостаточно. Он способен ещё бороться. Ваша усталость не физическая, а умственного характера. Тем более, что физически вы хороши как никогда, не так ли? Не вы ли не так давно радовались удивительному исцелению вашей больной ноги? Говорили будто обрели вторую юность? Вывод – ваш дух что-то смущает, ваш дух протестует. И вот вы, надумав себе всякое, даже не замечаете как дороги нам, ведь ради вас и я нарушил клятву.

– То есть? – невольно спросил Безобразов.

– Я тоже вас назвал по имени, – развёл руки Аркадий, – это такой же проступок как и ваш. Теперь придётся наказывать нас обоих. Или не наказывать никого.

Безобразов выдавил кривую усмешку, он и не думал отводить руки от пистолетов.

– Уж не сердитесь так, Пётр Романович, – вздохнул Аркадий, – но вы порою как открытая книга, право. Сейчас вы мыслите, что я дурю вам голову. Внимание отвлекаю. Как же – назвали по имени, велика важность! Хотя, на самом деле велика, но вы считаете иначе, пусть. А что вы отказались исполнить задание, то я делаю вид будто запамятовал. Но так вас скажу, и уж ваше дело верить или нет – убей вы нашего поэта, вот тогда бы мы с братьями и задумались, а тот ли человек вы что нам нужен. Не знаю что решили бы мы, но Бог и судьба покарали бы вас за такое. Убить друга – не шутки. А так – вы справились наилучшим образом. Да-да, именно тем, что отказались. Непривычная логика для военного, не правда ли?

– Это всё как-то слишком сложно для такого простого солдата как я.

– Пушкины древний род. Русский род. Александр – его украшение. Его поэмы переживут века. Верно, риск, что вы исполните задуманное, был. Но я надеялся, что понял вас, вашу душу. Что вы не людоед и не сделаете это. Теперь вы здесь, очевидно готовые к смерти. Но знаете, я тоже не людоед. И не собираюсь причинять вам вреда. Братья, подкиньте нас! – голос Аркадия обрёл властность. – Позвольте мне поговорить с добрым человеком наедине.

Молчаливые фигуры послушно встали и направились к двери.

– Не опасайтесь ничего, – поторопил их Аркадий, – все мы в руке Господа и воле Его.