Текст книги "Крепостной Пушкина 2 (СИ)"

Автор книги: Ираклий Берг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 19 страниц)

Государыня попробовала скорее из вежливости, ибо не пристало благородной даме есть больше ребёнка, как я вычитал в очередном своде правил поведения. Могла взять и побольше в таком случае, дети ведь умололи подчистую. Их что – не кормят?

– Вот ведь негодницы, – иронично посетовала государыня, – прикрылись гостем. Вы, Степан, не приносите более столько, прошу вас. Мои девочки растолстеют.

– Но ведь вкусно, мама. – Самая бойкая Мария, как и всегда.

– Старинные крестьянские рецепты! – поддержал я разговор. – Народная национальная кухня. Да и неловко пустым приходить, матушка, не невольте.

– Я и не думала неволить, Степан, просто много. Но приятно, благодарю вас.

– Это еда крестьян? – уточнила Мария.

– Именно так, ваше императорское высочество. – брякнул я не подумав.

– Мама, почему наши крестьяне питаются лучше нас? – пришла в недоумение девочка.

– Потому что твой отец – великий государь, дочь моя. И вы ему ничего не оставили. Стыдно, дети.

Дети обиженно надулись.

– Простите за нескромный вопрос, матушка, но мне некому его задать больше.

– Спрашивайте.

– Какое мясо предпочитает государь? Вы знаете, я обещал показать вашему мужу одно зрелище на природе. Думаю о сопутствующем обеде.

– Николас любит говядину, Степан. Но он совсем неприхотлив.

«Говядина, хм. Значит, шашлык будет из баранины. Будем приучать к прекрасному. А то куда годится, на Кавказе война все больше разгорается, а в Петербурге шашлык не едят. Тоже мне, столица!»

Мягко и уверенно государыня завела разговор о Пушкине. О, я такое люблю. Её величество заметила, что мой бывший барин прекрасный человек. Я был полностью с этим согласен. Её величество весьма высоко оценила его поэтический дар. Я принёс извинения за то, что моё мнение близко к восторженному и назвал его Солнцем Русской Поэзии, отчего в восторг пришла уже она. А что – идеальный момент ввести выражение в массы, пусть и дворянские. Государыня отметила, что Пушкин тонкий ценитель прекрасного. Я скромно заметил, что стараюсь учиться у этого великого человека. Государыня особо подчеркнула человеческую доброту Александра Сергеевича. Я подтвердил, что бывший барин мухи не обидит, приходится за него их бить, когда не видит. Иногда. Такой души человек! На том приблизительно и расстались.

Глава 8

Дипломатия Романовых.

Степан, решивший, что император отсутствовал по надуманной причине, ошибался. Его Величество действительно был занят делом поважнее чаепития, и дело это не любило отлагательств. Он занимался политикой.

Карл Васильевич Нессельроде, министр иностранных дел Империи, с глубочайшей почтительностью и ласковым обожанием слушал речь своего повелителя. В душе его, однако, скребли кошки. Как человек ума не столько большого, сколько именно дипломатического, он не мог без страдания профессионала сравнивать государей действующего и предыдущего.

Александр Павлович был лжец, и лжец природный, искусный. Получивший прекрасное образование благодаря заботам Великой бабушки, освоив поведение человека безупречного воспитания, рыцарские манеры и умение нравиться женщинам, он не верил никому и никогда.

«Властитель слабый и лукавый» – оценка Пушкина била не в бровь, а в глаз, но сам Александр пришёл бы от неё в восторг. Подбирая образ наиболее подходящий для его собственного выживания, остановился он именно на таком. Этот человек, начавший правление с навязанного (как ему казалось) отцеубийства, сумел переиграть всех. Он обыграл Наполеона, Талейрана, окружающую его знать, австрийцев, англичан, пруссаков, следующего за ним в очереди наследования брата, мать, сестру, турок, поляков, греков и австрийцев. При этом дело обставлялось так, что это его все обманывали, пользуясь прекраснодушием Благословенного, на что императору оставалось лишь беспомощно разводить руками и щурить близорукие глаза. Серьёзные противники, такие как упомянутые французы, разгадали его вполне, но слишком поздно. Наполеон, гордившийся своим талантом читать в сердцах и душах людей, очень быстро сообразил, что рыбка попалась крупная, мрачно одергивал любые насмешки в адрес русского императора, и указывал на то, что как раз этот государь Севера несёт в себе наибольшую опасность. Талейран заболел от стыда когда понял, что это не он продал Александра англичанам, а как раз Александр сбагрил его островитянам. Те, кстати, как и французы, более чем высоко оценивали способности русского императора.

Наивный и слабый, подлый и доверчивый, человечный и бездушный, открытый и презрительно замкнутый, предпочитающий женское общество мужскому, не стесняющийся говорить, что учится у женщин – то была лишь часть масок покойного царя. Впрочем, и на счёт «покойного» были сомнения, в глубине души Нессельроде надеялся, что великий хитрец и в этот раз сумел увернуться. Предпосылки к тому были.

Александр всю свою жизнь провёл на лезвии ножа, змеем уходя из-под ударов, спасаясь там, где другой погиб бы. Карл плохо знал детали его юности, кроме общего понимания о существовании мальчика, а затем юноши между бабушкой с её всемогущими временщиками и опальным отцом.

Когда Павел занял престол, Нессельроде начал свое возвышение. Шестнадцатилетний офицер умел нравиться, говорить нужные слова в нужном месте и нужным людям – дар полученный им от матери, чья семья отринула иудаизм во имя торговли, титула и истинной веры (волею обстоятельств оказавшейся лютеранством), отчего к двадцатилетию стал полковником. Сам Карл был англиканином, что так же объяснялось непосредственной ситуацией: в Лиссабоне, где он родился, другой некатолической церкви не нашлось.

Дней Александровых прекрасное начало вернуло Карла на службу. Годом ранее он подал в отставку, аккуратно покинув ряды любимцев императора, интуитивно чувствуя, что грядёт нехорошее. Новый император поставил его на дипломатическую стезю и отправил в Европу. Оттуда Нессельроде внимательно следил за происходящим в России и делал выводы.

Со стороны всё видится иначе. Когда в Петербурге общество постепенно разочаровывалось в государе, Карл все чаще ловил себя на том, что восхищается им. Молодой царь не только не стал игрушкой в руках временщиков, но и повёл дело так, что все они, мечтающие о слабом царе, ради чего и забили сапогами Павла Петровича, лишились львиной доли своих возможностей. А те кто надеялся приобрести их – ошиблись. Александр не обещал, но создавал видимость обещаний, которые никак не превращались в реальные действия, поскольку всякий раз что-то мешало.

Воспользовавшись внешнеполитической ситуацией, император перенёс проблемы внутренние в проблемы внешние, и возразить было нечего. Не до того сейчас, враг на пороге. Ну, то есть не совсем на пороге, но завтра может оказаться уже на нём! Лично прибыв в войска, он разом получил выигрышную комбинацию. Во-первых, повышалась роль России в европейских делах, а значит, резко увеличивалось значение лично царя. Идущий на помощь занимает слегка (а порою и не слегка) покровительственное положение. И вот уже не молодой царь с шатким положением, а могущественный государь, способный выставлять огромные армии является перед взорами современников. В случае успеха – сплошные лавры, идеальная роль спасителя и прочие бонусы, включая рост авторитета внутри страны. В случае провала… Александр рыдал после Аустерлица, но мало кто понял его слезы так, как понял их Карл, знавший, что змеи не могут плакать. Император желал, чтобы его слезы поняли как горе по погибшим воинам, но был оценён как человек испугавшийся. Он не учёл, что не является своим для военных, в этом заключалась ошибка. Рыдай в подобной ситуации ещё тёзка Македонский или тот же Бонапарт – поняли бы как нужно, а так… Но Александр не был бы сам собою, не будь и здесь во-вторых. Мгновенно перестроившись, он облачился в одеяние холодной отстраненности обманутого в лучших побуждениях человека. Если не удалось занять место победоносца во главе военных, следовало снизить влияние военных вообще.

Предоставив еще одну возможность воякам убиться о гений Наполеона, царь без особого волнения ждал когда напыщенная армия обратится к нему с признанием, что она больше «не может», и дождался. Сам он не теряя времени занимался дипломатией, в которой зависел от себя одного. Тильзитский мир, единодушно воспринятый в обществе как позорное поражение, в глазах Нессельроде выглядел успехом Александра. Проигрывать никто не любит, тем более в России, где пылкость соседствует с инфантилизмом, а ёмкость понимания имеет склонность к персонификации чего угодно. Александру удалось избежать роли козла отпущения, проведя все так, что ничего не оставалось кроме признания «общего поражения». Кроме того, царь сумел сформировать достаточно серьёзно утвердившееся мнение о себе в духе «да, слабенький, так ведь молодой ещё. Наполеона зато ненавидит. Сейчас придётся отступить, но посчитаем цыплят по осени». Словом – нет никакой необходимости для внезапных ночных визитов. И записочки с угрозами подкладывать под тарелки – глупо. И о Екатерине Третьей мечтать нет резона, зачем, если сам государь всего лишь притворяется другом французского императора? А у кого зуд совершенно непереносим, то вот вам войны с турками и шведами. Там и чешите.

Нессельроде раз и навсегда понял, что главная сила Александра заключена в таланте делать слабым кого и что угодно. Бьёт он плохо, но кровь пускает столь искусно, что противник замечает это когда уже поздно и он потерял что имел.

В Грозу 1812 года царь не мешал, приняв тем наилучшее решение (в который раз недооцененое), но в Заграничный поход пошёл, отлично понимая, что настало время высокой политики, ради чего можно и потерпеть свое презрение к генералам.

В Европе Александр постоянно уступал требованиям союзников. Карл находился при особе Его Величества и имел возможность наблюдать всё собственными глазами.

Александр предварительно уступил англичанам и согласился на сам европейский поход, коего лично желал, но без подобной уступки сложно было выбить с островитян очередные денежные суммы.

Часть, впрочем, Александр уступил королю Пруссии, взамен получив его армию. Нет, не себе, для похода.

Александр уступал и продолжал уступать Австрии, которая по итогам всех уступок взвалила на себя главные трудности и риски предприятия.

Добравшись на спинах союзников до Парижа, (то есть до самой западной точки на карте куда заходил русский солдат с оружием в руках) государь решил уступать ещё и французам, оказавшихся в границах 1793 года, а на последующем Танцевальном Конгрессе – вообще всем кто только хотел, чтобы русский император им уступил, включая женщин.

Англичане что-то подозревали, склоняя к своим подозрениям австрийцев, но здесь неугомонный Корсиканец сбежал с Эльбы, а Александр вновь всем уступил и получил во владение Польшу.

Полякам царь уступил особенно щедро, всучив им конституцию и родного нелюбимого брата, пообщав им неофициально независимость (когда-нибудь), назвал поляком самого себя, посмеявшись с ними над дураками русскими, и отбыл в Петербург, посетовав напоследок, что из-за этих олухов (русских) не может восстановить Речь Посполитую немедленно, так что душою он за, но всё потом.

В России Александр обнаружил, что в среде дворянства набирает силу идея «жить как в Европе», для чего необходимо всего лишь принять пару законов и дело в шляпе, расстроился и погрузился в мистицизм. Нессельроде, три года лично изучавший государя, не поверил тому ни на грош. Не будучи русским, внук торговца из Гренобля, Карл удивлялся тому как легко почти все приняли на веру казавшийся столь странным ход императора, но именно это убедило в его верности. По мнению дипломата, Александр просто увёл себя от вероятного удара (во всех смыслах), для вида самоустранившись от множества дел. Конституция, не конституция, а царю некогда, он душу спасает, а вы друг друга сами загрызете. Для всего остального есть Аракчеев.

Еще во время Венского Конгресса Александр задумался о том как хорошо бы было закрепить создавшееся положение в Европе. Итогом раздумий было создание уникального письма полного благих пожеланий, скрепленных подписями им самим, императором Австрии и королём Пруссии.

«Бумажка полная трескучего бреда», – отозвался о ней Меттерних. Остальные тоже пожали плечами, но подписали, поскольку это ни к чему не обязывало, а русский царь опять в чем-то уступил и было даже неудобно. Некоторое время спустя до царственных голов европейских немцев дошло, что «бумажка» может оказаться не столь бесполезной как им показалось вначале. Надо признать – Александр опередил своё время, изобретя формулу «за всё хорошее и против всего плохого».

Русский царь предлагал не заморачиваться такой ерундой как буква закона, тем более что их недолго подправить, но неуклонно следовать справедливости. Это сперва и вызвало недоумение у немцев. Царь заявлял, что мораль своит выше права в его частном применении. Любой негодяй способен использовать лазейки в законах для своих тёмных делишек, но негодяй не может обойти мораль, ведь его сущность как раз в аморальности. Напротив, государи обладают утонченным видением морали со дня своего рождения, как Богом поставленные люди за соблюдением этой морали следить. Бог обязал своих помазанников править народами путем любви, правды и мира, а любой посягнувший на монархическую легитимность власти – желает зла, лжи и бедствий народам. Потому и следует монархам оказывать друг другу поддержку и помощь. В каких именно случаях – не указывалось.

Когда до европейских голов дошло, в Вене и Берлине открывали шампанское. В Вене и Берлине хохотали. Слабый, глупый и наивный император русских сам дал им в руки обоснование для подавления любого недовольства, ещё и помощь пообещал.

Больше всех ликовал Меттерних, немедленно потребовавший для себя главную роль. Александр, естественно, уступил. Так Австрия на три десятилетия стала невольным проводником русской политики, сама о том не догадываясь. Меттерних наслаждался, проводил почти ежегодные конгрессы, давил крамолу и дух свободы везде где только возможно, нечаяно ослабив тем свою родную империю. Если при угрозе Наполеона ни чехи, ни венгры не помышляли о «предательстве», и не велись на лозунги «свободы», храня верность, то под управлением гениального князя заволновались все.

Нессельроде на всю оставшуюся жизнь запомнил взгляд Александра обращенный на Меттерниха во время Веронского конгресса 1822 года. Среди прочих дел обсуждалась Греция. Александру не нравилось восстание против османского ига, и войны с Турцией не хотелось, но быть противником православного народа он не мог. Наилучшим выходом было отказать в помощи под благовидным предлогом, чему препятствовали всё понимающие англичане и французы, радующиеся его затруднению. Меттерних тогда выступил во всю свою силу. С дрожащим лицом, трясущимися руками, вообразивший будто все это коварный замысел русских, почти теряя самообладание (в рамках этикета) высказывал недоумение и огорчение свое Александру. Тот выслушал и… уступил. Австрия осталась жандармом Европы, к удовольствию и её и русского царя. Ехидный француз пытался упрекать, на что государь всероссийский спокойно ответствовал о праве каждого на самозащиту, в том числе у монархий против тайных обществ.

Больше и громче всех негодовала Англия. Британцам Священный Союз сразу не понравился. Для начала, их забыли позвать. Затем, им не смогли объяснить суть соглашения, ибо островитяне отказались верить в существование варианта только с общими словами. После – поверили, но не приняли участие. В Лондоне раскусили замысел Александра, только сделать ничего не могли как раз по причине юридической необязательности союза. По сути, и английские лорды это поняли, русский царь мягко связал Европе руки. Пруссия и Австрия уравновешивали друг друга, не могли враждовать, так как за обоими стояла Россия, готовая немедленно поддержать более слабую сторону. И вместе, Австрия и Пруссия сковывали Францию, не позволяя дёргаться. Заодно они полностью контролировали Италию и Германию, мелкие государства. Пруссия, как более слабая в сравнении с Австрией, была неофициально почти вассалом России, блокируя идеи поляков на бунт, и нейтрализуя любые попытки шведов получить союзников против России. Австрийцы опасались движения России на Балканы, почему блокировали Турцию, не оставляя тем даже теоретических возможностей новых войн с Россией, пока с ними Австрия.

Когда один из Кавендишей, человек весьма одаренный и образованный политик, приехал в Петербург, то испытал одно из самых сильных потрясений в своей жизни. Оказалось, что великий император, одолевший врага небывалой силы, поднявший славу оружия своей страны на небывалую высоту, опутавший всю Европу так, что не только исключил возможность войн с соседями, сдерживающими друг друга, но и сковавший государства находящиеся в тысячах миль от его границ, человек по факту Европу контролирующий… по почти общему мнению образованной блестящей дворянской молодёжи – дурак.

Сменивший его на троне Николай…

Нессельроде едва заметно вздохнул. Государь битый час распинался доказывая, что виной всем последним событиям – французские тайные общества, желающие столкнуть монархии в братоубийственной войне.

«Даже если так, – подумал он, – то кто предоставил им такие возможности? Кто допустил польский мятеж? Кто влез в Грецию? Кто предпочёл зависящих от нас немцев французам и англичанам, а теперь негодует? Александр не допустил бы подобного, причём так, что никто бы и не заметил по причине самого отсутствия событий. Нет, военные удивительно неуклюжи во всем, что не касается мазурки и остальных бальных танцев.»

– В этом есть и хорошее зерно, ваше императорское величество, – произнёс он когда государь выдохся, – в Германии все совершенно спокойно. Значит, опасность войны не столь высока.

– Опасность войны⁈ – вскричал император. – Опасность войны⁈ Да не думаешь ли ты, что я опасаюсь какой-то войны, после всего что они натворили⁈

– Осмелюсь заметить, ваше императорское…

– Говори короче!

– Слушаюсь, государь. Осмелюсь заметить, что доказательств у нас нет, или они мне неизвестны.

– Доказательства будут.

– Что же тогда мы потребуем?

– Как это – что? Во-первых, извинений. Официальных, пропечатанных в их газетах. Никаких кулуарных «просили передать»! Во-вторых, компенсаций. Это принципиально. А главное – мне нужны головы. Знаешь, есть что-то приятственное видеть голову своего врага, когда он притворялся другом, недавно я это понял. Или во Франции успели запретить гильотину?

– Боюсь, ваше величество, нам будет отказано в подобном удовольствии.

– Тогда война. Если они не захотят провести настоящее расследование, значит зараза проникла куда глубже, чем казалось. Пусть, проведём всё сами. Мне даже хочется, чтобы они отказались. Похоже на то, что у России судьба свергать французских узурпаторов.

– Но король Луи Филипп признан всеми…

– Узурпатор.

– Ваше величество!

– Он лишь зовется королем. Да чего ты боишься? Скорее всего до войны не дойдёт. Не сумасшедшие они в конце-концов… Против них все, мы, Пруссаки, Австрийцы, Англичане. Они ведь тоже пострадали.

– Англичане? Но они пострадали не совсем от рук французов, ваше величество. Нужны веские, очень веские доказательства.

– Доказательства будут, Карл.

Глава 9

Москвич в Санкт-Петербурге.

– Да, Пушкин, уж ты не противься, одну безешку позволь напечатлеть тебе в щеку твою! Ахахаха, да что ты жмёшься, али мне не рад?

– Рад, очень рад, – прохрипел Александр, пытаясь вырваться из дружеских могучих объятий, – не ждал тебя, так оттого ещё больше рад!

Нащокин, старинный приятель Пушкина, изо всех сил сжимал более хрупкого поэта.

– Ай! Моя нога! Осторожнее, медведь, раздавишь!

– Ничего-ничего, знай наших. Дай вот ещё одну безешку, дорогой…

– Что ты привязался к этим «безешкам»? – вырвался, наконец, Пушкин. – Не пьян ведь ещё.

– О, это ты сам виноват, братец. – Нащокин подбоченился и с интересом принялся осматривать гостиную. – Твой протеже носатый сейчас пишет. Я и попался ему в гостях у Т. Уговорил послушать, сказал, что ты ему идейку бросил с барского плеча. Умеет заманить, подлец! Я и слушал, слушал, вдруг просыпаюсь! «Что ты, щегол, и меня написать выдумал⁈» – говорю так грозно. Он отступил. Давай сюда свои каракули! Он подаёт. Гляжу – ну точно обо мне писано, слово в слово! Только бакенбард я не ношу, а так…но ты, брат, вижу, устроился! Поймал птицу удачи, так? Я всегда знал, как ты везуч, прохвост.

Нащокин по-хозяйски обошёл комнату, любуюсь убранством.

– Ты надолго в столицу? – Пушкин чувствовал в себе то, что стал особенно остро чувствовать при виде Нащокина с момента своей женитьбы. Павел Воинович был знаком ему с Лицея, где учился в Благородном пансионе, созданном для тех, кому требовалось догонять лицеистов в познаниях. Увы, но «страстная и необузданная натура», как было прямо указано в характеристикие, мешала Павлу проявлять усидчивость. Близкой дружбы между ними тогда не было, но с годами, по мере того как жизнь все дальше уводила Александра от бесшабашной юности, Нащокин нравился ему всё больше. Тот, казалось, совершенно не замечал перемен, даруемых человеку с годами, оставаясь все тем же парнем. Немудрено, что давние приятели и себя чувствовали моложе в его присутствии.

Мать Павла, отчаявшись увидеть в сыне хоть какие-то проблески благоразумия, оставила того без наследства. Сама она происходила из Нелидовых, и Пушкин, знавший как и прочие, что именно означает эта фамилия, собрался было защищать Клеопатру Петровну от вероятных упрёков сына, но тот и глазом не моргнул. Добыл где-то рясу католического монаха, пришил к ней белую ленту с надписью Desdichado, означавшую «Лишённый наследства», подсмотренную в романе «Айвенго», которым все тогда зачитывались, да так и расхаживал сорок дней.

Растратив почти всё что оставалось, Павел вздумал поправить дела алхимией, к чему активно подговаривал Пушкина. Последние деньги ушли на покупку секрета философского камня у цыган, и дело было верное, но где-то закралась ошибка, так что он не преуспел.

Отложив химию в сторону, Нащокин решил стать карточным шулером, как наиболее благородным из наименее благородных дел. Неизвестно, как сложилось бы дело, не вздумай он обратиться «за наукой» к Толстому Американцу. Тот согласился преподать несколько уроков и повёл Павла в тир. Толстой выбил десять мишеней в яблочко с двадцати шагов, предложив ученику повторить. Павел возразил, что стреляет средне, сколько бы не пытался, потому повторить не сумеет.

– Жаль, – отвечал невозмутимо Толстой, – но это непременное условие для достижения достойного результата в интересующем вас деле, друг мой. Поверьте моему опыту. Весь секрет и того и другого заключён в том, что рука не должна дрожать.

Нащокин предпочёл поверить. Толстой сжалился над попавшим в затруднительное положение человеком и дал совет играть как умеет, но только с теми, кто любит проигрывать.

– Разве тебе неизвестно как играют эти люди? Проигрыш для них – удовольствие. Таким путем они показывают достаток, богатство.

– Но ведь они почти все старики! – воскликнул Павел.

– Будет немного скучновато, – признал Толстой, – и слушать их истории часто мука. Играть неинтересно, учитывая их рассеянную склонность держать карты таким образом, что их видно партнёрам. И в «фараон» они не сядут никогда. Но тем не менее…

– Отчего же тогда шулеры не оберут их до нитки?

– Оттого, что эти славные мужи никогда не сядут играть с шулером. – с улыбкой пояснил Толстой непонятливому товарищу.

Нащокин последовал совету и быстро поправил свои дела, но жаловался, что разлюбил карты.

Всё было бы хорошо, будь подобное возможно с его характером. В столицу Павла привела нужда, иначе он бы не покинул столь любимую им Москву, город славившийся как обитель самых странных чудаков той эпохи.

– Сколько тебе нужно? – не стал томить друга Пушкин.

– Черт возьми, теперь даже не знаю!

– Отчего так?

– Да вот так. Думал перехватить тысяч десять, много двадцать. Но вся эта обстановка… в Москве гуляют слухи безумные даже для неё. Ты теперь генерал?

– Статский советник. И Камергер.

Нащокин присвисинул.

– Жаль, что ты не смог быть на свадьбе. Эх, вот сейчас бы её сыграть. Ты был бы шафером, весь в орденских лентах… Андрея-то дали?

– Нет, что ты. – рассмеялся поэт. – Анна на шее и Владимир в петлице.

– Все равно жирно. Значит правда?

– Смотря что.

– Ну вся эта история, о которой только и говорят.

– Смотря что говорят. Сам знаешь – в одном конце Невского чихнешь, на другом скажут —… здесь Пушкин использовал слово из лицейских времен. Нащокин засмеялся.

Лакей доложил, что «кушать подано», и Александр провел гостя в смежную комнату, где их ожидал великолепно сервированный стол.

* * *

Степан устало протер слипающиеся глаза.

«Этот мир когда-нибудь утонет в бумагах.» – подумал он, распечатывая очередной «рапорт».

Из Болдинского имения доклады приходили еженедельно, и, несмотря на временной лаг, ему удавалось держать руку на пульсе событий. В отличии от Петербурга, в провинции всё было тихо. Следствие по делу избиения (так было написано) семьи Калашниковых продолжалось с упорством любого дела зашедшего в тупик. Куда большей заботы и внимания требовали текущие дела. Их было просто много.

Писали обо всем мало-мальски значимом. Прошения, доношения, объявления, реестры, всё аккуратно учтённое проходило перед глазами.

Суммы оброка, разложенные на крестьян трех категорий соразмерно их доходам, задолженности, арендные выплаты за объекты вроде мельниц, рекрутские квитанции, добровольные взносы на покупку рекрут со стороны, ничего не избегало бдительного ока барина. Барина – потому что все бумаги обращались к Пушкину, как положено. И что, что не читает? Порядок есть порядок. Вот и украшали всякий лист почтительнейшим «Батюшка, государь наш…»

Сколько родилось младенцев, их имена (считали от крещения, ранее в списки не вносили), сколько мальчиков и девочек, сколько людей умерло, по каким причинам, с особыми метками у внесённых в ревизские списки.

Сколько людей в отходничестве, в каких городах, при каком роде занятий, на какой срок. При этом ушедшие в пастухи или бурлаки всё равно приписывались к какому-либо городу. Вопросы паспортов, их продления и получения новых. Займы под залог имущества, от оловянной посуды и до женских украшений, со стороны не имеющих средств, но желающих уйти на заработки.

Сдача в рекруты «ненадежных и пьяниц», наказания провинившихся, кого батогами, а кого и плетьми. Бабам – розги. Как мирской сход решит. Покупка других крепостных на имя барина, то есть неофициальные для государства «крепостные крепостных», кто поручители недоимщиков, как идёт подготовка к восстановлению усадьбы (заготовлялся материал), да и просто доносы друг на друга, всё собиралось старостами и посылалось в Петербург.

«Прочёл бы это сам Сергеевич, вот хоть как Митрофан сын Макаров заложил ендову, дабы „пачпорт“ выправить, то иначе бы на всё глядел, – раздражённо подумал Степан, – или как Иван Алёшкин осерчал и жинку свою в телегу запряг, да прокатился пять вёрст. Непорядок? Ещё бы. Вот сход и постановил бабу выпороть для порядка. Впрочем, нет, это Сергеевичу не надобно. Тонкая душевная организация пострадать может».

* * *

– Так все-таки сколько тебе нужно, Войныч? Ты говори, не стесняйся. И не копейничай, я сейчас при деньгах. Лучше сразу обговорить. А то напьёмся, себя забудем.

– Коли так, давай сто! – Нащокин ловко подцепил рябчика.

– Ради бога. Нынче же дам.

– Вот это по-нашему! Признаюсь как на духу, мне и тридцать за край, но раз есть возможность, возьму сто. На всякий случай.

– Да никаких проблем.

– Москва не Петербург, там тридцать тысяч как здесь сто и будут… а сто как миллион! Сам знаешь. Признайся, ты открыл секрет? Всегда был умён. Даже не удивлюсь.

– Какой ещё секрет?

– Философского камня.

Друзья расхохотались. Пушкин предупредил, что если ему придёт в голову мысль сегодня поехать играть в карты, остановить его непременно. Павел кивнул и продолжил распросы. Вообще говоря, разговоры о деньгах считались в обществе за моветон, но правило мгновенно нарушалось в случае их наличия, не столь и частого у благородных людей. Неприлично то, что приводит в смущение, а раз они, деньги, есть, то и смущаться нечего. Оттого Александр с удовольствием отвечал на вопросы приятеля.

– А я ведь тоже не с пустыми руками! – вспомнил Нащокин, хлопая себя по карманам. – Вот, держи! – извлёк он маленькую коробочку.

– Что это?

– Камень. Не философский, конечно. Охранительный. С бирюзой. От насильственной смерти.

Перстень выглядел красиво. Пушкин примерил – на палец сел идеально.

– Вот за это спасибо, Войныч, ей-богу. Знаешь – я стал кольчугу носить. Не всегда, но иногда ношу.

– Кольчугу⁈ – вытаращил глаза гость.

– Да. Степан почти что заставил. Это мой крепостной… бывший. Вольную ему дал. А куда деваться, если этот шельмец стихи пишет едва не лучше меня?

– Брешешь.

– Да ты разве не слышал? Москва не медвежий угол. Не верю, не мог ты их не прочесть.

– Читал, верно. Но был уверен, что то твои.

– Нет, не мои.

– Ладно, верю, – Нащокин примирительно развёл руки, – но было сложно поверить сразу. И что этот Степан теперь?

– Мой управляющий. Пока. Ах, я сам не знаю вполне. Видишь ли…он тоже принимал непосредственное участие в некоторых событиях. Не на последних ролях.

– Это я понял. Слухи бродят невероятные… но да бог с ним, надеюсь ещё познакомиться и самому его разузнать. Так он дал тебе кольчугу?

– Заставил взять, говоря откровенно. Иногда он упрям как осёл. Ношу под одеждой в случае дурного настроения. Словно султан прогневавший Старца Горы.

– М-да…а еду на яд не проверяешь? Султаны так делают.

– До такого не дошло ещё, слава богу.

– А ты не фыркай. Весть привёз я счастливую и печальную. Не знаю как подступиится.

– Ты и не знаешь? – улыбнулся Пушкин.

– Представь себе. Если не ходить вокруг да около, то преставился старик Гончаров.

– Не может быть⁈ Николай Афанасьевич⁈

– Николай Афанасьевич.

– Не такой он и старик. Но отчего?

– Это самое интересное, дорогой друг. Яд.

– Да брось!

– Вот так. Скончался и он сам и его метресса очередная. Отравили.

Пушкин был потрясен и, что греха таить, втайне рад.

– Точно знаешь, что яд?

– Совершенно. Московская полиция передо мной секрета не делает.

– Боже мой… но кому понадобилось? Бедная Таша, это ранит её.

– О, за неё не беспокойся. Чёрное ей к лицу.

– Надо как-то подготовить её к подобному удару.

– Я для того сам и приехал.

При всем внешнем пафосе и самоуверенности, Нащокин был прав. Среди друзей Александра, Наталья легко переносила почти его одного. Чем-то нравился и ей этот балагур. Мать её, напротив, испытывала к Нащокину смесь из брезгливости и ненависти. Виной тому индийские алмазы, подарок императрицы Елизаветы Алексеевны своей фрейлине ко дню свадьбы. Они должны были войти в часть приданого Натальи Гончаровой, но находились в залоге. Пушкин обязался выкупить их, но поленился и поручил дело Нащокину, который попросту забыл. Так уникальный подарок пропал.