Текст книги "Крепостной Пушкина 2 (СИ)"

Автор книги: Ираклий Берг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 19 страниц)

Глава 24

Командор ордена. Часть вторая.

– Изумлены? – граф расхохотался, довольный произведенным эффектом.

– Изумлен. – подтвердил Степан. – Вы, должно быть, пошутили, ваше сиятельство.

– Нет. Вы, может быть, не знаете, но у меня нет наследников.

– А ваши братья?

– Мертвы. Есть племянник, сейчас он второй герцог Литта и восьмой маркиз Гамбино. Только зачем ему моё состояние? Оно родилось здесь, в России, пусть ей и служит.

– Велико состояние, ваше сиятельство? – улыбнулся Степан, которому все это казалось если не сном, то басней.

– Весьма велико, мой деловой юноша. Столь велико, что я, пожалуй, не рискну озвучивать его пределы столь рано. Во избежание у вас учащенного сердцебиение, ведь вам потребуется хладнокровие. Скажу только, что… а, впрочем, сами думайте. Покойная моя супруга была очень богата. Её первый муж был богач, милости её дядюшка были беспримерны. Добавьте, что я никогда не жил за её счёт, благодаря милостям государей. И никогда не тратил больше получаемого. Большего не скажу.

– Почему вы выбрали меня, человека не близкого, неизвестного? Знаете, ваше сиятельство, но я тоже немного знаю людей. И знание это говорит мне, что вы переставили все местами.

Граф смешно почмокал губами и выразил на лице скептицизм.

– Может да, может нет. Почему вы? А почему не вы? У меня нет наследника, говорю вам. Великолепие закона дозволяет оставить наследство кому угодно. Но кому?

– Разве мало достойных людей? Или нуждающихся. Благотворительность на закате жизни вполне логична. Разве нет? Ваше сиятельство? Богадельни, училища.

– В корень зрите, юноша. Но вы слепы как и вся молодёжь. И я был слеп в ваши годы. Так, слегка глядел. Одним глазком. Вы правы в том, что хочется сотворить благо. Но как и кому? Мне пришлось перебрать много кандидатур, и все для того только, чтобы понять – не там я ищу. Наследников по линии жены у меня много. Должно быть, я и сам удивлюсь сколько, выстройся они передо мною. Что выйдет из них? Очередные шалопаи, швыряющие золото на ветер? Ветренные кокетки, осыпающие себя жемчугами? Достойные люди? Кто это? Те что со всей ответственностью подойдут к делу, засучат рукава и взвалят на себя мучительной труд разумного, по их мнению, управления состоянием? Для чего, во имя чего? Чтобы из тридцати миллионов к концу жизни насчитать шестьдесят?

– Тридцати миллионов⁈ – не то проговорила, не то прохрипела Долли.

– Я назвал эту сумму абстрактно, как некий пример огромности. – недовольно покосился на неё граф. – вот видите, Степан, как подобные цифры воздействуют даже на лучших из людей, к которым я отношу госпожу Фикельмон. Они теряют дар речи. Им мерещатся золотые кареты и ночные горшки усыпанные алмазами. Скажите мне – что хорошего, что доброго в том, чтобы оставить крупное состояние светскому человеку?

– Я знаю одно место, где денег всегда решительно не хватает. – доверительно сообщил Степан, которого стала забавлять эта ситуация.

– О, да! Я тоже его знаю. Казначейство. Оно готово проглотить совершенно любую сумму и спросит отчего так мало. Но нет – казна это не выход.

– Недостаточно доброе дело, ваше сиятельство?

– Недостаточно, мой ехидный возможный наследник. Можно взглянуть с другой стороны, тогда покажется, что напротив, подобное деяние чересчур доброе дело для грешника подобного мне. И так и этак – не годится. Казна! Вы им дадите миллион, десять, сто миллионов, триста – они истратят все, но результатов вы практически не увидите. Кроме очередного ордена, которым вас наградят и не забудут вычесть сумму истраченную на его изготовление.

– Вот в чем дело. Вы желаете видеть результат вашей благотворительности. Но, ваше сиятельство, каким образом?

– О чем вы, юноша?

– Наследство подразумевает… как бы сказать…

– А, вы о смерти. Знаете, я не молод, но покидать наш бренный мир не спешу. В нем ещё столько вкусного. Потому, мне было бы приятно видеть насколько я не ошибся (или ошибся) собственными глазами. Я изучил вас и вы мне подходите. Но я могу и ошибиться. Выслушайте меня очень внимательно. Мне не нужен обычный наследник, мне нужен наследник лучший чем я. Мне нужен тот, кто сможет применить мои средства на благо этого государства. Такова моя прихоть, если угодно. Моё желание. Я знаю о вас больше чем вы думаете. Дворцовая служба всеми недооценивается, но она обладает своего рода полицией. Где что дешевле, где дороже. Кто продает фамильное серебро или другие ценности, вдруг придется кстати и следует выкупить? Где появились интересные новинки, талантливые работы новых и старых мастеров, по каким ценам. Опасайтесь министра двора – этот человек всегда знает больше чем кажется. Ему, как и мне, известны ваши преступления.

– Мои преступления? Ваше сиятельство, вы меня пугаете.

– Разве не вы скупили приличную часть награбленого у англичан и не продали им же? Разве не вы или ваши люди помогали голландскому барону реализовывать контрабанду? Всё это то, что называется уголовными преступлениям, мой умный юноша, и я пощажу нашу бесценную графиню и не стану при ней озвучивать ваши дела от которых дама может упасть в обморок.

Степан почувствовал как лоб его покрывается потом. Удар был тем сильнее, что неожидан.

– Ваше сиятельство… – пробормотал он растерянно.

– Я вас ничуть не осуждаю. – заверил граф. – вы не делали ничего такого, что не сделал бы другой на вашем месте. Даже я, например. Но ваша прыть способна погубить вас. Пока вас хранят ваши ангелы и ваша удача. Ваш талант и ваше бескорыстие. Да, молодой человек, бескорыстие. Или я ошибаюсь?

– Со стороны вам должно быть виднее, ваше сиятельство.

– Виднее. – согласился граф. – Вы не ищете выгоды ради выгоды. День и ночь ковать деньги – не ваше. Заинтересовавшись, я навёл о вас более подробные справки. Информация собралась весьма противоречивая. Но я заметил то, чего не заметили другие. У вас присутствует странное и очень редкое в людях желание делать жизнь лучше. Не для себя, для других. Что это, не объясните? – Литте облокотился на стол, с любопытством ожидая ответа.

– Боюсь, что не могу ответить вам, ваше сиятельство, поскольку не могу понять, что…

– Ложь! – граф хлопнул ладонью по столу с такой силой, что тарелки подпрыгнули, а сам стол затрещал. – Всё вы прекрасно понимаете.

– Мне неприятно вас разочаровывать, ваше сиятельство, но вы заблуждаетесь.

– Неужели? А я недавно получил ответ на запрос от нижегородского губернатора и некоторых других дворян. Сухие отчёты, больше похожие на отписки, но в них можно разглядеть кое-что интересное. Получается, будто вы в один прекрасный день получили наследство. Весьма большое, для тех краёв просто огромное до неприличия. Нажитое воровством и, быть может, разбоем, поскольку объяснений откуда оно взялось нет. Как вы поступили? Что стали делать? На что тратили или не тратили? Первым делом вы построили церковь. Вы так богобоязнены?

– Кхм.

– И я сомневаюсь. Вы списали недоимки с обобранных до ниток крестьян. Вы сокрушили вора-управляющего и заняли его место. Скажите, итог его жизни – ваша заслуга?

– Нет. Абсолютно нет, ваше сиятельство, это…

– Знаю. Это почерк других людей, и причина там явно в вашем бывшем хозяине. Кстати, о молодом Пушкине. Вы вытащили его из трясины разорения, буквально за шиворот, разве нет? По глазам вижу, что да. Залили деньгами все безумие трат этой развеселой семейки. Сделали доброе дело, как вам казалось. Скажите, вы и сейчас так считаете?

– Не уверен, ваше сиятельство.

– То-то же. Тогда вам должно быть яснее моё нежелание пускать деньги на нечто подобное. Портнихи и ювелиры будут в восторге, но мне это зачем? Нет, никогда. Опуститься до того, чтобы создать пустого богача или даже несколько пустых богачей? Увольте.

Литта протянул руку к кувшину с вином и сделал могучий глоток прямо из горлышка.

– Далее. Вы развили бурную деятельность в столице. Что привлекло моё внимание (и одобрение), так ваша склонность делать ставку на нечто новое. Вы открыты и восприимчивы к свежим идеям. Даже журнал который вы устроили с Пушкиным дышит свежестью. И я говорю не о краске типографии. Вы не просто издатель, вы соавтор. Ваши стихи прекрасны и патриотичны, хотя со «скифами» я вижу перегиб. Губить Европу не особенно перспективно. Но спишем на молодость с её порывами. Затем вы умудрились попасть на глаза императору и запомнится. Потом ещё раз и ещё. И вот вы гость самой могущественной семьи России. Я нарочно опускаю детали, они несущественны. Я нарочно не говорю о вашем поведении и умении, точнее неумении вести себя. Только факт – вы, официальный крестьянин, оказались за одним столом с государем и его семейством. Не важно как вы добились этого, Божьим Провидением или наущением врага человеческого, важно как вы воспользовались случаем. Представляете, милая Долли, – повернулся он к Фикельмон, – никак не воспользовался. Должно быть, чаепитие с царем самое обычное дело в Нижегородской губернии. Вы повели себя так, будто ваша родословная идёт века с десятого. Вы стали дарить подарки царевнам. Знаете, юноша, когда я услышал о том, то едва не подавился пуляркой. Да что я – сам государь растерялся. После вы заключили с императором пари (да, Долли, мне самому кажется, что всё это звучит несколько странно), суть которого заключается в том, что вы желаете получить некие военные подряды. Но не на поставки сена и овса, а что-то связанное с фортификацией. Скажите, ваш предок не маршал Вобан?

Степан отрицательно помотал головой. К дискомфорту от напористости графа добавилось неудобство от взглядов Долли, которая уже некоторое время изучала его глазами так, будто видела впервые.

– Я так и думал, – насмешливо заметил граф, – иначе вы бы знали французский язык. Вы верите в науку?

– Верю в знания, ваша светлость.

– Вот оно, якобинство, – проворчал Литта, – но я тоже верю в знания. Скажите, что вы сделаете если в ваших руках окажется сумма, скажем…в десять миллионов? Серебром, разумеется.

– Сумма огромная, ваша светлость. Я бы попробовал начать строить железную дорогу. Из Петербурга в Москву. Но этих денег не хватит. До Царского Села, впрочем, более чем. Возможно, хватит до Твери.

– Слышал о подобных идеях. Самодвижущиеся телеги. Вы верите в их будущее? – граф задумался.

– Более чем, ваше сиятельство. По сути это и есть будущее. Транспортная сеть. Доставка товаров и людей из одного пункта в другой за точно известное время.

– Сомнительно. Но, может быть, вы и правы. К чему оное приведёт?

– Тот кто быстрее сделает у себя подобную сеть, как вы выразились, тот обгонит других. Резко увеличится производство железа, это повлечёт за собой многое другое. Если пожелаете, я мог бы сделать более подробный отчёт.

– Пожелаю. Но пока не могу взять в толк зачем это нужно.

– Главное, ваше сиятельство, уменьшится пространство. Россия станет меньше и удобнее.

Литта удивлённо отстранился на своём стуле, после чего захохотал.

– Вот это я понимаю – размах! – вытирая выступившие слезы смог наконец выговорить граф. – Уменьшить Россию! Да вы, голубчик, не больны ли? Нет, мне нравится этот юноша! Уменьшить Россию!! – вновь повторил он, всхлипывая.

– Рад, что смог повеселить вас, ваше сиятельство. – под влиянием столь заразительного смеха, Степан тоже улыбнулся.

– Не то слово. Однако, мы отвлеклись. – посерьёзнел граф. – Время не ждёт. Вы выполните мою просьбу?

– С маскарадным костюмом? Легко. Если вам это нужно – не вижу причин отказываться. Хотя, признаюсь, идея с казачьим видом мне нравилась больше. И главное – если дело обстоит серьёзно и вам известно что-то о некой опасности грозящей государю…

– Ваша задача, юноша, просто сделать то, что от вас просят. Заметьте – просят. Не хмурьтесь, милая Долли, ваша идея с булавой не пропадёт. У командора ордена должна быть превосходная трость. А вы, Степан, если станете моим наследником, непременно поменяете имя. Граф Литта не может быть кучером.

– Кем же мне быть?

– Имя выбрать не сложно. Быть может Апполон? Шучу, шучу. Значит, договорились. Не думайте, что я бросаю слова на ветер. Сказал я вам далеко не всё. Пока ещё рано, посмотрим как пойдёт дело в новом действии этой пьесы. Быть может, вам суждено стать тем камешком, что ломает колесо у телеги, а может быть тем, что катится с горы и вызывает обвал. Сейчас же возвращайтесь к остальным. Государь, наверное, уже отыскал всех и сходит с ума от того, что не может найти вас. И не сердитесь на мальчишку Трубецкого – от ставил вам подножки по моей просьбе.

– Но для чего, ваше сиятельство?

– Хотелось самому попаблюдать как вы отреагируете. – ухмыльнулся граф. – Замечу, что вы были прекрасны. Но дипломатом вам не быть, не взыщите. Не ваша стезя. Теперь идите.

Аудиенция завершилась. Степан проследовал за Долли, теперь их путь занял совсем немного, миновав пару комнат они оказались в помещении отведенном для игры в прятки, где почти сразу были изловлены рассерженым императором, как и предсказывал граф.

– Вот вы где! И как это понимать? – Степан отметил, что у государя подрагивают усы. Где-то ему доводилось слышать об этом признаке высочайшей сердитости.

– Мы перепутали комнаты, ваше величество, – поклонился сын Афанасиевич, – и никак не могли взять в толк отчего нас никто не ищет. Догадавшись о совершенной ошибке, ваше величество, мы немедленно решили вернуться туда где нас возможно найти согласно правилам.

Николай кипел. И без того выпуклая грудь его вздымалась от дыхания словно шар.

– Вы более не будете играть в прятки, – вынес он обвинительный приговор, – в том нет никакого смысла.

«Серьёзная потеря, – подумал Степан вслед гордо удалявшейся монаршей спине, – быть может в „классики“ их научить играть? Я бы на это посмотрел.»

Глава 25

В которой Степан перестаёт что-либо понимать.

– Аккуратнее, аккуратнее несите, раззявы! – гудел сын пока ещё Афанасиевич на дюжих ярославских грузчиков. – Не корову несёте!

– Чаво ругаисси, барин, нешто не понимаем. Струмент! – прохрипел один из них, весь красный от натуги.

– Ни «чаво»! – припечатал Степан. – Аккуратнее давай, аккуратнее. Вон, морды какие наели, не доходяги, а тащите как сто пудов весу.

Грузчики сипели, но ругаться предпочитали не вслух. Степана побаивались. Слухи об этом славном сыне крестьянском ходили всякие, но хорошего в них для него было мало. С одной стороны, мужики с гордостью признавали его своим, крестьянской косточки и мужицкой закваски. Ещё бы! Деревенский сын с которым царь завёл, если не дружбу, то отношения вполне патриархальные, как отец с сыном. С другой стороны, всё это не только выглядело странно и необычно, но и сам Степан выглядел странно и не слишком подходил под образ настоящего мужика. Одно бритье бороды чего стоило! Потому, водились и иные слухи, особенно в вечернем подпитии мужицких голов. Архип, оброчный графов Паниных, пришедший в город ещё при Екатерине и потому пользующийся авторитетом солидности возраста в известном трактире недалеко от Невского, считал Степана барчуком, даром, что незаконным.

– Мужик он добрый, – вещал он поглаживая бороду, свою гордость, – да может по матушке токмо. Лицом больно бел, на благородие смахивает. Ходит как барин. Всё кругом его. Важный, да не купчина. Бери повыше. Купец силен, да барина робеет, особливо, когда важный барин. Этот – нет. Другое – радуется, будто родича встретил. Слова непонятные молвит, да етикету учен.

– Но он ведь наш, наш? – галдели мужики.

– Вестимо наш, – перебивал их Филимон, не менее авторитетный мужик, заочно конкурирующий с Архипом, из орловского имения Толстых, и о котором говорили, что разум его превосходит силу, отнюдь не малую, – да не весь.

– Как так, Филимон? Растолкуй.

– Что толковать, здесь знать надобно. Где это видано, чтобы мужик вёл себя будто князь? Мишутке-кучеру вчерась империал золотой швырнул за три улицы, где видано такое?

Надо заметить, что Степан действительно проявил щедрость размером целковый, но сам Мишутка превратил его в червонец, который и дорос до империала.

– А может он и есть князь, али сын княжий? Да токмо наш, мужицкий? – произнёс чей-то вкрадчивый голос, и мужики заозирались, но понять чьи слова не смогли.

– А ведь и вправду, – заметил задумчиво Фрол, из дворовых «бездельников» графини Потоцкой, за стать и рост спасенный ей от рекрутчины, – если он и благородие, то не абы кто. Я их брата насмотрелся. Мало таких. Все или дрожат или гордые. А это не дрожит и не гордый, кажись. Да и к царю ездит.

При слове «царь» вновь поднимался гвалт. Факт того, что царь приблизил к себе мужика не только не терял актуальности и свежести, наоборот – обрастал всё новой силой, накапливая статус легенды.

Знай Степан сколько доносов было направлено в полицейское управление, то удивился бы. Знай Степан, что именно было в тех доносах, то ужаснулся бы. Чьи-то усердные руки кропотливо отмечали буквально каждую версию его прошлого, всё, что смогли родить под винными парами бородатые следопыты. В одном из «дакладов» указывалось, что подлый люд считает сына Афанасиевича ни много ни мало, а сыном и внуком (уточнялось, что используются оба варианта) бунтовщика и мятежника Емельяна Пугачева, сохранившего казну «истинного царя, боярами убитого». Одного этого могло быть достаточно для очень близкого знакомства Степана с фактическим положением указа об отмене пыток в Российской империи и заменой их на цивилизованные шпицрутены. Могло, да не было, по причине осторожности господина N., лично собиравшего подобные записи, но не дававшего им дальнейшего хода. Из прочих версий не менее пристального внимания заслуживала мысль о происхождении Степана от самого Царя, причём в трех видах. От Павла, от Александра и от самого Николая. Везде царь-батюшка встречал простую девушку, та непременно жаловалась ему на барские притеснения, с подробностями достойными дотошного стряпчего, затем он любил её, и от этой связи рождался наш очаровательный «крестьянский царевич».

Всего этого Степан не знал, отчего весело покрикивал на грузчиков, несущих, по его мнению, рояль как бревно.

– Вот сюда ставь, сюда, – толковал он непонятливым, – в кусты, где смородина. Сергеевич её любит. Вооот. ГЧто лица кислые, охламоны?

– Далее-то куда, барин? – пытаясь отдышаться спрашивал их старшой.

– Никуда. Всё. Приехали. Здесь и будет стоять.

– Да как это…

– То не твоего ума дела, борода. Что ты понимаешь в барских чаяниях?

– Чаво?

– Того. Вот только представь как выходит Александр свет наш Сергеевич в сад. Чаю испить под березкой, или поэму написать какую. И радостно ему на душе и тоскливо, для поэтов такое нормально. Чего-то хочется, чего и сам не знает. И вдруг музыка играет в голове его, песен хочет душа. Тут как раз в кустах рояль и стоит для подобного случая. Ай, молодец Степан, думает Пушкин, садится за рояль и не играет, нет. О России думает. По-моему, логично. Поняли?

Мужики испуганно закивали.

– Ничего вы не поняли, – безнадёжно махнул рукой Степан, – но да вам и не время ещё. А время плату получать. Лови. – и Стёпа величественным жестом швырнул им несколько монет.

Деньгам мужики обрадовались. Благодарно кланяясь, ярославцы удалились, оставив «барина» в задумчивости от каких-то ему выдомых мыслей.

– Платит добро, то и славно. – подытожил их старшой. – Пускай и дурят баре, коли так.

Задумался Степан вот о чём. Идея поставить в саду рояль (непременно в кустах), в новом доме готовящимся для Пушкиных, пришла ему давно. Осуществление состоялось, но только теперь он сообразил, что сад не есть комната и надо как-то сохранять «струмент» в рабочем состоянии.

– Брезентом накрыть. – коротко приказал он собравшимся поглазеть работягам (тем, что работали внутри, по отделке), не обращаясь ни к кому конкретно и не интересуясь есть ли у них брезент.

Переезд Пушкиных планировался к следующему бальному сезону, то есть к зиме, но Степан торопился чувствуя, что времени не так много. Просьба Александра подыскать приличный дом на лето, была им вовсе проигнорирована. Война приближалась, сейчас он понимал это вполне точно. Как поведёт себя Пушкин он не знал, но предполагал, что семья окажется разлучена. Где тогда решит жить Наталья с детьми не смог бы угадать никто, и он не видел смысла в лишних действиях.

Особняк был практически готов, в крайнем случае, заезжать можно было хоть сейчас (в квартирах арендуемых Пушкиными всегда находилась комната или две в которых шёл ремонт), Степан даже задумался не сообщить ли столь радостную весть бывшему барину.

Александру стало внезапно хуже, ночами поднималась температура, он весь как-то постарел и осунулся. Слабость его тёплой руки пугала Наталью, впервые на памяти Степана отложившей вопросы нарядов с первого на второй план.

«Бабу не обманешь – она сердцем чует», – вспомнился ему постулат. Волнение заразительно, передаётся от человека к человеку подобно болезни и Степан сам встревожился.

Представленный его очам наряд командора понравился. Двубортный мундир красного цвета с белой подкладкой, с черными отворотами и обшлагами, украшенный вышивкой в виде канатов и якорей, с золотыми пуговицами, на которых сверкали мальтийские кресты, с длинной шпогой и чёрной треуголкой их которой торчали белоснежные перья.

«Вот это понимаю – великолепие, – хмыкнул он впервые узрев творение, – вот это дорохо-бохато! Ерохины подавятся оливье с авокадо от зависти. Эполеты, конечно, золотые. Крест батистовый…а я чего? Я ничего. Партия мальтийских товарищей сказала: надо. Комсомол ответил – есть!»

Порадовать поэта не удалось. Степан взял за правило избегать часов традиционных визитов, всё равно в них не было для него проку, но тут подумал, что к больному если кто и явится, то не доберётся непосредственно до Пушкина, тогда как он будет допущен. Расчёт оправдался частично. Допущен-то он был, но вот Александр один не был. Не поднимаясь с кровати, Пушкин принимал весьма странную делегацию, состоящую из одних только женщин. Степану он обрадовался как другу.

– Вот он, спаситель мой, не только мой, но и всех нас! – Александр широко перекрестился. – Степан всем заправляет, не я! – после чего со вздохом облегчения откинулся на подушку.

– Здрасьте, здрасьте, – прошептал сын Афанасиевич, и, собравшись, представился уже как положено.

Четыре пары глаз уставились на него.

– Вот ты каков, Гвидон Салтанович. – произнесла обладающая властным высокомерным прищуром пожилая дама, очевидно не жалующаяся на отсутствие аппетита.

– Мне кажется, что он скорее Ратмир, чем Руслан. – добавила молодая дама, с чрезвычайно «живыми» глазами, старавшаяся придать себе холодное выражение. – В нем есть что-то порочное, как у рыцаря Буагильбера.

Третья дама ничего не сказала, разглядывая Степана как вещь.

Пушкин прокашлялся.

– Такое дело, Степан, мы совершили ошибку. – заметил поэт.

– Ошибку, Александр Сергеевич?

– Оплошность. Моя вина, не уследил. Видишь ли, старина, в нашем журнале совершенно не представлено творчество лучшей половины человечества. Потомки не простят нам этого. – поэт раскрыл глаза как мог широко и тайком показал кулак.

– Совершенно верно. – подтвердила «холодная» молодая дама со вспыхнувшим румянцем на щеках. – Я лично отправляла вам и стихи и прозу. Вы ничего не поместили в журнал.

– Простите великодушно, но…

– Зражеская, Александра Васильевна, – представилась дама и не думая добавить к словам хоть какое-то движение. В голове у сына Афанасиевича щёлкнуло и он всё понял.

Перед ним стояла женщина весьма необыкновенная. Русская Джейн Остин, по ехидному изречению Пушкина. Её творчество обсуждалось, недавно вышедший роман «Картины дружеских связей», собравший в себе подражание всем кому только можно, от Бальзака и вплоть до самого Пушкина (главная героиня творения звалась, конечно же, Татьяна), Степану показался скучным и неинтересным, отчего не прошёл в их журнал. Убедившись, что её проигнорировали, авторка и поэтка (именно так Александра Васильевна придумала себя называть, существенно опередив время, сама того не ведая) отправила несколько писем «русскому Архи-поэту», полных недоумения и плохо скрытой обиды. Но отправила она их Пушкину, который не забыл сообщить о том Степану, попросив написать ответ. А вот Степан забыл – дела-с, тут ещё какие-то авторки, прости Господи!

«Ой-ой-ой, косяк, – запаниковал сын Афанасиевич, – она ведь бешеная! Смутно припоминаю, кажется, она под конец жизни кукушкой поехала. А если и сейчас у дамочки фляга свистит? Опаснее медведя! Задерет и не заметит. Надо выкручиваться, шовинист.»

Стёпа рассыпался в комплиментах, изображая видом бурную радость от знакомства. Холодная леди немного оттаяла – виновник дурного её настроения, как оказалось, не стремился оскорбить и унизить, а просто оказался недотепой страдающим приступами идиотии.

– Признание ошибки есть первый шаг к её исправлению, Александра Васильевна, – тараторил Степан, – безусловно, вы достойны представительства в журнале, всё дело в ограниченном объёме и связанностью данными словами с иными авторами, ничуть не более значимыми (чаще даже менее!), чем вы, всё дело здесь чисто техническое, не более.

– Вы нам зубы-то не заговаривайте, молодой человек, – вмешалась одна из пожилых дам. – Скажите прямо, как вы загладите вину. Иначе – берегитесь.

Степан задумался. Краем глаза он продолжал фиксировать знаки подаваемые Александром, который добавил к демонстрации кулака вращение глазами, что было трудно переводимо и непонятно.

– Не будем пугать нашего Гвидона, дамы. Он кажется мне вполне искренним и полным раскаяния. – внезапно поддержала его властная женщина. – Уверена, он сделает всё возможное для своего прощения. Не так ли, молодой человек?

Степан согласно закивал, что да, мол, сделаю.

Лёд тронулся. Они разговорились. Некоторое время спустя Степан обнаружил себя в роли рассказчика о том как познакомился с государем. Затем, как посещал государыню и имел честь с нею беседовать. Дамы негромко восхищались. Вскоре Степан заметил, что хвастает. Затем, что откровенно привирает.

«Ложь во спасение, – подумал он, – разве нет?»

Заметим, что положение женщины того времени совмещало в себе одновременно положение подчиненности мужчине с почти полным юридическим равноправием. Более трети владельцев крупных состояний, то есть от тысячи крепостных душ и выше, были женщины. Среди мелких и того больше. Они свободно покупали, продавали, вели дела, становились наследницами и распоряжались наследством. Степан это отлично знал даже на примере крестьян, куда более патриархальных в быту, чем дворянство, но только в столице смог осознать масштабы положения. «Бабье царство», как назвал это Пушкин, подразумевая сочетание больших средств и возможностей с природной склонностью к интригам в среде богатых и сверхбогатых женщин. Ссориться в кем бы то ни было из них не рекомендовалось без крайней необходимости или безвыходности, но вот «набрать очки» – выглядело полезным.

Оттого Степан и расстарался, включив режим поведения при котором, по его мнению, мог показаться приятным и полезным человеком. Стараясь не замечать Пушкина, он договорился до того, что будто лично рассказывал государыне, живо интересующейся искусством и творчеством, о новом писателе-женщине, покорившей все литературные салоны Петербурга своим творением. Дамы внимали со все большей благосклонностью.

Каким-то образом беседа переключилась на грядущий маскарад, и Стёпа здесь пришёл на помощь к вновь закаменевшей «авторке», которой не выслали приглашения из-за явной несправедливости. Ничтоже сумеяшеся, сын Афанасиевич пообещал лично сообщить государыне о том при случае и похлопотать.

На его счастье, к тому моменту Пушкин совершенно обессилел и хрипами привлёк к себе внимание. Всем стало несколько неудобно, посему дамы поспешно откланялись с пожеланиями здоровья.

Степан облегчённо выдохнул, радуясь как дёшево отделался, как вдруг увесистая затрещина ошеломила его. Проморгавшись от неожиданности, он увидел перед собой Александра, вскочившего с постели как здоровый и вцепившегося в свои волосы.

– Ой, дурень, ой, дурааак. – свистящим шепотом почти провыл Пушкин закрыв глаза.

– Александр Сергеевич, с вами всё хорошо? – так же шёпотом спросил Степан. – Вы чего дерётесь?

– И я дурак, причём полный. Истинный Балда. Всё время забываю, что ты не ведаешь порою всем известных вещей. – продолжал подвывать Пушкин, заламывая руки.

Степан набычился.

– А драться, всё-таки нехорошо, господин пиит.

– Ладно, ладно! Ну хочешь я тебя поцелую? Нет? И не надо. Но и меня пойми, ты сам хорош. Зачем, вот зачем начал выделываться, а? Петух!

– Знаете, как было сказано в одной истории, в кругах к которым я близок, Александр Сергеевич, слово «петух» весьма обидное и…

– Мною побудешь. – оборвал Пушкин бывшего крепостного. – А я ночью вылезу.

– Куда? Что значит «вылезу»? Да вы никак здоровы, ваше высокопревосходительство, или напротив – разум помутился?

– Ночью мне придётся отлучиться. А ты здесь, вместо меня полежишь.

– А…хм. Но…

– Окно будет приоткрыто. Ты заберешься со стороны сада, а я вылезу. Нет! Что за глупость. Ты просто здесь посидишь, в кресле. Мол, беспокоишься и проявляешь заботу. Тогда и не надо никого из лакеев. Сам, все сам, своими руками больному воды подать. Среди челяди наверняка есть шпион. Если и нет, то болтают они как торговки базарные.

– А Никита ваш чём не устраивает? Пускай он и сидит.

– Не устраивает. При всех своих достоинствах, кое-кому неведомых, не устраивает. Никита, к сожалению, чтобы исполнить что-либо хорошо, должен твёрдо понимать что, зачем и для чего он делает. Объяснить ему я не могу. Остаёшься ты, Степушка. Сам натворил дел, вот сам и помогай расхлёбывать.

– Да что такого я натворил? – возмутился Степан. Что вы за человек, слова в простоте порой не скажете. Одни загадки! Пообещал юной и пылкой (оттого опасной, вам ли не знать) даме похлопотать о приглашении на маскарад. Вот дело неслыханное! К тому же, государыня отказать может, не она всё решает. Закрыть ей вход и всё, если вас так беспокоит. Могу, если желаете, выполнить обещанное таким образом, что точно откажет. Что так вас всколыхнуло? Дело выеденого яйца не стоит.

Пушкин прекратил расхаживать по комнате и задумчиво уставился на Степана.

– Знаешь, Степан, в твою голову иногда приходят гениальные мысли.

– Польщён, Александр Сергеевич. Она у меня такая. Сам удивляюсь как в неё они приходят, даже не все понять могу. Как сейчас, например.

– Всё меняется. Ты пойдёшь со мною.

– С вами?

– Со мной. Придётся рискнуть. Впрочем, Ташу я предупрежу.

– Простите, она в курсе дела?

– Какого? Что мне не столь уж нездоровится? Разумеется.

– Допустим. Тогда когда? И куда, разрешите узнать.