Текст книги "Фауст. Страдания юного Вертера"

Автор книги: Иоганн Вольфганг фон Гёте

 
Большая заслуга –  любовь, и другой
Не будет награды такой дорогой.
Не стал ты силен, не стал ты богат,
А все же славнейшим героям ты брат.
Вамик и Азра! – по прихоти рока
Их знают все, как знают Пророка.
Сказать о них –  что же? Судьба их темна.
Но помнят все их имена.
Забыты их дела и дни,
Но знают все, что любили они.
Все знают от мала до велика
О страсти Азры и Вамика.
 

 
Книга книг –  любовь, и в мире
Книги нет чудесней.
Я читал ее усердно.
Радости –  две, три странички,
Много глав –  разлука.
Снова встреча –  лишь отрывок,
Маленькая главка.
Целые тома печали
С приложеньем объяснений
Долгих, скучных, бесполезных.
Низами! – Ты в заключенье
Все же верный ход нашел,
Кто решит неразрешимое?
Любящие –  если снова
Вместе и навеки.
 

 
Были губы, взор –  она влекла
И целуя, и лаская.
Ножки стройны, грудь бела,
Были упоенья рая.
Были? – Да. – В каком краю?
В том! Вошла, околдовала,
Отдалась –  и жизнь мою
К сновиденью приковала.
 

 
Был и я в плену волос,
Бредил ими смладу.
Как и ты, Хафиз, твой друг
Знал любви усладу.
 
 
Но сплетают косу те,
Кто длинноволосы, –
В битвах юной красоте
Шлемом служат косы.
 
 
И, опомнясь, все бегут,
Зная козни эти.
Но бегут из тяжких пут
В ласковые сети.
 

 
В кудрях –  как в нимбе. И когда в тиши
Любимую на сердце я покою,
Перебирая кудри ей рукою –
Я обновлен до глубины души.
Целую губы, щеку или бровь,
И вновь рожден, и ранен в сердце вновь.
А пятизубый гребень что ж без дела?
Ему бы в кудри погрузиться смело!
Ушко в игру вовлечено,
Так бестелесно, так бесплотно,
Но к ласке клонится охотно –
Когда ж волос ее руно
Волнуешь, их перебирая,
Игра для вечности, для рая!
Хафиз, и ты играл не раз,
И мы играем в добрый час.
 

 
Что ж, твоим смарагдам снова
И перстам хвалу начать?
Часто нужно молвить слово,
Чаще надо промолчать.
 
 
Коль скажу я, что для зренья
Лучший цвет –  зеленый цвет,
Не пугай, что нет спасенья
От каких-то страшных бед.
 
 
Все ж тебе читать бы надо:
Чем могущественна ты?
«Ведь в тебе не меньше яда,
Чем в смарагде –  доброты!»
 
 
Ах, голубка, в книге тесной
Песни пленницами стали,
Те, что в шири поднебесной
И парили, и летали.
 
 
Время губит все в подлунной,
Только им прожить века.
Как любовь, пребудет юной
Песни каждая строка.
 

 
В полночь рыдал и стонал я,
Что нет тебя со мною,
Но призраки ночи пришли,
И стало мне стыдно.
 
 
«Ночные призраки, – вскрикнул я, –
Смотрите, стенаю и плачу –
Я, тот, кого вы видали
Всегда спокойно спящим.
Великим дарам я не рад,
Но не считайте глупым
 
 
Того, кто считался мудрым».
Великий урон испытал я!
Но призраки ночные,
Немало подивившись,
Проплыли мимо.
Глупец я или мудрец –
Было им так безразлично!
 

 
«Да что за связь –  уразумей!
Любовь –  и девица, что стала твоей.
Вот я бы не радовался нисколько:
Она тебе льстит умело –  и только!»
 

Поэт

 
А мне и довольно –  ведь я уже стар,
И мне извиненье –  простой расчет:
Любовь, конечно, свободный дар,
А лесть от преклоненья идет.
 

 
О, как я счастлив!
Брожу по стране,
Где и Хут-хута можно встретить.
 
 
Ищу на камнях отпечатки
Раковин древнего моря –
Здесь-то и бегал Хут-хут,
Распуская свой венчик,
Задорно красуясь,
Живой,
Шутя о покойниках тонко.
 
 
«Хут-хут, – сказал я, – и вправду
Ты очень красивая птица.
Беги скорей, Удод,
 
 
Беги к моей любимой.
Скажи ей, что я
Принадлежу ей навеки.
Ведь бегал же ты когда-то,
Словно хороший сводник,
От Соломона к царице Савской
И от нее к Соломону».
 

 
«Ты весь истерзан и весел вновь,
Поешь, как пел искони».
 

Поэт

 
И мне и песням враждебна любовь.
Мне в эти тяжелые дни
Так тяжки любовные речи.
Не так ли горящие свечи
И светят, и тают, – взгляни!
 
 
Искала любовная боль забытье,
Хотела забыться в пустыне.
Нашла опустевшее сердце мое
И в нем угнездилась отныне.
 

 
Кто вольной пташке прикажет
Не петь, облетая поля?
И кто запретит трепыхаться
Овце под рукой стригаля?
 
 
Когда мне шерсть остригают,
Я разве бываю сердит?
Сержусь я лишь, если цирюльник
Испортит стрижкой мой вид.
 
 
И кто ж запретит мне песни
Лазурной петь вышине,
Лишь облакам доверяя,
Как больно ты сделала мне?
 

 
О глазах моей любимой
Мир толкует и судачит.
Я один, я точно знаю,
Знаю все, что взгляд их значит.
 
 
Это значит: вот мой милый,
А совсем не тот, который…
Люди добрые, оставьте
Ваши сплетни, ваши споры!
Да, в необоримой силе
Глаз ее –  одно желанье:
 
 
Чтоб любимый догадался,
Где, когда у них свиданье.
 

 
«Мы, любители клубнички,
Ищем, кто твоя зазноба,
Сколько дядей приобрел ты,
А верней сказать, вы оба?
Ибо то, что ты влюбился,
Видно с первого же взгляда.
Но что ты любим –  вот это
Нам еще проверить надо».
Люди добрые, ну что вы!
Вход ей вольный, не взыщите!
Нет ее –  вы чтите призрак,
Есть она –  вы все дрожите.
Но Шехабэддин недаром
Снял бурнус на Арафате,
И не глуп, кто так поступит,
Если это будет кстати.
 

 
Коль по имени кого-то
Пред его любимой кликнешь,
Или перед царским троном,
То уж выше нет почета.
 
 
Был предсмертный крик Меджнуна
Криком боли нестерпимой:
«Вы мое забудьте имя
Пред Лейли, моей любимой».
 

 
Так в необоримом гневе
К нам пришел Мороз. Овеял
Все и вся дыханьем льдистым
И бушующие распрей
Ветры на людей погнал.
Повелел вершить насилье
Вихрю, колкому от стужи,
Ворвался в совет Тимура
И ему промолвил грозно:
«Усмирись, несчастный, стихни!
Прочь, неправедный владыка!
Долго ль будет жечь твой пламень,
Опалять сердца людские?
Или ты один из духов,
Богом проклятых? Я также!
Ты старик, и я, – и Землю
И людей мертвим мы оба.
Да, ты –  Марс, а я –  Сатурн,
В единенье –  роковые
Вредоносные планеты.
 

 
Если ты –  души убийца,
Если леденишь ты воздух,
Помни, мой покрепче холод!
Ты ордой своей жестокой
Истребляешь правоверных,
Но придет мой день –  найду я,
Видит Бог! – похуже пытку.
И тебя уж –  Бог свидетель! –
Не помилую. Бог слышит!
Ты, старик, ни жаром угля,
Никаким огнем декабрьским
Хлада смерти не избудешь».
 

 
Чтоб игрою благовоний
Твой порадовать досуг,
Гибнут сотни роз в бутоне,
Проходя горнило мук.
 
 
За флакон благоуханий,
Что, как твой мизинец, мал,
Целый мир существований
Безымянной жертвой пал, –
 
 
Сотни жизней, что дышали
Полнотою бытия
И, волнуясь, предвкушали
Сладость песен соловья.
 
 
Но не плачь, из их печали
Мы веселье извлечем.
Разве тысячи не пали
Под Тимуровым мечом!
 

Хатэм

 
Создает воров не случай,
Сам он вор, и вор –  вдвойне:
Он украл доныне жгучий
След любви, что тлел во мне.
 
 
Все, чем дни мои богаты,
Отдал он тебе сполна.
Возврати хоть часть утраты,
Стал я нищ, и жизнь бедна.
 
 
Но уже алмазом взгляда
Приняла ты все мольбы,
И, твоим объятьям радо,
Сердце новой ждет судьбы.
 

Зулейка

 
Все мне дал ты нежным взором,
Мне ли случай осуждать!
Если вдруг он вышел вором,
Эта кража –  благодать.
 
 
Но ведь сам, без всякой кражи,
Стал ты мой, как я –  твоя.
Мне приятней было б даже,
Если б вором вышла я.
 
 
Дар твой щедр и смел обычай,
Но и в выигрыше ты:
Все ты взял –  покой девичий,
Жар душевной полноты.
Полюбил –  и стал богатым.
Ты ли нищий? Не шути!
Если ты со мною, Хатэм,
Счастья выше не найти.
 

* * *

Зулейка

 
Плыл мой челн –  и в глубь Евфрата
Соскользнуло с пальца вдруг
То кольцо, что мне когда-то
Подарил мой нежный друг.
 
 
Это снилось мне. Багряный
Пронизал листву рассвет.
Истолкуй мой сон туманный
Ты, Провидец, ты, Поэт!
 

Хатэм

 
Так и быть, я истолкую.
Помнишь, быль я рассказал,
Как кольцо в лазурь морскую
Дож Венеции бросал.
 
 
А твое –  тот сон чудесен! –
Пусть Евфрат хранит на дне.
Сколько тысяч дивных песен
Эта быль навеет мне!
 
 
Я ходил путем песчаным
Из Дамаска в Индостан,
Чтобы с новым караваном
Добрести до новых стран.
 
 
Ты же дух мой обручила
С духом этих скал и струй,
Чтоб не смерть нас разлучила,
А последний поцелуй.
 

* * *

 
Знаю, как мужчины смотрят:
Каждый говорит, что любит,
Что сойдет с ума, страдает,
Да и разное другое,
Чем нас, девушек, прельщают.
Это все мне безразлично,
Это все меня не тронет,
Но как только взглянет Хатэм,
День становится светлей!
Эту –  говорит он взором –
Не сравню ни с кем на свете.
Вижу: лилии, фиалки,
Всех садов краса и гордость,
Поднялись украсить Землю,
И украшенной –  как чуду –
Можно только изумляться.
В ней восторг, благословенье,
Исцеление, здоровье.
Но увидевший Зулейку
Исцеленьем сердца болен,
Исцелен его недугом
И глядит на мир с улыбкой,
Как вовек не улыбался.
А Зулейка в нежном взоре
Слышит вечное: «Такую
Не сравню ни с кем на свете».
 

* * *

Зулейка

 
Но скажи, писал ты много,
И козявок пел, и Бога,
Ясен почерк, точен слог,
От строки до переплета
Всё –  тончайшая работа,
Чудо каждый твой листок!
Ну и в каждом для кого-то
Был любви твоей залог?
 

Хатэм

 
Да, от глаз, к любви манящих,
Алых губ, зубов блестящих,
От улыбки, как весна,
Стрел-ресниц, кудрей, как змеи,
Белой груди, гордой шеи
Сколько раз душа пьяна!
Но и в каждой новой фее
Снилась ты мне, ты одна.
 

* * *

 
Любимая! Венчай меня тюрбаном!
Пусть будет он твоей рукой мне дан.
И шах Аббас, владеющий Ираном,
Не знал венца прекрасней, чем тюрбан.
 
 
Сам Александр, пройдя чужие страны,
Обвил чело цветистой полосой,
И всех, кто принял власть его, тюрбаны
Прельщали царственной красой.
 
 
Тюрбан владыки нашего короной
Зовут они. Но меркнет блеск имен.
Алмаз и жемчуг тешат глаз прельщенный,
Но наш муслин –  их всех прекрасней он.
 
 
Смотри, он чист, с серебряным узором.
Укрась чело мне! О, блаженный миг!
Что вся их мощь? Ты смотришь нежным взором,
И я сильней, я выше всех владык.
 

* * *

Зулейка

 
Раб, народ и угнетатель
Вечны в беге наших дней, –
Счастлив мира обитатель
Только личностью своей.
 
 
Жизнь расходуй как сумеешь,
Но иди своей тропой,
Всем пожертвуй, что имеешь,
Только будь самим собой.
 

Хатэм

 
Да, я слышал это мненье,
Но иначе я скажу:
Счастье, радость, утешенье –
Все в Зулейке нахожу.
 
 
Чуть она мне улыбнется,
Мне себя дороже нет,
Чуть, нахмурясь, отвернется –
Потерял себя и след.
 
 
Хатэм кончился б на этом.
К счастью, он сообразил:
Надо срочно стать поэтом
Иль другим, кто все ж ей мил.
 
 
Не хочу быть только рабби,
В остальном –  на твой совет:
Фирдоуси иль Мутанабби,
А царем –  и спору нет.
 

* * *

Хатэм

 
Как лампадки вкруг лавчонок
Ювелиров на базарах,
Вьется шустрый рой девчонок
Вкруг поэтов, даже старых.
 

Девушка

 
Ты опять Зулейку хвалишь!
Кто ж терпеть такую может?
Знай, не ты, твои слова лишь –
Из-за них нас зависть гложет.
 
 
Хоть была б она дурнушка,
Ты б хвалил благоговейно.
Мы читали, как Джемилю
Помутила ум Ботейна.
 
 
Но ведь мы красивы сами,
С нас портреты вышли б тоже.
Напиши нас по дешевке,
Мы заплатим подороже.
 

Хатэм

 
Хорошо! Ко мне, брюнетка!
Косы, бусы, гребни эти
На хорошенькой головке –
Словно купол на мечети.
 
 
Ты ж, блондинка, ты изящна,
Ты мила лицом и станом,
А стройна –  ну как не вспомнить
Минарет, что за майданом!
У тебя ж –  у той, что сзади, –
Сразу два различных взгляда,
Каждый глаз иначе смотрит,
От тебя спасаться надо.
Чуть сощуренный прелестно,
Тот зрачок –  звезда, что справа, –
Из-под век блестит лукаво,
Тот, что слева, смотрит честно.
Правый так и рыщет, ранит,
В левом –  нежность, мир, отрада.
Кто не знал двойного взгляда,
Разве тот счастливым станет?
Всем хвала, мне все по нраву,
Всем открыты настежь двери.
Воздавая многим славу,
Я мою прославил пери.
 

Девушка

 
Быть рабом поэту нужно,
Чтобы властвовать всецело,
Но сильней, чем это, – нужно,
Чтоб сама подруга пела.
А она сильна ли в пенье?
Может вся, как мы, излиться?
Вызывает подозренье,
Что от всех она таится.
 

Хатэм

 
Как же знать, чем стих навеян,
Чем в глубинах дышит он,
Чувством собственным взлелеян,
Даром собственным рожден.
Вас, певиц, хотя и хвалишь,
Вы ей даже не родня, –
Вы поете для себя лишь,
А Зулейка –  для меня.
 

Девушка

 
Ну, влюблен, по всем приметам,
Ты в одну из гурий рая!
Что ж, для нас, для женщин, в этом
Честь, конечно, небольшая.
 

Хатэм

 
Вами, кудри-чародеи,
Круг мой замкнут вкруг лица.
Вам, коричневые змеи,
Нет ответа у певца.
 
 
Но для сердца нет предела,
Снова юных сил полно,
Под снегами закипело
Этной огненной оно.
 
 
Ты зажгла лучом рассвета
Льды холодной крутизны,
И опять изведал Хатэм
Лета жар и мощь весны.
 
 
Кубок пуст! Еще налей-ка!
Ей во славу –  пьем до дна!
И пускай вздохнет Зулейка,
Что меня сожгла она.
 

Зулейка

 
Как тебя утратить, милый?
От любви любовь зажглась,
Так ее волшебной силой
Ты мне молодость укрась.
 
 
Я хочу, чтоб увенчала,
Мой поэт, тебя молва.
Жизнь берет в любви начало,
Но лишь духом жизнь жива.
 

 
Будь любезная далеко
Так, как Запад от Востока, –
Но любви чего нельзя?
Степь и море –  ей стезя,
Сердце всюду страж и плата:
К милой шаг и –  до Багдата!
 

Зулейка

 
Что там? Что за ветер странный?
Не Восток ли шлет посланье,
Чтобы свежестью нежданной
Исцелить мое страданье?
 
 
Вот играет над лужайкой,
Носит пыль, колышет ветки,
Насекомых легкой стайкой
Гонит к розовой беседке.
 
 
Дышит влагою прибрежной,
Холодит приятно щеки,
Виноград целует свежий
На холмистом солнцепеке.
 
 
Сотни ласковых названий
С ним прислал мой друг в печали,
На холмах лишь вечер ранний,
А меня уж заласкали.
 
 
Так ступай же, сердобольный,
Всех, кто ждет тебя, обрадуй!
Я пойду в наш город стольный,
Буду милому отрадой.
 
 
Все любви очарованье,
Обновленье, воскрешенье –
Это наших губ слиянье,
Наших помыслов смешенье.
 

Зулейка

 
Ветер влажный, легкокрылый,
Я завидую невольно:
От тебя услышит милый,
Как в разлуке жить мне больно.
 
 
Веешь сказкой темной дали,
Будишь тихие томленья,
Вот слезами засверкали
Холм и лес, глаза, растенья.
 
 
Но из глаз и вздох твой слабый
Гонит тайное страданье.
Я от горя изошла бы
Без надежды на свиданье.
 
 
Так лети к родному краю,
Сердцу друга все поведай,
Только скрой, как я страдаю,
Не расстрой его беседой.
 
 
Молви скромно, без нажима,
Что иного мне не надо.
Тем живу, что им любима,
С ним любви и жизни рада.
 

 
Ты ли здесь, мое светило?
Стан ли твой, твоя ль рука?
О, разлука так постыла,
Так безжалостна тоска!
Ты –  венец моих желаний,
Светлых радостей возврат!
Вспомню мрак былых страданий –
Встрече с солнцем я не рад.
 
 
Так коснел на груди отчей
Диких сил бесплодный рой,
И, ликуя, первый Зодчий
Дал ему закон и строй.
«Да свершится!» – было слово,
Вопль ответом был –  и вмиг
Мир из хаоса немого
Ослепительно возник.
 
 
Робко скрылась тьма впервые,
Бурно свет рванулся ввысь,
И распались вдруг стихии
И, бунтуя, понеслись,
Будто вечно враждовали,
Смутных, темных грез полны,
В беспредельность мертвой дали,
Первозданной тишины.
 
 
Стало все немой пустыней,
Бог впервые одинок!
Тут создал он купол синий,
Расцветил зарей восток.
 

 
Утро скорбных оживило,
Буйством красок все зажглось,
И любовь одушевила
Все стремившееся врозь.
И безудержно и смело
Двое стать одним спешат,
И для взора нет предела,
И для сердца нет преград.
Ждет ли горечь иль услада –
Лишь бы только слиться им,
И творцу творить не надо,
Ибо мы теперь творим.
 
 
Так меня в твои объятья
Кинул звонкий зов весны,
Ночи звездною печатью
Жизни наши скреплены.
И теперь не разлучиться
Нам ни в злой, ни в добрый час,
И второе: «Да свершится!» –
Разделить не сможет нас.
 

 
Да, в кабачке и мне быть приходилось,
И мне, как прочим, в меру пилось.
Там говор, крики, спор об этом дне,
И грусть и радость –  все в его волне.
А я сидел, – светло на сердце мне, –
О милой думал: как-то любит там!
Не знаю я, но что о том тужить!
Ее люблю, как надлежит сердцам,
Готовым верно лишь одну любить.
Пергамент где? где грифель, меч писак,
Чтоб все схватили? Только было так.
 

 
Сижу один
Здесь полный господин.
Чашу вин
Пью я один;
Нет мне запрещенья,
Храню я собственное мненье.
 

 
Все мы пьяными быть должны!
В юности все –  без вина пьяны;
Старость в вине вновь юность находит, –
Свойство вина к тому приводит.
Заботят нашу жизнь заботы, –
Лоза же с ними рвет все счеты.
 

 
Ну, в кабачке чуть не до драки
Дошло сегодня спозаранку!
Хозяин, девушка, зеваки
Вступили в спор и перебранку,
 
 
Пищала флейта, бубен бил!
Картина –  нету хуже.
Но я был полн любви и сил,
Хоть находился тут же.
 
 
Что нравов я не изучал,
Достойно всяких порицаний.
Но я всегда себя держал
Вдали от школьных пререканий.
 

 
Ныне другу елось славно
И еще славнее пилось;
Что забыл в пиру недавно,
В эту чашу погрузилось.
 
 
Вот, что гости лебеденком
Называют, улыбаясь,
От меня пусть примет лебедь,
Гордо на волнах качаясь.
 
 
Что о лебеде мы знали?
Что, пропев, он умирает.
Лучше б песни все пропали,
Коль конец твой предвещают.
 

Саки

 
Друг, когда ты в опьяненье,
Пламя мечется кругом,
Искры, треск и блеск в горенье,
Сам не знаешь, дело в чем.
Вижу: по углам монахи,
Тут, пока об стол ты бил,
В лицемерном жались страхе,
Что ты сердце так открыл.
Почему, скажи мне, юность,
Что ошибок не чужда,
Добродетели, где скудость, –
Старости умней всегда?
Знаешь неба тяготенье,
Знаешь тягости земли,
Не скрываешь ты смятенья,
Что кипит в твоей груди.
 

Хатэм

 
Потому-то, друг прелестный,
Будь и молод и умен.
Дар искусства –  дар небесный,
Но обман для жизни он.
 
 
И о том, что втайне знаем,
Проболтаемся вот-вот.
Тщетно рта не раскрываем,
Самый стих нас предает.
 

 
В пучину капля с вышины упала.
Ходили волны, ветер выл.
Но Бог, узрев смиренной веры пыл,
Дал капле твердость высшего закала.
Ее в себя ракушка приняла,
И вот в венце властителя державы,
Признаньем доблести и славы,
Блестит жемчужина, прекрасна и светла.
 

 
Бюльбюль пела, сев на ветку,
Звук летел к Владыке света,
И в награду ей за это
Золотую дал Он клетку.
Эта клетка –  наше тело.
Не свободно в нем движенье.
Но, обдумав положенье,
Вновь душа поет, как пела.
 

 
Разбив красивейший бокал,
Не скрыл я безутешность.
Припомнил всех чертей и клял
Неловкость и поспешность.
Считал осколки, слезы лил,
Кричал –  что хочешь делай!
Господь другой мне смастерил,
Такой же, только целый.
 

 
Покинув раковины мрак,
Весьма горда собою,
Жемчужина сказала так
Трудяге-златобою:
«Пропало все! Погиб мой мир!
Теперь на нити клейкой
Меня ты спаришь, ювелир,
С какой-нибудь плебейкой».
«Все дело в деньгах! Я жесток,
Поверь, лишь с этой целью.
Зато ты красоту, дружок,
Прибавишь ожерелью».
 

 
Я был изумлен, друзья-мусульмане,
Увидев перо павлина в Коране.
Добро пожаловать в Книге святой,
Созданье, блистающее красотой!
В тебе, точно в звездах, являет нам зренье
Величие Божье в малом творенье.
Он, мир вместивший в Свой кругозор,
Остановил на тебе Свой взор
И перьям дал небывалый узор.
Напрасно даже цари и царицы
Пытались заимствовать роскошь у птицы.
Не чванься славой, – следи за собой
И будешь достоин святыни любой.
 

 
У шаха было два кассира,
Один для даянья, другой –  для взиманья,
Один не считал и давал без вниманья,
Другой не знал, где добыть полтумана.
Даятель умер. Шах был не рад:
Найти такого –  нелегкое дело!
А публика и моргнуть не успела,
Как стал взиматель безмерно богат.
Стоило выплате прекратиться,
Дворец от золота начал ломиться.
И только тогда до шаха дошло,
Откуда беда, где кроется зло.
Казалось бы –  случай, а пользы немало:
Даятеля место потом пустовало.
 

 
Велик иль мелок человек,
Свой мир он ткет себе весь век
И с ножницами посредине
Сидит уютненько в той паутине.
Но щеткой туда саданут –  и конец!
А он кричит: какой подлец
Разрушил мой несравненный дворец?
 

 
Чтоб дать Евангелье векам,
Христос в наш мир с небес сошел
И стал внушать ученикам
Святой Божественный глагол.
Потом вознесся ввысь опять,
Они ж, во славу Божества,
Пошли писать и повторять,
Кто как запомнил, те слова.
И все различно, как обычно, –
Но и способны все различно!
И вот у христиан беда:
Терпи до Страшного суда!
 

 
Адам уснул. И твердь спала.
Лишь Бог не спал, и Еву Он
Слепил, дабы она легла
С Адамом, и послал ей сон.
Он в плоть облек две мысли смелых
И, дав им жизнь в земных пределах,
«Добро!» – сказал с улыбкой Бог
И долго отойти не мог.
Так чудо ли, что нам с тех пор
Дарит восторг ответный взор,
Как будто с ним мы, с тем, кто нас
Измыслил, создал в добрый час.
И позовет он –  мы пойдем,
Но только вместе, но вдвоем!
И –  Божью мысль –  тебя повсюду
В пределах рук хранить я буду.
 

Гурия

 
Охраняю я на страже
Двери райской высоты.
Как мне быть, не знаю даже!
Подозрителен мне ты.
 
 
Нашим верным мусульманам
Ты действительно сродни?
Предан битвам, предан ранам,
Доблестно окончил дни?
 
 
Ты в ряду каких героев?
Ран своих ты не скрывай, –
И, сомненья успокоив,
Проведу тебя я в рай.
 

Поэт

 
Ну к чему придирки эти?
Не томи перед концом.
Человек я был на свете,
Это ж значит быть бойцом!
 
 
Заостри свое ты зренье,
В этой груди улови
Лжи житейской пораненья,
Сладость раны от любви.
 
 
Пел, как верным подобает,
Верность милой, как-никак,
И что мир, хоть и блуждает,
И признателен и благ.
Находился в лучшей стае,
Наконец достигнуть смог,
Что в сердцах, огнем пылая,
Свое имя я прожег.
 
 
Нет, я не был неизвестным.
Пусть ведет твоя рука,
Чтобы по перстам прелестным
Мог отсчитывать века.