Текст книги "Фауст. Страдания юного Вертера"

Автор книги: Иоганн Вольфганг фон Гёте

– Вертер!.. – вскричала она сдавленным голосом, отворотившись от него. – Вертер! – Слабой рукой она отстранила его от себя. – Вертер! – повторила она твердым тоном благородного негодования.

Он не противился, выпустил ее из объятий и, совершенно потеряв рассудок, пал пред нею на колени. Она в смятении и растерянности поднялась и, разрываясь меж любовью и гневом, сказала:

– Это было в первый и последний раз! Вертер! Вы больше не увидите меня.

Оторвав от несчастного взгляд, исполненный любви, она стремительно вышла в соседнюю комнату и заперлась на ключ.

Вертер протянул ей вслед руку, но не решился удержать ее; на коленях, уронив голову на канапе, он оставался недвижим около получаса, пока его не вернул в чувство какой-то звук. То была горничная, которая пришла накрыть стол для ужина. Он походил по комнате взад-вперед и, когда девушка ушла, приблизился к запертой двери кабинета и тихо позвал:

– Лотта! Лотта! Еще одно слово! Последнее прости!

Она молчала. Он ждал, вновь просил и вновь ждал; наконец решительно бросился прочь, крикнув:

– Прощай, Лотта! Прощай навсегда!

Он пришел к городским воротам. Сторожа, уже знавшие его, молча выпустили его. Он бродил, не разбирая дороги, под мокрым снегом и лишь около одиннадцати часов вновь постучал в ворота. Когда он вернулся домой, слуга его заметил, что господин потерял или забыл где-то шляпу, но не решился сказать ему об этом. Он раздел его; платье Вертера промокло насквозь. Шляпу его позже нашли на скале, высоко над долиной; как он сумел темной, ненастной ночью подняться на нее, не сорвавшись в пропасть, до сих пор остается загадкой.

Вертер лег в постель и крепко уснул. Слуга, принесший утром на его зов кофе, застал его за письменным столом. Мы приводим здесь фрагмент письма к Лотте, который он написал в эти минуты:

«Итак, в последний раз – в последний раз я открыл сегодня глаза навстречу новому дню. Солнца мне уже не увидеть: его скрыл хмурый, туманный день. Что ж, скорби, природа! Твой сын, твой друг, твой баловень приблизился к роковой черте. Лотта! Это ни с чем не сравнимое чувство; сказать себе: „вот наступило твое последнее утро“ – это похоже разве что на смутный, призрачный сон. Последнее! Лотта, я не могу постигнуть смысл этого слова: последнее! Ведь я жив и полон сил, а завтра буду распростерт на земле, недвижим и холоден. Что это означает – умереть? Все наши разговоры о смерти суть лишь фантазии. Мне не раз доводилось видеть, как умирают люди; но как же ограничен человек! Ему неведом смысл начала и конца его бытия. Пока еще моего, твоего… Твоего, о любимая! А через миг – отрезан, отлучен!.. И может статься, навеки? Нет, Лотта, нет, как я могу исчезнуть? Как можешь исчезнуть ты? Мы, ныне сущие?.. Исчезнуть! Что это значит? Это опять всего лишь слово, пустой звук, который не приемлет мое сердце… Умер, Лотта!.. Зарыт в сырой земле! Как тесно, как темно!.. У меня была подруга, единственное, бесценное достояние моей бедной юности; она умерла, я проводил ее в последний путь и, застыв у края могилы, смотрел, как опускают гроб, как с шорохом вытаскивают из-под него веревки и поднимают их наверх, слушал, как стучат в крышку гроба комья земли, сначала кощунственно гулко, затем все глуше и глуше, пока совершенно не скрыли от глаз страшный ящик! Я бросился наземь, потрясенный, испуганный; душа моя была одна кровавая рана, но я не помнил себя, не сознавал, что произошло, не понимал, что это однажды случится и со мною… Смерть! Могила! Мне непонятны эти слова!

О, прости меня! Прости! Я должен был умереть еще вчера, в тот самый миг!.. О, ангел! В первый раз, в первый раз душу мою, все существо мое обожгло чистое, не отравленное сомнениями сладостно-пьянящее чувство: она любит меня! Она любит меня! На губах моих еще горит священный огонь, родившийся от прикосновения к твоим устам, сердце мое согрето новым, неведомым доселе блаженством. Прости меня! Прости меня!

Ах, я знал, что ты любишь меня, я понял это по первому теплому, глубокому взгляду, по первому рукопожатию, но всякий раз, расставаясь с тобою или видя подле тебя Альберта, я вновь предавался малодушию и мучительным сомнениям.

Ты помнишь цветы, которые ты прислала мне после того злополучного приема, на котором ты не смогла сказать мне ни слова, не посмела протянуть мне руки? О, я полночи простоял перед ними на коленях, они стали для меня печатью твоей любви. Увы, те впечатления миновались, подобно тому как постепенно изглаживается из души верующего сознание богосыновности и ощущение милости Божьей, которую небеса щедро являли ему прежде в виде священных зримых знамений.

Все проходит, но никакая вечность не смеет погасить этот живой огонь, который я вчера пил из твоих уст, который я чувствую в себе! Она любит меня! Эта рука обнимала ее, эти губы с трепетом касались ее уст, это дыхание перемешивалось с ее дыханием. Она моя! Ты моя! Да, Лотта, ты моя навеки!

Что с того, что Альберт твой муж? Муж! Это понятие для мира сего, а для мира сего любовь моя к тебе, желание мое вырвать тебя из его рук есть грех. Грех? Что ж, я сам себя покараю; я испил сию чашу, чашу греха до дна, сполна насладился этим небесным блаженством, напоил и укрепил свое сердце живительным бальзамом. С этой минуты ты моя! Моя, о Лотта! Я ухожу первым! Я иду к своему отцу – твоему отцу! Я поведаю ему о своих страданиях, и он утешит меня, даст мне силы дождаться тебя, и я полечу тебе навстречу и заключу тебя в вечные объятия перед лицом Бесконечного.

Это не грезы, не пустые мечты! Чем ближе к могиле, тем ясней мой рассудок. Мы пребудем вовеки! Мы увидимся вновь! Увидим твою матушку! Я увижу ее первым, найду ее и изолью ей душу! Ведь это твоя матушка, твои образ и подобие…»

Около одиннадцати часов Вертер спросил своего слугу, не вернулся ли Альберт. Тот ответил: да, он видел, как вели под уздцы его лошадь. Тогда господин его дал ему незапечатанную коротенькую записку следующего содержания:

«Не одолжите ли Вы мне Ваши пистолеты для одного предстоящего мне путешествия? Прощайте! Не поминайте лихом!»

Лотта в ту ночь почти не спала; развязка, которой ждала она со страхом, наступила, наступила столь неожиданно и оказалась столь чудовищной, что ничего подобного она и предположить не могла. Ее прежде такая чистая и безмятежная душа содрогалась от ужаса, а бедное сердце разрывалось от тысячи разнороднейших чувств. Что же это было? Огонь Вертеровых объятий, все еще горевший в ее груди? Возмущение его дерзостью? Горестное сравнение ее нынешнего состояния с той непосредственной, простодушной невинностью и беспечной верой в себя, которые вдруг покинули ее? Как встретит она своего мужа? Как расскажет ему о происшествии, в коем не было ее вины, но о коем она все же не могла вспоминать без укоров совести? Они так долго молчали; как же ей теперь отважиться первой нарушить это молчание и в столь недобрый час поразить супруга столь неожиданной исповедью? Она опасалась, что одно уже упоминание о неурочном визите Вертера произведет в нем тягостное чувство, а тут еще это несчастье! Могла ли она надеяться, что муж увидит все нелицеприятным, не замутненным предвзятостью оком? Смела ли желать, чтобы он попытался прочесть обо всем в ее душе? С другой стороны, могла ли она лукавить перед лицом человека, перед которым душа ее прежде всегда была открыта и чиста, как хрустальный сосуд, и от которого никогда не хотела и не могла она утаить ни единого из своих чувств?

Все это смущало и тревожило ее; мысли ее вновь и вновь возвращались к Вертеру, который был для нее потерян, с чем никак не могла она смириться, которого она, увы, принуждена была предоставить его собственной судьбе и который, потеряв ее, потерял все.

Едва осознаваемое ею самою отчуждение, возникшее меж нею и ее мужем, тяжким бременем лежало на ее сердце. Они, оба столь разумные, столь благородные люди, из-за скрытого разлада, вызванного известными противоречиями, спрятались друг от друга в молчание; каждый все более уверял себя в своей правоте и в неправоте другого, и отношения их настолько усложнились и запутались, что развязать роковой узел именно в тот решающий миг, от коего все зависело, стало уже невозможным. Если бы счастливый случай вовремя подтолкнул их друг к другу в порыве внезапной откровенности, если бы любовь и взаимная снисходительность победили все недоразумения и открыли их сердца, тогда, возможно, нашего друга еще можно было бы спасти.

Следует упомянуть еще одно важное обстоятельство. Как явствует из писем Вертера, он никогда не скрывал своего видимо растущего желания покинуть сей мир. Альберт часто спорил с ним по этому поводу; не раз обсуждал он это и с Лоттой. Будучи непримиримым противником самоубийства, Альберт, впрочем, часто с несвойственным ему раздражением давал понять, что имеет основания сомневаться в серьезности намерения Вертера исполнить свое желание и даже позволял себе на сей счет некоторую иронию; его неверие в реальность угрозы сообщилось и Лотте. С одной стороны, это успокоивало ее, когда мысли ее обращались к сей мрачной перспективе, с другой же – это тоже мешало ей поделиться с мужем своими опасениями, в последнее время все более мучившими ее.

Альберт вернулся домой, и Лотта с неловкой торопливостью, происходившей от смущения, вышла ему навстречу. Он был невесел, дело, по которому ездил он к упомянутому чиновнику, осталось неразрешенным, так как тот оказался мелочным педантом и упрямцем. Плохая дорога усугубила его досаду.

Он спросил, нет ли новостей, и она поспешно ответила, что вчера вечером приходил Вертер. Осведомившись, была ли почта, он получил ответ, что на столе у него в комнате лежит письмо и несколько пакетов, и отправился к себе; Лотта осталась одна. Присутствие мужа, коего она любила и уважала, привело ее в иное расположение духа. Мысль о его благородстве, о его любви и доброте успокоила ее, ей захотелось быть рядом с ним. Следуя уже давно усвоенной привычке, она взяла свое рукоделье и поднялась в его комнату. Альберт, занятый почтою, распечатывал один за другим пакеты и читал присланные бумаги. Судя по выражению лица его, некоторые из них заключали не самые приятные известия. Она сделала ему несколько вопросов, он коротко ответил на них и, встав к конторке, принялся что-то писать.

Так в молчании провели они друг подле друга около часа, и на сердце Лотты вновь легла прежняя тяжесть. Она чувствовала, что ей едва ли достало бы сил раскрыть душу перед мужем, даже если бы он вернулся в прекрасном настроении; она впала в тоску, тем сильнее теснившую ей грудь, чем усерднее она пыталась скрыть ее и проглотить комок слез.

Появление слуги Вертера привело ее в величайшее смятение. Юноша протянул Альберту записку своего господина, и тот, повернувшись к жене, невозмутимо произнес:

– Дай ему пистолеты. Передай господину, что я желаю ему счастливого пути, – прибавил он, обращаясь к слуге.

Словно пораженная громом, Лотта, не помня себя, с трудом поднялась, медленно подошла к стене, дрожащими руками сняла пистолеты, смахнула с них пыль, но медлила отдавать их слуге и, вероятно, простояла бы так еще некоторое время, если бы не вопросительный взгляд Альберта. Не в силах вымолвить ни слова, молча протянула она юноше зловещие орудия, а когда тот вышел из дома, она, сложив свое рукоделье, в невыразимой тревоге отправилась в свою комнату. Воображение рисовало ей самые страшные картины. Временами порывалась она броситься к ногам мужа, поведать ему обо всем, о том, что произошло вчера вечером, о своей вине и о своих предчувствиях. Но всякий раз ее останавливало горькое сознание бесполезности каких бы то ни было объяснений; меньше всего надеялась она уговорить мужа отправиться к Вертеру. Между тем подали обед; подруга, которая заглянула на минутку с каким-то вопросом и уже собиралась уходить, но так и не ушла, немного оживила беседу за столом: супруги изо всех сил старались поддерживать разговор, вести себя непринужденно и хотя на несколько минут забыть о том, что их тяготило.

Слуга воротился с пистолетами к Вертеру, тот, услышав, что их вручила ему сама Лотта, с восторгом принял их из его рук. Велев затем подать себе вина и хлеба и отослав слугу обедать, он сел за стол и продолжил писать неотправленное письмо.

«Ты держала их в своих руках, ты стерла с них пыль, и я целую их как безумный, ибо к ним прикасалась ты! О, Небеса, вы благоприятствуете мне в исполнении моего решения, а ты, Лотта, сама вручила мне орудие смерти, ты, из чьих рук я желал бы принять – и приму – смерть! О, как жадно я расспрашивал своего слугу! Он говорит, что ты дрожала, протягивая ему пистолеты, что ты даже не сказала мне прощального слова! Увы мне! Увы! Ни слова на прощание! Неужто ты закрыла для меня свое сердце? Из-за того заветного мгновенья, навеки связавшего меня с тобою? Лотта, никакие тысячелетия не изгладят в моей душе эту радость! И я чувствую: ты не можешь ненавидеть того, кто так горит тобою!»

После обеда он приказал слуге упаковать вещи, порвал много бумаг, затем отправился в город и оплатил последние счета. Вернувшись домой, он вскоре, невзирая на дождь, вновь отправился к городским воротам, прошел в графский парк, долго бродил по окрестностям, воротился назад вечером и взялся за перо.

«Вильгельм, я нынче в последний раз видел поле, лес и небо. Прощай же и ты! Дорогая матушка, простите меня! Утешь ее, Вильгельм! Да благословит вас Бог! Все мои дела улажены. Прощайте! Мы еще увидимся, и встреча наша будет радостной».

«Я отплатил тебе злом за твою доброту, Альберт. Прости меня. Я нарушил мир твоего дома, я посеял меж вами недоверие. Прощай! Я положу этому конец. Ах, если бы моя смерть могла сделать вас счастливее! Альберт! Альберт! Дай этому ангелу счастье! И да пребудет благословение Господне над тобой!»

Вечером он долго перебирал бумаги, многие порвал и бросил в печь, остальное сложил в несколько пакетов и запечатал, адресовав их на имя Вильгельма. То были краткие заметки и разрозненные мысли, из коих некоторые нам довелось видеть. В десять часов, велев подбросить дров в камин и принести бутылку вина, он отпустил слугу, каморка которого, как и хозяйские комнаты, находилась на заднем дворе и который лег спать не раздеваясь, дабы утром быть наготове, так как господин его сказал, что почтовые лошади поданы будут к шести часам.

«После одиннадцати

Все так тихо вокруг, и душа моя так покойна. Благодарю Тебя, Господи, что в эти последние минуты Ты даровал мне тепло и силы.

Дорогая! Я подхожу к окну и вижу сквозь стремительно летящие мимо тучи мерцание редких звезд на этом вечном небосклоне! Нет, вы не упадете! Предвечный Бог надежно хранит вас в Своем лоне, как и меня. Я вижу звезды Большой Медведицы, любимейшего моего созвездия. Вечерами, когда я уходил от тебя, оно горело над твоими воротами. В каком упоении смотрел я на него, порою с воздетыми к небу руками, словно перед священным алтарем моей звенящей от блаженства души! О, Лотта, мне все напоминает о тебе! Ты объемлешь меня, точно свет! Я, как дитя, жадно хватал даже самые незначительные вещи, которые ты освятила своим прикосновением!

Милый силуэт на стене! Я завещаю его тебе, Лотта, и прошу тебя хранить его как талисман. Сколько поцелуев напечатлел я на него, сколько раз приветственно махал ему рукой, уходя из дома или возвращаясь назад. В коротенькой записке я просил твоего отца позаботиться о моих бренных останках. На церковном кладбище, в дальнем углу, у самой ограды, стоят две липы; там я желал бы обрести последний свой приют. Он не откажет мне, он исполнит просьбу своего друга. Попроси и ты его об этом. Я, бедный, несчастный грешник, не хочу смущать благочестивых христиан своим кощунственным соседством. Ах, как бы мне хотелось быть погребенным вами при дороге или где-нибудь в уединенном месте долины, чтобы священник и левит, благословясь, прошли мимо надгробного камня, самарянин же обронил слезу сострадания[87]87
  См. Евангелие от Луки, 10: 30–35.


[Закрыть].

Пора, Лотта! Без трепета беру я в руки холодную страшную чашу, которая прольет мне в грудь хмельное забытье смерти! Ты сама наполнила ее для меня, и я не стану медлить. До дна! До капли! Вот как исполнились все надежды и чаяния моей жизни! Холоден и бесстрастен, стучусь я в железные врата смерти.

О, если б я удостоился счастья умереть за тебя, Лотта! Принести себя в жертву за тебя! Я охотно, с радостью умер бы, если бы мог вернуть тебе покой и сладость жизни. Пролить свою кровь за любимых и друзей и своей смертью возжечь для них пламень новой, многократной жизни – такой жребий выпал лишь немногим избранным.

Я хочу, чтобы меня похоронили в этом платье, освященном прикосновениями твоих рук; о том же просил я и твоего отца. Душа моя воспарит над гробом. Содержимое моих карманов пусть останется неприкосновенным. Этот розовый бант, который был на твоей груди, когда я впервые увидел тебя в окружении малышей… – о, расцелуй их за меня и расскажи им о печальной участи их несчастного друга. Милые мои! Они и сейчас обступили меня веселою толпой. О, как я сроднился с тобою с первой же минуты! И уже не в силах был расстаться с тобой!.. Этот бант я хочу унести с собою в могилу. Ты подарила мне его в день моего рождения! Как я упивался этими радостями!.. Не думал я, что мой путь приведет меня сюда!..

Не плачь! Прошу тебя, не плачь!

Они заряжены… Часы бьют полночь! Что ж… Лотта! Лотта! Прощай! Прощай!»

Сосед увидел вспышку пороха и услышал выстрел, но, так как все тут же стихло, он не придал сему происшествию особого значения.

Утром, в шесть часов, слуга вошел со свечой в комнату Вертера и нашел господина лежащим на полу, увидел пистолет и кровь. Он стал звать и трясти его, но ответом ему было лишь слабое хрипение. Он бросился за доктором, побежал к Альберту. Лотта услышала дверной колоколец и задрожала всем телом. Она разбудила мужа, они спустились вниз, слуга, всхлипывая и запинаясь, сообщил им ужасную новость; Лотта без чувств упала к ногам Альберта.

Доктор, явившись на место трагедии, тотчас понял, что спасти несчастного, все еще лежавшего на полу, невозможно. Пульс его еще бился, но все члены были парализованы. Он прострелил себе голову; пуля, войдя в лоб чуть выше правой брови, вышибла часть мозга. Ему отворили жилу на руке, кровь заструилась; умирающий еще дышал.

По крови на подлокотнике кресла можно было заключить, что он произвел выстрел, сидя за письменным столом, соскользнул на пол и долго бился в судорогах. Теперь он лежал на спине головой к окну, в синем фраке с желтым жилетом и в сапогах.

Весь дом, вся улица, весь город пришли в волнение. Приехал Альберт. Вертера тем временем уложили на кровать, перевязали ему лоб; лицо его уже мало чем отличалось от лика покойника, тело было неподвижно. Легкие все еще издавали ужасный хрип, то слабеющий, то усиливающийся; смерть должна была наступить с минуты на минуту.

Вина выпил он не много, о чем говорила едва початая бутылка. На поставце для письма лежала раскрытая книга – «Эмилия Галотти»[88]88
  Трагедия «Эмилия Галотти» немецкого писателя XVIII в. Г. Е. Лессинга.


[Закрыть].

Потрясение Альберта и горе Лотты мы позволим себе обойти молчанием.

Старый амтман, узнав о случившемся, тотчас верхом примчался к дому Вертера, бросился к своему юному другу и стал целовать его, обливаясь горькими слезами. Вскоре пришли пешком старшие сыновья его; стоя на коленях перед кроватью с выражением безутешного горя, они тоже целовали руки Вертера, его губы; старшего же из них, его любимца, силою оторвали от него, лишь когда он скончался. Он умер в полдень. Благодаря присутствию амтмана и принятым им мерам, всеобщее волнение постепенно улеглось. По его распоряжению около одиннадцати часов ночи Вертера похоронили на избранном им самим месте. В последний путь его провожал лишь старик с сыновьями. Альберт не мог присутствовать на погребении: жизнь Лотты была в опасности. Гроб несли мастеровые. Священника во главе траурной процессии не было.

Герман и Доротея
Поэма

I
Каллиопа судьба и участие

 
«Я не видал, чтобы площадь и улицы были так пусты!
Город –  шаром покати! будто выморочный, и полсотни,
Кажется мне, изо всех обывателей в нем не осталось.
Вот любопытство что делает! Всякий бежит до упаду,
Чтобы только взглянуть на печальный изгнанников поезд.
Будет с полмили до той дороги, которой им ехать,
А, невзирая на пыль и полуденный зной, – побежали.
Право, я с места не тронусь затем, чтобы видеть несчастье
Добрых бегущих людей, с уцелевшим именьем. Несчастным
Чудные страны за Рейном оставить пришлось и, на нашу
Землю ступя, захватить уголок безмятежно, счастливый
Этой обильной долины, следя за ее направленьем…
Ты поступила прекрасно, жена, что, из жалости, сына
К бедным с холстиною старой, с питьем отпустила и пищей
Для раздачи, затем, что давать –  есть дело богатых.
Малый-то как покатил! Да как жеребцами он правит!
Право, повозочка новая очень красива, удобно
В ней четверым поместиться, и кучеру место на козлах.
Нынче один он поехал, смотри, как свернул в переулок».
Так, доволен собой, у домовых ворот против рынка
Сидя, жене говорил «Льва золотого» хозяин.
И на слова его так отвечала разумно хозяйка:
«Право, старую я дарю неохотно холстину:
Часто на множество нужд ее и за деньги не сыщешь,
Если понадобится. Только нынче с такою охотой
Много рубашек получше и наволок я отдавала:
Слышала, дети и старцы идут по дороге, раздеты.
Только –  простишь ли ты мне? – и в твоем я шкапу похищала,
И особливо, что твой халат с индийским узором
Я отдала. Он и жидок, и стар, да и вышел из моды».
 
 
Но, улыбнувшись на то, ей ответствовал добрый хозяин:
«Все-таки старого жаль мне халата из ситцу –  индийский
 
 
Был настоящий; такого теперь ни за что не достанешь.
Правда, его не носил я. Теперь хотят, чтоб мужчина
Все ходил в сюртуке иль всегда красовался в бекеше;
Вечно ходи в сапогах, – в изгнании туфли и шапки».
«Видишь, – сказала жена, – иные из тех воротились,
Что смотрели на поезд: должно быть, уж он миновался.
Как башмаки запылились у них, как лица пылают!
Каждый держит платок носовой и пот утирает.
Нет! в такую жару далеко так на зрелище это
Я не кинусь бежать. И мне, право, довольно рассказов».
Ей, на такие слова, сказал с удареньем хозяин:
«Редко такая погода к такому жнитву подходила:
Хлеб мы так же сухой уберем, как и сено убрали;
На небе ясно кругом, не видать ниоткуда ни тучки,
И с востока отрадною дышит прохладою ветер.
Вот постоянное вёдро, и рожь совершенно созрела;
Завтра начнем понемногу косить мы обильную жатву».
Так говорил он. Меж тем мужчины и женщины больше
Все прибывали и больше, в дома проходя через площадь.
Так наконец с дочерьми воротился, резво подъезжая
К обновленному дому, сосед через площадь. Богатый
Был он хозяин в дому, да и первый купец в околотке.
(Ехал же он в открытой коляске ландауской работы.)
Улицы ожили все: городок населен был довольно:
Много и фабрик в нем, и много ремесл процветало.
Так у домовых ворот сидели оба, довольны,
Острым словом насчет проходящей толпы забавляясь.
Только хозяйка достойная так начала и сказала:
«Видишь ли, пастор идет сюда, а с ним и аптекарь,
Наш сосед: мы от них до подробности все разузнаем,
Что́ они видели там и что́ видеть не радует сердца».
Дружески оба они подошли, поклонились супругам,
На деревянные скамьи садясь у ворот, отрясая
Пыль на ногах и платками в лицо навевая прохладу.
Первый после взаимных приветствий с речами своими
Так обратился аптекарь, сказав почти голосом грустным:
«Точно, таков человек –  и один тут не хуже другого:
Рад позевать, если где-нибудь с ближним беда приключилась,
Разве не всякий бежит смотреть на картину пожара
 

 
Иль на преступника, в час его шествия к месту кончины?
Вот и теперь все бегут смотреть на несчастия добрых
Изгнанных; даже никто не подумает, – может быть, сам он
Скоро подобным несчастием будет испытан. Такая
Ветреность хоть непростительна, только сродна человеку».
И на это в ответ, благородный разумный им пастор –
Он украшеньем был города, юноша, к мужеству близкий,
Был он проникнут высоким значеньем Святого Писанья
(В нем изучаем наклонности мы и судьбу человека),
Также знал хорошо и лучшие книги мирские –
Он-то сказал: «Не должно бы, по мне, осуждать нам невинных,
В грудь человека природой вдохнутых, способностей: часто
То, до чего не легко ни уму, ни рассудку достигнуть,
Тайно-счастливым и темным стремленьям доступно бывает.
Вот, не влеки любопытство к себе человека так сильно,
Что же, узнал ли бы он отношенье чудесное в мире
Всех предметов друг к другу? Сначала он нового ищет,
Дальше стремится к полезному всем прилежаньем и силой,
А наконец и к добру, почерпая в нем дух и значенье.
В юности –  легкая спутница –  ветреность с ним, и она-то
Все покрывает опасности, все исцеляет недуги
Сердце томящей беды, как скоро она миновалась.
Точно, отдашь предпочтенье тому, кто в позднейшие годы
Эту веселость развил в положительный разум, который
В счастьи, равно как в несчастьи, деятельно, смело стремится.
Он утраты свои заменяет познанием блага».
Дружески речь прервала, горя нетерпеньем, хозяйка:
«Что, говорите, вы видели? Сильно хотелось бы знать мне».
«Вряд ли, – на просьбу такую сказал с удареньем аптекарь, –
После всего, что узнали мы, буду я весел так скоро.
Да и кому рассказать все различные виды несчастья?
Только что в поле мы вышли, уже в отдалении стала
Пыль нам видна; от холма до холма необъятною цепью
Поезд тянулся; в пыли различить было трудно предметы.
Но когда мы сошли поперечной дорогой в долину,
Много и конных и пеших толпилось еще перед нами.
Да! к несчастью, довольно мы видели бедных скитальцев,
Слышали кой от которых, как тяжко и горько изгнанье,
И как сердцу отрадно сознанье, что жизнь уцелела.
Грустно было смотреть на имущества разного рода –
В доме их не видать, потому что хороший хозяин
Все расположит кругом и на месте, затем, чтобы тотчас
Были они под рукой; тут все полезно и нужно, –
Ну а теперь это все увидеть на разных подводах
Без толку, наскоро, все перемешанным в быстром побеге!
Шкап, на нем решето с шерстяным лежит одеялом,
Зеркало под простыней, в корыто попало постеля.
Ах, как и сами мы видели за двадцать лет на пожаре,
Страх до того человека лишает сознанья, что он
Часто хватает безделицу, а дорогого не помнит.
Так и эти везут с неразумной заботою вещи
Не пригожие, только волу и лошади тягость:
Старые доски да бочки, гусиный садок и насести.
Жены и дети влачатся, под ношей узлов задыхаясь,
Тащат кульки и корзины с вещами, ненужными вовсе,
Да, тяжело человеку с последним добром расставаться!
Так по пыльной дороге тянулся толпящийся поезд,
В беспорядке мешаясь. Тому, кто на тощих животных,
Хочется ехать потише; другой впопыхах погоняет.
Вдруг послышался крик детей придавлённых и женщин,
И между ревом скота собак раздалось завыванье,
Голос мольбы стариков и больных, которые сверху
Громоздко-грузной подводы в постелях сидели, качаясь,
Но, колею потеряв, колесо забирает со скрипом
К самому краю дороги, и с насыпи фура в канаву
Падает. С маху людей, закричавших ужасно, далеко
Кинуло в поле, – но, к счастию, так, что никто не убился:
Им вослед сундуки повалились, но ближе упали.
Право, кто видел падение, тот ожидал, что увидит,
Как тяжелые шкапы и ящики всех передавят.
Фура сломалась, и люди лежали без помощи –  каждый
Мимо ехал и шел, озабоченный только собою.
Всех за собой нетерпенье и общий поток увлекали.
Мы поспешили на помощь –  и что же? Больные и старцы,
Те, которым и дома едва выносимо страданье
Долгое, здесь распростерты лежат, от боли стоная,
Солнечным зноем палимы и в серой пыли задыхаясь».
Тронут, на это сказал человеколюбивый хозяин:
«Если бы Герман нашел и снабдил их платьем и пищей!
Я не желал бы их видеть: мне больно смотреть на несчастье.
Тронуты первою вестью такого страданья, мы тотчас
Скудную лепту от наших избытков послали, чтоб только
Нескольким помощь подать, а тем и себя успокоить.
Но не станем печальных картин обновлять перед нами:
Страх проникает и то очень быстро во грудь человека,
А забота мне даже и самого зла ненавистней.
В дальнюю комнату лучше пойдем: там очень прохладно,
Солнце в нее никогда не вступает, и воздух горячий
В толстые стены нейдет; а маменька полный стаканчик
Старого нам принесет, чтобы было, чем думы рассеять.
Здесь не весело пить: мухи вьются, жужжа, над стаканом».
Все удалились они и довольны были прохладой.
Мать принесла им заботливо чистую влагу напитка
В светло граненой бутылке, на ясном подносе из цинка
С зеленоватыми рюмками –  истым бокалом рейнвейна.
Так все трое они обсели светло налощенный
Круглый коричневый стол на тяжелых, незыблемых ножках.
Весело пело стекло у хозяина и у пастора;
Только третий сидел, неподвижно задумчив над чашей.
И к нему обратился хозяин с доверчивой речью:
«Пей, сосед дорогой, покамест милость Господня
Нас хранит и в грядущем также будет хранить нас!
Кто не сознается, что со времени злого пожара
Он, наказав однажды и строго, нас радовал снова
И охранял непрестанно, как сам человек охраняет
Более всякого члена любезную ока зеницу?
Что ж, неужели Он впредь нас оставит своей благодатью? –
Только опасности нас научают сознать Его силу –
И неужели Он, город цветущий, который из пепла
Вновь Он руками прилежными граждан построил, осыпав
Щедро дарами, опять разоря, уничтожит усилья?»
С кроткою радостью речь перервал рассудительный пастор:
«Веруйте в Бога и верны останьтесь таким убежденьям,
Ибо и в счастьи они наш ум укрепляют, и в горе
Лучшей отрадой дарят и сердца оживляют надеждой».
«Да, – заметил хозяин, исполнен созрелого слова, –
Сколько я раз с изумленьем приветствовал рейнские воды,
Если, смотря по делам, я в дороге к нему возвращался,
Вечно велик представал он мне, чувство и дух возвышая;
Но и представить не мог я, чтоб этот приветливый берег
В непродолжительном времени стал нам окопом от франков
И русло это рвом и защитой от всякого худа.
Видите, так защищает природа и верные немцы,
 

 
Так защищает сам Бог –  и кого ж поборает сомненье?
Все уж борцы утомились, и всё намекает на мир нам.
Если бы мне с наступающим праздником вместе дождаться
В это же время, когда в нашей церкви звонят и под голос
Труб и органа «Те Deum» высокая слышится песня,
Если бы, батюшка, я говорю, в тот же день и мой Герман,
У алтаря, перед вами, с невестою вышел своею.
И повсюду торжественный праздник в грядущие годы
В то же время и днем мне домашнего счастья являлся!
Право, мне как-то нерадостно юношу видеть, который
Дома прилежно заботлив, а в людях медлительно робок,
Мало веселья находит в люди казаться и даже
Он убегает сообщества девушек и равнодушен
К танцам веселым, которые всю молодежь привлекают».
Так говоря, стал прилежно он слушать. И скоро далекий
Топот копыт раздался, и повозка, стуча колесами,
Быстро под своды ворот подкатилась с грохотом тяжким.