Текст книги "Фауст. Страдания юного Вертера"

Автор книги: Иоганн Вольфганг фон Гёте

II
Терпсихора Герман

 
Только что в комнату благовоспитанный сын показался,
Взором его проницательным встретил пастор на пороге,
Всю окинул фигуру и стал замечать поведенье,
Как наблюдатель, который лица выраженье читает,
И, улыбнувшись, к нему обратился с доверчивой речью:
«Вы воротились как будто другим человеком: ни разу
Вас и вашего взора таким оживленным не помню,
Так веселы и довольны. Заметно, что вы разделили
Бедным дары и от них благодарность святую прияли».
Сын на такие слова отвечал откровенно и скромно:
«Я не знаю, похвально ли я поступил; только сердце
Так поступать мне велело, как я расскажу вам подробно.
Матушка, вы так долго копались при выборе платья
Старого, поздно уже готов был завязанный узел,
Мешкали также вино уложить осторожно и пиво,
И, когда наконец за ворота я выехал, тут же
Хлынули с женами мне и детьми горожане толпами
Прямо навстречу, – давно миновался изгнанников поезд.
Я поспешил и поехал резво по дороге в деревню,
Где, по рассказу, они ночевать остаются сегодня.
Только по новой дороге пустился я, вдруг на глаза мне
Фура попалась из плотного лесу; везла ее пара
Дюжих волов заграничных, самой огромной породы;
С боку же девушка шла и, походкою верной ступая,
Пару сильных животных, предлинным хлыстом понукая,
То подгонит, то сдержит. Она управляла разумно.
Только что я поравнялся, девушка смело поближе
Вдруг к лошадям подошла и сказала: «Не все мы в такой же
Горькой участи были, как видите нас на дороге.
Я не привыкла еще чужого просить подаянья:
 

 
Часто вручают его для того, чтоб разделаться с бедным;
Только нужда заставляет меня говорить: на соломе
Здесь жена богача разрешилась недавно родами.
Стоило много труда на волах и с беременной скрыться.
Мы отстали от всех, и едва она в жизни осталась.
Новорожденный лежит у нее на руках неодетый,
И лишь чем-нибудь малым помочь в состоянии наши,
Ежели в ближней деревне, где все ночевать собирались,
Мы их застанем; но я опасаюсь, что там уже нет их.
Коль из холста у вас лишнее что-нибудь есть и вы сами
Здесь по соседству живете, пожалуйте бедным на помощь».
Так говорила она, и, бледна, поднялась на соломе,
Взор обращая ко мне, родильница. Я отвечал им:
«Истинно, часто сам Бог добрым людям влагает сознанье
О нужде, предстоящей внезапно несчастному брату:
Матушка, будто предчувствуя ваше несчастие, узел
Мне подала, чтобы я его отдал нагому страдальцу».
Я развязал узелки у завязки и подал халат ей
Нашего батюшки, подал холстины еще и рубашек.
Благодаря, восклицала она: «Счастливцы не верят,
Что чудеса в наши дни совершаются; только несчастный
Руку Господню и перст, на добро указующий, видит.
Что Он на нас оказал через вас, и на вас Он окажет».
И при мне осязать родильница стала холстину
Весело и особливо фланельный подбой на халате.
«В ту деревню, – сказала ей девушка, – надо спешить нам.
 

 
Где товарищи наши пробудут всю ночь, отдыхая.
Там для ребенка, что нужно, я все приготовлю».
И еще раз, поклонясь, мне она изрекла благодарность,
Тронула с места волов, и фура поехала; я же
Все лошадей еще сдерживал –  сердце решить не умело,
Ехать ли мне поскорее в деревню и там по народу
Кушанье все разделить, или тотчас и тут же на месте
Девушке все передать, чтоб она разделила разумно.
Только раздумие в сердце я скоро решил и тихонько
Следом поехал за нею, догнал и сказал ей поспешно:
«Милая девушка, мне не одной холстины в повозку
Матушка нынче дала, чтобы ею одел я нагого:
Много прибавила пищи она и всяких напитков.
В заднем бауле повозки довольно того и другого.
Мне захотелось и эти дары передать все тебе же:
Так, мне кажется, лучше я все порученье исполню;
Ты их разумно раздашь, а я бы их роздал случайно».
Девушка мне отвечала: «Я ваши подарки со всею
Правдой раздам и обрадую тех, кто нуждается больше».
Так говорила она. Я открыл поскорее баулы,
Вытащил окорока полновесные, вытащил хлебы,
Также бутылки с вином и пивом, и передал все ей.
Дал бы охотно и больше; но ящики все опустели.
Все уложила она родильнице в ноги и дальше
В путь отправилась. Я лошадей завернул, да и в город».
Только что Герман окончил, сосед разговорчивый тотчас
В речи вступил и воскликнул: «Блажен, кто в годину изгнанья
И беспорядка живет в своем доме одною душою
И к кому ни жена, ни малютки не жмутся с боязнью.
Я сознаю мое счастье. Никак не решился теперь бы
Я называться отцом и радеть о жене и о детях.
Часто уже о побеге я думал и лучшие вещи
Все укладывал, – старые деньги и цепи покойной
Матери: все еще цело, из них ничего я не продал.
Правда, много б осталось вещей, неудобных к отправке.
Даже кореньев и трав, со стараньем отысканных мною,
Было бы жаль мне, хотя и немного стоят товары.
Если провизор останется в доме, я буду покоен:
Спас я наличные деньги да тело свое, так и все я
Спас. Одному человеку легко убежать и укрыться».
Юноша Герман на то с удареньем заметил соседу:
«Нет, я мненья другого и вашу речь осуждаю.
Разве тот человек достойный, кто в горе и счастьи,
Лишь о себе помышляя, делить ни тоски, ни веселья
Не умеет и в сердце на это призванья не слышит?
В наше время скорей я на брак в состояньи решиться:
Сколько достойных девиц лишены покровительства мужа,
Сколько мужчин без жены, подающей отраду в несчастьи».
С тихой улыбкой отец на это: «Я рад тебя слушать,
Редко со мной говоришь ты такие разумные речи».
Но мягкосердая мать перебила слова его быстро:
«Сын мой, ты прав! И тебе мы, родители, служим примером:
Мы избирали друг друга не в ясные дни наслажденья, –
Нет, скорей нас печальное самое время связало
В понедельник поутру: я помню, еще накануне
Был тот страшный пожар, который разрушил наш город,
За двадцать лет перед этим, как раз в воскресенье, как нынче.
Время было сухое, и мало воды в околотке.
В праздничных платьях все жители вышли гулять за заставу,
По деревням разбрелись, по корчмам и по мельницам ближним.
В самом конце занялось, и пламя пожара вдоль улиц
Кинулось быстро, своим стремлением ветер рождая.
Все амбары, наполнены жатвы обильной, сгорели,
Улицы все погорели по самую площадь, отцовский
Дом мой сгорел по соседству отсюда, а с ним вот и этот.
Мало спасли мы. Всю ночь, эту грустную ночь, я сидела
Перед городом в поле, храня сундуки и постели.
Сон наконец превозмог, и, когда заревая прохлада,
Провозвестница раннего солнца, меня разбудила,
Дым увидала и жар я и голые стены да печи.
Сердце заныло мое. Только солнце еще лучезарней,
Чем когда-либо, встало и в душу надежду вдохнуло.
Я поскорей поднялась. Захотелось невольно мне видеть
Место, где дом наш стоял, и целы ли куры, которых
Я особливо любила; разум-то был еще детский.
В ту минуту, когда я по дымным бродила обломкам
Нашего дома и видела все разрушенье жилища,
Ты показался с другой стороны и обыскивал место.
Лошадь твою завалило в конюшне. Горячие балки
Тлели в мусоре черном, и не было следу скотины.
Так в раздумьи печальном стояли мы друг против друга.
Вся стена, разделявшая наши дворы, развалилась.
За руку тотчас меня ты взял и стал говорить мне:
«Лиза, зачем ты пришла? Ступай, прочадеют подошвы:
Видишь, как мусор горяч; сапоги и покрепче, да тлеют».
И, поднявши меня, ты понес через свой опустелый
Двор. Там одни ворота уцелели со сводами –  только
В целом доме осталось, – и те же они до сегодня.
Ты, опустив меня, стал целовать –  и я отвернулась;
Только на то отвечал ты значения полным приветом:
«Дом мой сгорел, – оставайся и строиться вновь помогай мне;
Я же, напротив, отцу твоему помогу в его деле».
Но понять я тебя не могла, доколе к отцу ты
Матери не подослал и не кончил веселою свадьбой.
Даже поныне я помню полуобгорелые балки
С радостью и, как теперь, вижу солнце в торжественном блеске.
Этому дню я супругом обязана. Первое время
Диких развалин меня подарило возлюбленным сыном.
Вот почему я хвалю тебя, Герман, что, полон надежды,
Девушку тоже избрать ты задумал в печальное время
И не пугаешься брака в годину войны и развалин».
С живостью тотчас на это заметил отец и сказал им:
«Мысли такие похвальны, и все, что ты нам рассказала,
Маменька, истинно так приключилось от слова до слова.
Только –  что лучше, то лучше: не всякому в жизни придется
Всем заводиться опять, начав с безделицы каждой,
И не всем же себя так мучить, как мы и другие.
О, блажен, кому дом от отца и от матери полный
Достается! Его украшать только станет наследник!
Трудно во всем начинать, и всего труднее в хозяйстве.
Мало ли нужно вещей человеку, – а все дорожает
С каждым днем, и на то припасай он поболее денег.
Так-то и я на тебя надеюсь, мой Герман, что скоро
В дом ты невесту ко мне приведешь, с хорошим приданым.
Дельный мужчина, конечно, достоин богатой невесты,
Да и приятно, когда за желанной супругою в двери
Всякого рода добро понесут в сундуках и коробках.
Не напрасно для дочери мать в продолжение многих
Лет холстину готовит из пряжи надежной и тонкой,
Крестный прибором серебряным так дорожится недаром,
И отец бережет дорогие червонцы в конторке:
Юношу ей со временем должно обрадовать этим
Всем приданым за то, что ее между всеми избрал он.
Да, я знаю, как весело в доме жене, если утварь
Вся знакомая собственность ей и в покоях, и в кухне,
Если и стол и постеля накрыты ее достояньем.
Только б невесту богатую принял я с радостью в дом свой:
Бедную станет муж презирать и начнет обходиться
Как со служанкою с той, что пришла с узлом, как служанка.
Несправедливость порок наш, а время любви переходит.
Да, мой Герман, мою бы ты старость утешил, когда бы
Мне ты невесточку в дом из соседства привел, понимаешь, –
Вон из зеленого дома. Отец –  человек с состояньем,
Фабрики знатно идут у него, от торговли он с каждым
Днем богатеет, – купец со всего барыши наживает!
Только три дочери всех; им одним достается именье.
Старшая сговорена уж, я знаю, и только вторая
Да меньшая на время, быть может, доступны исканьям.
Если бы я на твоем был месте, не стал бы я медлить,
Девушку взял бы себе, как я себе маменьку выбрал».
Скромно ответствовал сын на такие отцовские речи:
«Точно, хотел, по желанию вашему, дочь у соседа
Взять за себя я. Росли мы вместе, часто играли
В прежнее время на площади подле колодца, и часто
Я им от шалостей мальчиков резвых бывал обороной.
Все это было давно, и по возрасту девушкам должно
Было в дому оставаться и резвые игры покинуть.
Верно: они образованны. Я, как старинный знакомый,
Все еще в дом их ходил, исполняя желание ваше;
Но никогда я не мог проводить с ними весело время.
Вечно смеялись они надо мной и меня обижали:
Мой сюртук очень длинен, и цвет и сукно слишком грубы,
Волосы дурно причесаны и не завиты, как должно.
Вздумал и я нарядиться, как те молодые сидельцы,
Что по праздникам в доме у них появляются, те, что
Целое лето вертятся в своей полушелковой тряпке, –
Только я рано довольно заметил насмешки их снова;
Это мне стало обидно и гордость мою унижало.
Больно мне было: они чистоту моих побуждений
Не хотели понять, и особенно Мина, меньшая.
К ним на Святой я ходил с последним моим посещеньем.
Новый сюртук, что теперь наверху в гардеробе повешен,
Был на мне, и завил волоса я не хуже другого.
Только вошел я, они засмеялись; но я не смутился.
За клавикордами Мина сидела, отец их был тут же.
Он с удовольствием слушал, как пела любезная дочка.
Многого в песне понять я не мог и не знал, что такое,
Только часто я слышал Памина и часто Тамино.
Я не хотел быть немым, и, только окончилось пенье,
О содержаньи его и об этих двух лицах спросил я.
Все замолкли, смеясь, но отец отвечал мне: «Ты, верно,
Знаешь только, мой друг, одного Адама и Еву?»
Тут никто удержаться не мог, и все хохотало:
Мальчики, девушки, все, – а старик поджимал свое брюхо.
Шляпу мою со стыда уронил я, и все это время,
Что ни пели они, ни играли, а смех продолжался.
Я со стыдом и печалью домой воротился, повесил
В шкап свой новый сюртук, волоса растянул завитые
Пальцами и поклялся никогда не бывать в этом доме.
Я был прав, потому что они и горды, и без чувства,
И, я слышал, у них я слыву и поныне Тамино».
Мать на это ему: «На детей бы ты, Герман, не должен
Был так долго сердиться; а право, они еще дети.
 

 
Мина, точно, добра и все тебя помнит: намедни
Спрашивала у меня про тебя. Вот ее бы ты выбрал!»
Грустно задумчив, на это ей сын отвечал: «Я не знаю,
То оскорбление как-то глубоко запало мне в сердце,
И не хотелось бы мне опять ее песню услышать».
Только отец подхватил, возвышая сердитые речи:
«Мало я радости нажил в тебе, и всегда говорил я
Это, когда к лошадям ты оказывал склонность да к пашне.
Чем работник у добрых людей занимается, тем ты
Занят; отец между тем все время без сына, который
Честь бы ему приносил, находясь между прочих сограждан.
Мать и давно уж меня все пустою надеждой питала,
С самой школы, когда ни писать, ни читать не учился
Ты, как другие, и вечно сидел на скамейке последним,
Правда, все оттого, если нет самолюбия в сердце
Юноши и не влечет его честь на высокую степень,
Если б отец обо мне так заботился, как о тебе я,
В школу меня посылал, да держал бы учителя в доме,
Да, я был поважней бы хозяина «Льва золотого».
Медленно сын поднялся и тихонько приблизился к двери,
Безо всякого шума, но следом за ним раздраженный
Так отец закричал: «Ступай! Я знаю упрямца!
Что же, ступай, занимайся хозяйством, чтоб я не бранился,
Но не думай, что ты деревенскую девку-мужичку
Можешь когда-либо в дом привести мне своею женою.
Жил я на свете довольно, умею с людьми обходиться:
И господам угождаю, и дамам, – и все остаются
Мною довольны, затем, что умею польстить незнакомцу;
Но за это хочу, чтоб невестушка мне воротила
Все наконец, и труды, и заботы мои услаждая.
На клавикордах играть мне должна она. Лучшие люди
Города пусть у меня собираются так же, как в доме
Это в воскресные дни у соседа бывает…» Тихонько
Сын надавил на замок и, безмолвен, из комнаты вышел.
 

III
Талия граждане

 
Так от заносчивой речи почтительный сын удалился;
Но отец продолжал в том духе, в котором он начал:
«Если нет чего в человеке, того и не будет,
И напрасно мне ждать исполнения лучших желаний,
Чтоб был сын не таков, как отец, но лучше гораздо.
Что же бы с домом сталось и с городом, если бы каждый
Не старался поддерживать, возобновлять, что имеет,
И украшать в духе времени, по заграничным примерам,
Не как грибу из земли наконец расти человеку
И на месте том сгнивать, на котором родился,
Не оставляя следа своих занятий при жизни.
Так же по дому легко угадать, каков-то хозяин,
Как, городок проезжая, понять, каково в нем начальство,
Там, где башни и стены в развалинах, где по канавам
Сор накопился и сор по улицам всюду разбросан,
Там, где тронулся камень с места и вновь не задвинут,
Где перегнило бревно, и дом вотще ожидает
Новой подпоры, – понятно, что там управленье худое;
Где чистоты и порядка от всех не требуют свыше,
Там легко гражданин привыкает к будничной грязи,
Как и нищий к своим под конец привыкает лохмотьям,
Вот почему я хотел, чтобы в скором времени Герман
Попутешествовал: пусть хоть Страсбург да Франкфурт увидит
И веселый Мангейм, построенный ровно и чисто.
Кто видал города большие и чистые, будет
Свой родной городок, как ни мал он, стараться украсить.
Разве не хвалит приезжий наших ворот обновленных?
Не прославляет ли всяк мостовой, широких каналов,
Под землей проведенных, с которыми мы безопасно
Можем огонь утушить везде при самом начале?
Все окончено это со времени злого пожара.
В ратуше я шесть раз строителем был и все время
Слышал одни похвалы и признательность добрых сограждан.
Все начатое мной я старался окончить и планы
Честных людей исполнять, от которых они отказались.
Так за дело взялись наконец все члены совета.
Каждый стремится теперь, и уже утвердили постройку
Новой дороги, которая свяжет наш город с большою.
Только я сильно боюсь, – молодежь поступать так не станет!
Думают только одни о весельи пустом да нарядах,
А другие все дома сидят, забившись за печкой.
И боюсь я весьма, чтоб мой Герман таким не остался».
Добрая, умная мать отвечала на это немедля:
«К сыну, однако, никак ты быть справедливым не хочешь.
Этим путем ни за что не достигнешь желаемой цели:
Мы не можем детей изменять по собственной воле,
Как они созданы Богом, такими должны мы любить их,
О воспитаньи радеть, наклонностей в них не стесняя.
Тот имеет одну способность, а этот другую,
Каждый своею живет и каждый по-своему только
Добр и счастлив. Напасть на Германа я не позволю.
Знаю, он достоин того, что получит в наследство,
И хозяином будет отличным, примерным для граждан;
Я предвижу, что он и в совете не будет последним.
Но пересудами ты, как сегодня, да вечною бранью
Ежедневно у бедного дух отнимаешь последний».
И она удалилась из комнаты следом за сыном,
Чтобы его отыскать где-нибудь и словами участья
Снова обрадовать. Сын почтительный этого стоил.
Только что вышла она, отец, улыбаясь, заметил:
«Странный, однако, народ эти женщины, так же, как дети!
Каждому хочется жить, поблажая собственной воле,
И потом еще ждут, чтоб любили их да хвалили.
Как постоянно везде справедлива пословица древних:
Кто вперед нейдет, тот назад подается. И правда!»
И в раздумьи на эти слова заметил аптекарь:
«С вами я, сосед, охотно согласен, и сам я
Рад улучшенью, когда оно ново и дешево стоит;
Но какая же польза, коль денег больших не имеешь,
Быть в хлопотах, улучшить стараясь внутри и снаружи?
Гражданин ограничен во всем, он блага достигнуть
Даже с сознаньем не может: ему кошелек не позволит.
Много потребностей есть, и затем затруднения всюду.
Я бы многое сделал. Но кто ж не боится издержек
При перемене? К тому ж времена-то пришли дорогие.
В мыслях дом мой давно улыбался мне в модном наряде,
В нем давно предо мной сверкают огромные стекла;
Но куда за купцом угоняться, который, окромя
Средств, владеет путями добыть все лучшее прямо?
Посмотрите на новый дом против нас: как красиво
Из штукатурки бегут завитки по зеленому полю!
Стекла огромные в окнах блестят и сияют так ярко,
Что собой остальные дома затмили на рынке.
После пожара, однако, ведь наши были всех красивей:
Там над аптекою ангел, здесь вывеска «Льва золотого».
Так и сад мой был известен во всем околотке:
Каждый проезжий, бывало, сквозь красную смотрит решетку
На размалеванных карлов моих и на каменных нищих.
А кого, бывало, попотчую кофеем в гроте
(Правда, грот-то теперь запылен и почти развалился),
Тот не мог нахвалиться сиянию раковин ярких,
Чудно подобранных. Даже не раз знатоки ослепленным
Оком смотрели на блеск свинца и на яркость кораллов.
В зале не менее нравились всем живописные стены,
 

 
По которым гуляют в садах разодетые дамы
С господами, держащими в тонких перстах по цветочку.
Кто захочет теперь и смотреть-то на это? Я редко
С горя и сам гуляю. Теперь все должно быть иначе
Да, как они говорят, со вкусом, все просто и гладко;
Все скамейки из дерева, ни позолоты не нужно
Им, ни резьбы; а чего выписное-то дерево стоит?
Я бы тоже не прочь заводиться чем-нибудь новым,
Об руку с веком идти и утварь менять беспрестанно!
Но для всякого страшно безделицу самую тронуть.
Кто в настоящее время платить в состояньи рабочим?
Вздумал на вывеске я Михаила Архангела как-то,
Было, опять золотить, да кстати и страшного змея,
Что у ног-то его извивается, – только опять я
Бурыми их оставил: меня испугали запросом».
 

IV
Эвтерпа мать и сын

 
Так говорили мужчины, беседуя. Мать, между прочим,
Сына пустилась искать, – за воротами дома сначала,
Где, по привычке, он сиживал часто на камне скамейки;
Но, не найдя его там, заглянуть пошла на конюшню:
Может быть, сам убирает он милых лошадок, которых
Сосунками купил, никому не вверяя присмотра.
Там ей работник сказал, что в сад он пошел. И немедля
Мимо конюшни она и мимо красивых сараев
Вдоль по двойному двору торопливо прошла и вступила
В сад, который далеко холстом протянулся до самых
Стен городских, и его перешла, на растенья любуясь,
Тут же подпорки поправила те, на которых тяжелый
Сук опирается яблони или развесистой груши,
Несколько также червей посняла мимоходом с капусты:
Домовитая женщина шагу напрасно не ступит.
Так пришла и весь сад она длинный до самой беседки,
Свежею зеленью скрытой, – но сына в ней не было: так же,
Как и в саду, по сю пору нигде его не было видно, –
Только калитка едва приперта из беседки (калитку
Эту в стене городской проломил, по особенной власти,
Предок почтенный давно, как был он еще бургомистром).
Там свободно она перешла и сухую канаву,
Где виноградник от самой дороги в надежной ограде
Вдоль по тропинке крутой поднялся, обращаясь на полдень.
Так же и тут, восходя, она любовалась обильем
Гроздий, которые чуть укрывались под зеленью листьев.
В средней высокой и скрытой аллее дышала прохлада.
Должно по плитам нетесаным было в нее подыматься.
Всюду висели кругом мускатель и прозрачный гутэдель, –
Был между ними и сизо-малиновый крупной породы, –
Сажены все для того, чтоб поднос украшать перед гостем.
Но в остальном винограднике лозы росли особливо:
Их виноград, для вина дорогого назначенный, мельче.
Так, поднимаяся в гору, она улыбалась заране
Осени близкой и дню, в который во всем околотке
Гроздья снимают и жмут и бочонки вином наполняют,
Вечером всюду потешным огнем озаряется небо
С треском –  и тем почитается эта прекрасная жатва.
Но беспокойней пошла она дальше, окликнувши сына
Два или три раза: ей только башни градские на это
Слали в ответ многократно свое говорливое эхо.
Странно ей было искать: далеко никогда не ходил он;
Если ж, бывало, пойдет, то скажется ей для того, чтоб
Все опасения любящей матери тем успокоить;
Только она все надеялась встретить его на дороге.
Обе калитки вверху и внизу виноградника были
Отперты настежь –  и так она в поле вступила, которым
Вся от вершины холма далеко покрывалась равнина.
Все по своей же земле еще шла она весело, всюду
Свой озирая посев и обильную рожь, у которой
Колос светло-золотой колыхался по целому полю.
Между посевом пошла она полем по узкой тропинке
Прямо к холму, на котором огромная груша стояла,
Там, где рубеж отделял их поля от соседнего поля.
Кто ее тут посадил –  неизвестно. По дальней округе
Всюду виднелась она, и плоды ее славились также.
В полдень под нею жнецы подкреплялись обеденной пищей,
А пастухи, отдыхая в тени, берегли свое стадо.
Были под нею скамейки из дикого камня и дерну.
Точно, мать не ошиблась: там Герман сидел, отдыхая.
На руку тихо склонясь, он, казалось, смотрел в отдаленье, –
В горы по той стороне; а к матери был он спиною.
Тихо подкралась она и плеча его тихо коснулась.
Он обернулся, – она увидала в очах его слезы.
«Матушка, – ей он, смутясь, – вы меня изумили!» – и тотчас
Юноша слезы отер, благородного чувства исполнен.
«Как! – заметила мать изумленная, – сын мой, ты плачешь?
Это мне ново в тебе: я слез за тобою не знала!
Чем огорчен ты, скажи? Что тебя тут сидеть заставляет
В уединеньи под грушей? Зачем эти слезы во взоре?»
 

 
Юноша кроткий на это сказал ей, владея собою:
«Истинно, нет у того под грудью железною сердца,
Кто в настоящее время не чувствует горя скитальцев;
Нет и ума в голове у того, кто о собственном благе,
О безопасности родины в эту годину не мыслит.
То, что я видел и слышал сегодня, мне тронуло сердце.
Вот я вышел сюда и смотрю на обильные нивы,
Как живописно они от холма до холма раскидались,
Вижу, как рожь по загонам златая качается, вижу,
Как обещают плоды переполнить у нас кладовые, –
Только, – увы, – неприятель так близко!.. Хоть рейнские воды
Нас и хранят, но, увы! Что и воды и горы народу
Этому страшному? Он как ненастная туча несется!
Старых и малых они отовсюду скликают и мощно
Прямо вперед да вперед напирают. Толпа не боится
Смерти –  и новая тотчас стремится толпа за толпою.
Ах! И немец решается в доме своем оставаться?
Может быть, думает он уклониться от общего горя?
Милая матушка, знайте: сегодня и грустно и больно
Мне, что намедни меня отстранили при выборе граждан
В ратное дело. Не спорю, один у родителей сын я,
Наше хозяйство огромно, и наши занятия важны,
Но не лучше ли там, на границе, мне ждать нападенья,
Чем вот тут у себя ожидать униженья и рабства?
Да, я чувствую сам в груди нетерпенье и силу,
Жить я готов и равно умереть готов для отчизны.
Пусть и другие во мне пример достойный увидят.
Право, если бы нам молодежь всю сильную нашу
Там, на границе, поставить и ждать неприятелей смело, –
О, не пришлось бы топтать им нашу чудесную землю,
В наших глазах истреблять и плоды, и обильную жатву,
Повелевая мужчинам, а жен и девиц расхищая!
Видите, матушка, я решился в душе поскорее
Сделать то, что благим и достойным мне кажется: тот, кто
Думает долго, из двух не всегда выбирает удачно.
Видите, я не вернусь уже в дом наш, а прямо отсюда
В ближний город иду и воином там посвящаю
Эту руку и эту грудь на службу отчизне.
Батюшку спросите вы, есть ли в сердце моем благородство
И не влечет ли честь и меня на высокую степень».
Добрая, умная мать отвечала ему, проливая
Тихие слезы (они на глазах показались невольно):
«Что это, сын мой, в тебе и в душе у тебя изменилось?
С матерью ты говоришь не так, как говаривал прежде, –
Прямо, открыто, во всем поверяя желания сердца.
Если бы третий теперь тебя подслушал, он, точно,
Словом твоим и значеньем твоих речей увлеченный,
Стал бы решенье твое хвалить за его благородство;
Только, знавши тебя коротко, я тебя осуждаю;
В мыслях иное совсем у тебя, и скрываешь ты сердце.
Не барабан, не труба тебя вызывают, я знаю,
Не желание к девушкам в новом мундире явиться:
Нет, по способностям ты вполне предназначен к другому –
Дом охранять, безмятежно и мирно возделывать поле;
Вот почему –  откровенно скажи: отчего ты решился?»
«Матушка, вы ошибаетесь, – сын ей на это, – день на день
Не приходит, и юноша станет мужать понемногу.
Часто он зреет в тиши скорее на дело, чем в этой
Дикой жизни, которая много людей погубила.
Как я ни тих и ни смирен, однако в груди незаметно
Сердце мое научилось неправо и зло ненавидеть,
В мире я тож различить худое с хорошим умею,
Да и в работе мои окрепли и руки и ноги, –
Все это правда, и в этом я смело могу быть уверен.
Только вы все-таки, матушка, правы, и я вполовину
Правду вам говорил, а в другой говорило притворство.
Если признаться, меня не близость беды вызывает
Вон из дому отца и не те высокие мысли –
Быть полезным отечеству, а неприятелю страшным:
Это одни я слова говорил, для того чтоб от вас мне
Скрыть те чувства, которые сердце мое раздирают.
Так оставьте меня вы, матушка. Если напрасным
Чувством полна эта грудь, пусть и жизнь эта вянет напрасно.
Слишком уверен я в том, что стремление частное только
Вредно себе самому, если к целому все не стремятся».
Благоразумная мать на это ему: «Продолжай же
Все рассказывать мне до самой подробности мелкой:
Все вы пылки, мужчины, и видите лишь окончанье,
А затруднение пылких легко совращает с дороги;
Женщина в этом искусней; она помышляет о средствах,
Как бы дорогой окольной желаемой цели достигнуть.
Ты откровенно скажи мне, чем так сильно растроган,
Как никогда я тебя не видала. Взволнован ты сильно,
А на глазах поневоле горячие слезы сверкают».
К матери пав на грудь и грусти давая свободу,
Громко юноша добрый заплакал навзрыд и сказал ей:
«Батюшка нынче ужасно меня оскорбил укоризной:
Этого я никогда заслужить поведеньем не думал,
С первых мне лет почитать родителей было отрадой,
Всех умней для меня казались виновники жизни,
Благопремудрые судьи и пестуны темного детства.
Много в ребячестве я перенес от товарищей школьных:
За доброту мне они нередко коварством платили,
Часто случалось от них сносить швырки и удары;
Если ж, бывало, они над отцом начнут издеваться,
Как он задумчивым шагом идет в воскресенье из церкви,
Ленту на шляпе его осуждать иль цветы на халате,
Бывшем ему так к лицу и отданном только сегодня, –
Страшно сжимался кулак у меня, и с отчаянной злобой
Я колотить начинал без разбору, куда ни попало.
Громко, с носами, разбитыми в кровь, они выли и только –
Только могли убегать от ужасных пинков и побоев.
Так подрастал я на то, чтобы после от батюшки часто
Вместо других выносить оскорбленья и речи укора.
Если, бывало, его в заседаньи последнем взволнуют,
Я отвечаю за все: за козни и споры совета.
Часто об участи жалкой моей вы и сами жалели;
Но в душе я ценил заботы родителей нежных,
Их попеченье для нас свое умножать состоянье,
Часто стесняя себя из желания детям оставить.
Только –  увы! – не в одном береженьи для будущих целей
Счастие наше сокрыто и, как ни приятно довольство,
Счастия нет в умножении наших полей и достатка.
Вместе с отцом престарелым стареются также и дети,
Светлого дня не видав и о завтрашнем вечно заботясь.
Сами взгляните сюда и скажите: не правда ль, как чудно
Все раскидалось кругом? Внизу виноградник и сад наш,
Дальше сараи, конюшни и дом, как полная чаша;
Но когда я на дом посмотрю и увижу окошко,
То из каморки моей под самою крышей, – невольно
Мне на память приходит время, в которое там я
Долго месяца ждал по ночам иль раннего солнца
(Крепкого сна на короткое время бывало довольно):
Ах, каким одиночеством веяли в эти минуты
Комната, сад и холмов далеко убегавшие скаты!
Все предо мною лежало пустынно, и ждал я подруги».
Добрая мать отвечала на это разумною речью:
«Сын мой, если ты новобрачную ждешь, чтобы с нею
Ночь обратилась тебе в половину прекрасную жизни,
Все дневные заботы твои награждая, – поверь мне,
Мать и отец для тебя желают того же. Мы сами
К выбору девушки часто тебя принуждали советом.
Только я знала сама, а теперь говорит мое сердце:
Ежели час роковой не настанет, да вовремя, в пору
Девушки суженой нет, все поиски будут напрасны:
Пуще всего ошибиться при выборе кажется страшным.
Сын мой, сказать ли тебе? Мне кажется, ты уже выбрал:
Сердце грустней у тебя и чувствительней стало гораздо.
Прямо со мной говори; а мне уже сердце сказало:
Ты сегодня ту девушку, ту изгнанницу выбрал».
«Милая матушка, – сын подхватил с увлеченьем, –
Точно, точно, ее! И если сегодня же в дом свой
Я невестой ее не введу, в такой суматохе
Всех переездов и войн и следа ее после не сыщешь.
Матушка, тщетно тогда будет все для меня достоянье,
Тщетно грядущие годы украсятся жатвой обильной,
Самый дом наш и сад для меня потеряют значенье,
Нежность матери даже –  увы! – не утешит страдальца:
Чувствую сам, что любовь разрешает все прочие узы,
Если скрепляет свои, и не девушка только оставит
Мать и отца своего, прилепляясь к мужу душою.
Нет, и юноша мать и отца позабудет, увидя,
Как удаляется девушка, милая сердцу навеки.
Вот почему я пойду, куда поведет меня горе.
Батюшка высказал ясно решенье свое, и мне дом ваш
С этой минуты чужой, потому что девушка эта –
Так решено –  никогда в нем не будет моею супругой».
Добрая, умная мать перебила слова его быстро:
«Двое мужчин будто горы становятся друг против друга:
Горд, непреклонен, никто уступить не желает другому,
К первому доброму слову язык повернуть не решится.
Сын мой, послушай меня: я покуда питаю надежду,
Что отец, если девушка, точно, добра и достойна,
Сам, невзирая на бедность ее, оправдает твой выбор.
Часто в пылу говорит он и то, чего не исполнит:
Так и на то, в чем сперва отказывал, будет согласен.
Только доброго слова он ждет –  и ждать его вправе:
Он отец. И ты знаешь, что гнев его после обеда
Редко значителен: тут говорит он в жару и не хочет
Верить другим, потому что вино возбуждает все силы
В нем, не давая внимать речам постороннего слова.
В это он время себя одного только слышит и знает.
Но приближается вечер –  и, мало-помалу стихая,
Все разговоры его с друзьями начнут истощаться.
Он становится кротче, я знаю, когда освежится
И припомнит, что он в увлеченьи обидел другого.
Встань, мы тотчас пойдем, в решеньи скором удача.
Нам друзей его должно застать, они еще там же
С ним сидят; особливо духовный отец будет нужен».
Так говорила она и взяла, подымаяся с камня,
За руку сына, который охотно последовал. Оба
Молча пошли, в голове обсуждая решительный замысл.