Текст книги "Фауст. Страдания юного Вертера"

Автор книги: Иоганн Вольфганг фон Гёте

VII
Эрато Доротея

 
Точно как странник, который, взглянув пред самым закатом
Прямо на быстрое, красное солнце, после невольно
Видит его и на темных кустах, и на скалах утеса
Перед очами: куда бы ни кинул он взоры, повсюду
Светит оно перед ним и качается в красках чудесных, –
Так пред Германом образ возлюбленной девушки тихо
Плыл, и, казалось, она проходила тропой через жатву;
Но, ото сна с изумленьем очнувшись, он обернулся
Прямо к деревне и вновь изумился –  все то же явленье:
Стройная девушка шла к нему по дороге навстречу.
Пристально стал он смотреть. Нет, это не сон: в самом деле
Это она. По кувшину в руке, большой да поменьше,
Взяв за ручки, несла и так поспешала к колодцу.
Весело к ней навстречу пошел он. Ее появленье
Придало силы ему; он стал говорить, изумленный:
«Как я скоро тебя, достойная девушка, вижу
Вновь готовой на помощь и доброе дело услуги!
Что ты одна далеко так идешь на этот колодезь?
Ведь другие же все водой обошлись из деревни.
Правда, эта гораздо свежей и для вкуса приятней.
Ты ее, верно, несешь больной, спасенной тобою?»
Добрая девушка, вежливо кланяясь, тотчас сказала:
«Вот и за лишний путь до колодца уже и награда,
Встречею с добрым, который всего так щедро нам подал.
Видеть подателя так же отрадно, как видеть даянье.
Сами пойдемте взглянуть, как розданы ваши подарки,
И ото всех, кому помогли вы, принять благодарность.
Но чтобы тотчас вы знали, зачем я черпаю воду
Именно здесь, где чистый бежит непрестанно источник,
Я скажу вам причину: неосторожные люди
Воду, вогнав лошадей и волов в деревенский источник,
Всю возмутили в ручье, из которого черпает житель;
Также мытьем да стираньем они перепачкать успели
Все колоды в деревне и все замутили колодцы.
Всяк о себе помышляет, да как бы скорей и проворней
Нужды исправить свои; о другом он и думать не хочет».
Так говорила она и вниз по широким ступеням
Вместе сошла с провожатым. На низкие стенки колодца
Сели оба немедля. Она перегнулася черпать;
Взяв за ручку другой кувшин, и он перегнулся, –
И на лазури небесной они увидали свой образ:
В зеркале чистом они, колыхаясь, кивали друг другу.
«Дай мне напиться», – сказал ей юноша, полон веселья, –
И кувшин подала она. Тут, опершись на сосуды,
Оба они отдыхали; она ж обратилася к другу:
«Как это здесь ты, откуда, без лошадей и повозки,
Так далеко от места, где мы повстречались недавно?»
Герман в раздумьи глаза опустил, но скоро, подняв их
На нее и взглянув ей весело в очи, он тотчас
Стал покоен в душе. Но все говорить о любви с ней
Было б ему невозможно: глаза у нее не любовью –
Чистым рассудком светились и ждали разумного слова.
С духом собравшись, доверчиво девушке стал говорить он:
«Дай мне вымолвить слово и дать ответ на вопрос твой.
Я пришел сюда для тебя: зачем мне скрываться!
В доме я счастлив, со мной родители милые оба,
Им помогаю я домом и нашим имением править.
Сын у них я один, а много различных занятий:
Я заведую всеми полями, а батюшка в доме
Правит; заботливость матушки все оживляет хозяйство.
Но ты, верно, сама видала, как часто прислуга
То легкомыслием, то неверностью мучит хозяйку,
Вечно менять заставляет ее и вдаваться в ошибки.
Вот почему уже матушка с давней поры пожелала,
Чтобы девушка, в доме помощница делом и сердцем,
Дочь заменила, которой она так рано лишилась.
Нынче у воза тебя увидав веселой и ловкой,
Силу заметив руки и здоровье пышное членов,
Слыша речи твои разумные, я изумился
И при знакомых родителям дома хвалил иностранку,
Как тебя надлежало хвалить. Теперь я желанье
Их и мое объявлю. Прости мне, что я заикаюсь».
«Не затрудняйтесь, – сказала она, – продолжать
ваши речи:
Я не обижусь, напротив, слушаю вас благодарно.
Прямо и все говорите; я слова не стану пугаться:
Вы хотели нанять меня служанкою в дом свой,
Батюшке да матушке в помощь при общем хозяйстве,
Девушкой считая меня незлобной душою,
Расторопной, к тому же способной к домашней работе.
Вы коротко объяснились, и я коротко вам отвечу:
Да, я за вами пойду, – послушаюсь голоса рока.
Долг мой исполнен теперь: родильницу я возвратила
Близким людям; они ее спасению рады.
Большая часть собралась, другие отыщутся также.
Все полагают, наверное, скоро домой воротиться:
Этой надеждой изгнанники вечно себя обольщают;
Я же себя не прельщаю надеждою легкою в эти
Грустные дни и за ними лишь грустных дней ожидаю:
Все расторгнуты узы на свете, и кто закрепит их,
Кроме нужды величайшей, которая всем угрожает?
В доме достойного мужа работаю снискивать хлеб свой,
Быть на глазах у достойной хозяйки я рада охотно:
Вечно на девушек-странниц двусмысленно падает слава.
Да, я за вами пойду, как скоро кувшины с водою
Снова друзьям отнесу и напутствие добрых услышу.
Вместе пойдемте со мной: от них меня вы примите».
Сладостно юноша слушал решение девушки доброй,
Все сомневаясь, не лучше ли чистую правду открыть ей.
Лучшим, однако ж, ему показалось не сказывать правды,
Прежде ввести ее в дом и там уж в любви объясниться.
Ах, и на пальце у ней увидал он кольцо золотое!
Так он дал говорить ей и стал внимательно слушать.
«Что ж, – продолжала она, – пойдемте к ним: осуждают
Девушек тех, которые долго стоят у колодца;
И, однако, болтать приятно над светлою влагой».
Тут они поднялись и оба еще оглянулись
Раз в колодец назад, и сладостный трепет объял их.
Молча затем взяла она оба кувшина за ручки,
Вверх по ступеням взошла, и Герман за милою следом;
Ношу ее разделить, просил одного он кувшина.
«Нет, – сказала она, – равновесная тяжесть сподручней;
А господин, который приказывать будет, не должен
Мне служить. На меня вы напрасно глядите с раздумьем:
Жребий женщины –  быть заране готовой к услугам.
Только ими она наконец достигает до власти
Той заслуженной, которая в доме ей подобает.
Брату служит сестра, с малолетства родителям служит:
Так и вся жизнь у нас ограничена вечным уходом,
Или занятьем всегда и то и другое готовить.
Благо, если она привыкла во всякое время,
Днем и ночью, равно поспевать на каждое дело,
Если работа пустой, игла ей не кажется тонкой,
Если, живя для других, она о себе забывает!
Все эти добрые качества будущей матери нужны,
В час, как младенец ее, больную, разбудит, от слабой
Требуя пищи, и к боли еще приобщится забота.
Двадцать мужчин сообща не вынесут трудности этой, –
Да и сносить не должны; но быть нам должны благодарны».
Так говорила она и вместе с своим провожатым
В сторону садом прошла, до самого току сарая,
Где лежала родильница. С нею и дочери были –
Те спасенные девушки, чистой невинности образ.
Оба вместе входили. С другой стороны показался
В то же время судья, двух малюток ведя за собою.
Мать доселе совсем было их потеряла из виду;
Но почтенный судья наконец в суматохе нашел их.
Весело кинулись дети здороваться с матерью милой,
Радуясь братцу и сверстнику, им незнакомому; тут же
Кинулись все обнимать Доротею, с веселым приветом
Хлеба прося и плодов, а главное –  прежде напиться.
И кругом подала она воду. Родильница, дети,
Дочери, девочки, – все напились; и судья освежился.
Жажду все утоля, похвалили чудную воду.
В ней кислота содержалась, здоровая людям в напитке.
С думою светлой во взоре им девушка тотчас сказала:
«Нынче, должно быть, друзья, кувшин подношу напоследках
К вашим горячим устам и их прохлаждаю водою:
Если ж прохладный напиток когда-либо в жар освежит вас
Или случится в тени вкусить вам покой и прохладу,
То не забудьте меня и этой услуги, которой
Вы обязаны больше любви, чем родственным связям.
Ваше добро в продолжение жизни мне памятно будет.
Жалко мне расставаться; но всякий теперь для другого
В тягость скорей, чем в отраду, и все наконец на чужбине
Мы разбредемся, коль нам возбранят возвратиться в отчизну.
Вот молодой человек, который снабдил нас дарами, –
Этим бельем для ребенка и тою приятною пищей.
Он в свой дом меня пришел пригласить для того, чтоб
Там я служила его родителям, людям богатым.
Я не хочу отказать, потому что девушка служит
Всюду, и в тягость ей жить в дому за чужою услугой,
С ним я охотно иду: он, кажется, юноша дельный,
Верно, родители будут такие ж, как должно богатым.
Так прощайте ж, моя дорогая подруга, и будьте
Счастливы вашим малюткой, который весело смотрит.
Ежели к сердцу его вы в узорных пеленках прижмете,
Не забудьте юношу, чьим они были подарком
И который меня с этих пор одевает и кормит.
Муж достойный, – сказала она, обращаяся к мэру, –
Вы, заменивший отца мне, примите мою благодарность.
И, наклонясь к родильнице доброй, она целовала
Грустную женщину и услыхала молитвенный шепот.
Тут же почтенный судья, обращаяся к Герману, молвил:
«Принадлежите вы к тем разумным хозяевам, друг мой,
Что помышляют людей достойных держать при хозяйстве.
Часто видать мне случалося, как лошадей, как рогатый
Скот и овец при мене и продаже внимательно смотрят,
А человека, который своим поведеньем хорошим
Все сохраняет иль все разрушает недолжным поступком,
Вот его-то берут случайно, на счастие в дом свой,
И уже каются поздно потом в необдуманном деле.
Только, мне кажется, вы это поняли: девушка эта,
Вами в родительский дом приглашенная, точно, достойна.
Будьте к ней благосклонны. Она в занятьях хозяйства
Вам сестру заменит и дочь родителям вашим».
Много родных между тем и знакомых родильницы стали
Тут собираться, неся Доротее различных подарков.
Все, услыхавши решение девушки, благословляли
Германа взором значительным, полным особенных мыслей,
 

 
Так что иная в ушко тихонько шепнула соседке:
«Не о чем ей горевать, коли он женихом ее будет».
За руку девушку взяв, немедленно Герман сказал ей:
«Нам пора; уже день вечереет, а город не близко».
Женщины с говором тут обнимать Доротею пустились.
Герман ее увлекал, а она посылала поклоны.
Тут со слезами и криком ей дети вцепилися в платье:
Мать вторую никак они отпустить не хотели.
Несколько женщин, однако, сказали им строго на это:
«Тише, дети: она отправится в город и много
Вам принесет бисквитов, которые братец в то время
Там заказал, как нес аист его мимо пекарни.
Скоро вернется она, неся золоченые свертки».
Дети пустили ее, и Герман едва из объятий
Мог Доротею увлечь; но платки развевалися долго.
 

VIII
Мельпомена Герман и Доротея

 
Так шли оба они навстречу вечернему солнцу,
Лик скрывавшему свой за грозными тучами, редко
Там или сям из-за дымки бросая пылающим взором
Освещенье зловещее вдоль широкого поля.
«Только бы буря, – Герман сказал, – не навеяла града
Или жестокого ливня на нашу чудную жатву!»
Оба они любовались высокой и зыбкою рожью,
С ними равной почти, невзирая на рост их высокий.
Тут же к верному спутнику девушка речь обратила:
«Добрый друг, кому я обязана счастьем впервые,
Кровом покойным, когда изгнанники ждут непогоды,
Прежде всего скажите и нрав родителей ваших
Мне откройте, которым служить я от сердца готова.
Кто господина узнал, тот легче ему угождает,
Приноровляясь к предметам важнейшим в глазах господина
И на которые он все мысли свои обращает.
Чем же, скажите, отцу и матери быть мне угодной?»
Ей на речи такие юноша умный ответил:
«Как, превосходная девушка, ты поступаешь разумно,
Заблаговременно знать стараясь родителей нравы!
Вот я целую жизнь отцу угодить не умею,
Рано и поздно блюдя и поле, и наш виноградник,
Матери я угождал –  она мой труд оценяла;
Так и ты превосходной ей девушкой будешь казаться,
Если, как за своим добром, присмотришь за домом.
Но отец не таков, и блеск наружный он любит.
Добрая девушка, я бездушным могу показаться,
При посторонней в отце открывая подобную слабость;
Но, клянусь, что впервые эти смелые речи
С языка, болтать непривычного, ныне слетели:
Ты у меня пробуждать доверчивость в сердце умеешь.
Добрый отец мой любит прикрасы известные в жизни,
Внешних знаков любви и почтенья к себе ожидает:
Он способен остаться довольным и худшим слугою,
Лишь бы тот понял его, а лучшим быть недовольным».
Радостно на это она отвечала, удвоив
Скорость легких шагов по тропинке, почти потемневшей:
«Право, я надеюсь обоим быть им угодной.
Матушки вашей нрав моему совершенно подобен,
А наружный-то вид для меня с малолетства не новость:
Франки, наши соседи, ценили в прежнее время
Вежливость выше всего. Дворянин, гражданин и рабочий
Ею владел и ее развивал в своих приближенных.
Так потом завелось и у наших немцев, что дети
По утрам приходили к родителям, ручки целуя
Да приседая, и чинно затем весь день провожали.
Всем, чему учена, к чему с малолетства привыкла,
Всем, чем сердце полно, старику угождать я готова.
Но кто скажет мне: как должна поступать я с тобою,
Будущим господином и сыном единственным в доме?»
Так говорила она, и к груше они подходили.
Полный месяц сиял так чудно с вечернего неба.
Ночь наступила. Последнее зарево солнца потухло.
Так пред глазами у них отделялись резкой чертою
Свет, прозрачный как день, и черные тени ночные.
И с наслаждением Герман вопрос отрадный услышал,
Под широким навесом груши, на месте любимом,
Бывшим ныне свидетелем слез его тайных по милой.
И, садясь на скамью, отдохнуть немного, влюбленный
Юноша за руку девушку взял и тихо сказал ей:
«Сердце пусть научит тебя: его ты послушай».
Но ни слова он больше прибавить не смел, хоть минута
Благоприятна была: отказ получить он страшился, –
Ах, да к тому ж у нее и кольцо на пальце он видел!
Так безмолвно они сидели друг подле друга.
Девушка сказала затем: «Как сладостно светит
Чудный месяц! Как день, его прозрачно сиянье.
В городе я и дворы, и дома различаю подробно.
Вон под кровлей окно: берусь сосчитать я и стекла».
«Что ты видишь, – на это ей юноша умный ответил, –
Это наше жилище, куда идем мы с тобою.
То окно у меня из комнаты вышло. Быть может,
Будет оно и твоим: в дому у нас перемена.
Наши эти поля, и завтра жатва начнется.
Здесь мы будем в тени отдыхать, подкрепляяся пищей.
Но поспешим виноградник и сад пройти, не замедлясь:
Видишь, какая заходит гроза; вдали промелькнула
Молния, и месяц вот-вот сокроется в тучи».
Тотчас они поднялись и стали спускаться с пригорка
Вдоль колосистой ржи, любуясь прозрачностью ночи;
Так и в темный потом вступили они виноградник.
И ее он повел по нетесаным каменным плитам,
Вдоль закрытой тропинки разложенным в виде ступеней.
Тихо ступала она, положа ему
руки на плечи.
Светом дрожащим луна
под зеленью их находила,
Но гроза наконец темнотой
окружила влюбленных.
Бережно девушку сдерживать
юноша сильный старался,
Но она, не зная тропы и грубых
ступенек,
 

 
Оступилась, ногу свихнула и чуть не упала.
Ловко догадливый юноша руки раскинул и быстро
Милую принял в объятья, свое ей плечо подставляя.
Грудь упала на грудь, и щека до щеки прикасалась,
Так неподвижно стоял он, движению первому верен,
Не прижимая ее, а только противясь давленью.
Чувствовал он драгоценную ношу и сердца биенья,
Веяло с уст ее на него ароматом, – в объятьях
Величавую женщину слышал могучий мужчина.
Боль скрывая, она ему сказала шутливо:
«Это знак худой, говорят разумные люди,
Если ноги свихнешь перед самым порогом жилища;
Я, признаюсь, для себя бы желала получше приметы.
Повременим немного, не то с хромою служанкой
Ты хозяин плохой во мненьи родителей будешь».
 

IX
Рания будущность

 
Музы! любви задушевной помощницы нежные, сами
Вы превосходному юноше путь до сих пор пролагали,
До обрученья еще прижали к груди его деву, –
Споспешествуйте союз прекрасной пары упрочить,
Тучи, что счастие их омрачают, немедля рассейте!
Прежде, однако, всего, расскажите, что делают в доме
Мать в нетерпенье вступила в мужскую комнату в третий
Раз, откуда она, хлопоча, недавно лишь вышла,
Речь заводя о грозе, о быстром луны затемненьи,
Об отсутствии сына потом и опасностях ночи;
Стала друзей порицать, что, не молвя с девушкой слова
И предложенья не сделав, так бросили юношу рано.
«Не увеличивай зла! – отец недовольный воскликнул, –
Разве не видишь, – и сами мы ждем не дождемся развязки».
Но равнодушно сосед начал говорить, не вставая:
«Вечно покойного я отца поминаю в минуты
Всяких тревог с благодарностью: он еще в мальчике корень
Нетерпенья во мне до последнего отпрыска вырвал,
Так что мудрец ни один ожидать, как я, не сумеет».
«Как же, – пастор спросил, – ухитрился старик, расскажите?»
«Я расскажу вам охотно, и пусть себе это заметит
Каждый, – ответил сосед. – Я мальчиком раз, в воскресенье,
С нетерпеньем стоял и не мог дождаться кареты,
Нанятой в тот день везти нас к колодцу под липки.
Только она не являлась, а я, как хорек, поминутно
Бегал по лестнице вверх и вниз и от двери к окошку.
Руки свербели мои, столы я царапал, топтался
Взад и вперед, и едва-едва не катилися слезы.
Все это муж рассудительный видел; когда же я слишком
Стал дурачиться, он меня, за руку взявши, покойно
Прямо к окошку подвел, с такой мне памятной речью:
«Видишь ли, там напротив сегодня закрыта столярня?
Завтра ее отопрут –  заходят пила и рубанок
От зари до зари во все рабочее время.
Только подумай о том: когда-нибудь утро настанет,
Мастер, со всеми рабочими вставши, возьмется за дело, –
Гроб готовить тебе и кончить скоро и ловко,
И понесут к нам оттуда заботливо дом деревянный,
Где терпеливый равно и нетерпеливый покойно
В скором времени будут лежать под тяжелою крышей».
Тотчас мысленно все на глазах у меня совершилось:
Доски, казалось, прилажены, черная краска готова.
Сел я покойно и стал ожидать терпеливо карету.
Если в сомнительном теперь ожиданьи другие
Бегают, суясь везде, я тотчас гроб вспоминаю».
С легкой улыбкой заметил пастор: «Значительный образ
Смерти –  мудрым не страх, добродетельным не кончина.
Первых он к жизни зовет и их вызывает на подвиг,
А во вторых укрепляет надежду спасения в горе:
Смерть становится жизнью тем и другим; и родитель
Бойкому мальчику в смерти на смерть указал понапрасну.
Юноше должно показывать старость почтенную, старцу
Юность показывать должно, чтоб оба они любовались
Круговращением вечным, и жизнь восполнялась бы жизнью».
Но отворилася дверь. Показалася чудная пара, –
И удивились друзья, удивились родители, видя,
Что невеста едва с женихом не равняется ростом.
Право, даже дверь показалась низка для обоих:
Так они были высоки, когда на порог становились.
Герман представил ее родителям речью летучей:
«Батюшка добрый, примите радушно ее, по заслугам;
Добрая матушка, тотчас ее о хозяйстве спросите,
Чтоб убедиться, как стоит она сближения с вами».
Тотчас в сторону он превосходного взявши пастора,
Так сказал: «Достойнейший муж, теперь помогите
Узел распутать, который меня ужасает развязкой.
Девушке я еще предложенья не делал; напротив,
В дом, по мненью ее, она поступает служанкой,
И боюсь, чтоб она не ушла, услыхавши про свадьбу.
Но объяснимся сейчас. Не должно ее заблужденья
Длить, и моя неизвестность становится мне нестерпимой.
Мудрость, которую в вас мы чтили, и тут покажите,
Только не медля». И тотчас ко всем пастор обратился.
Но, к несчастью, слова отца уже омрачили
Душу девушки. Он с улыбкою самодовольства
Эти веселые речи сказал, но в смысле хорошем:
«Да, дитя мое, рад я сердечно, что тот же у сына
Вкус, который отец в свое показывал время:
Лучшую в танцах всегда выбирал он и лучшую после
В дом привел, как жену, вот эту маменьку нашу.
По невесте, мужчиною выбранной, можно немедля
Знать, каков-то он сам и себе он знает ли цену.
Только и вы-то, я думаю, медлили мало решеньем:
Кажется мне, что за ним последовать очень нетрудно».
Герман эти слова на лету услыхал, и все члены
Дрогнули в нем, а в кружке наступило внезапно молчанье.
Но превосходная девушка, этой насмешливой речью,
Как показалось ей, глубоко в душе оскорбившись,
С краской летучей, ей щеки покрывшей по самый затылок,
Еле владея собой, в последнем усилии духа,
Так старику отвечала, едва огорченье скрывая:
«Не приготовил меня ваш сын к такому приему,
Мне выставляя обычай отца, почтенного мужа,
В обхожденьи разумного с каждым лицом предстоящим.
Кажется мне, не довольно исполнены вы состраданья
К бедной, ступившей за этот порог и готовой служить вам:
Вы желаете мне указывать с горькой насмешкой,
Как мой жребий далек от вас и вашего сына.
Правда, я бедна, с узлом небольшим я вступаю
В дом, переполненный всем, что радует сердце хозяев;
Но я вижу себя и чувствую все отношенья:
Так благородно ль меня язвить насмешкой такою,
Что на пороге меня почти прогоняет из дому?»
Герман подал знак в испуге духовному другу,
Чтобы он в дело вступился и тотчас рассеял сомненье.
Мудрый вышел вперед и, видя тихое горе
Девушки, затаенную скорбь и блестящие слезы,
В духе своем положил не тотчас распутать сплетенье,
А изведать сначала смущенной девушки душу.
К ней теперь обратился он так испытующей речью:
«Знать, чужеземная девушка, ты обдумала мало,
Если к чужим поступить в услуженье так скоро решилась,
Как не легко быть в доме и волю признать господина.
Только ударь по рукам –  и участь целого года
Решена, а быть может, придется терпеть из-за слова.
Ведь ходьба-то не самое тяжкое дело в услуге,
Также и пот трудовой над вечно томящей работой:
Труд разделяет с рабом заодно и прилежный свободный.
Но брюзгливость сносить господина, когда без причины
Он хулит и, причудливый, хочет того да другого,
Женскую прихоть, которую всякая малость тревожит,
Грубый детский задор и нередко дерзкую шалость, –
Вот что трудно терпеть и при этом обязанность скоро,
Не замедляясь ничем, исполнять, да к тому ж без ворчанья.
Но на это, мне кажется, ты не способна, коль шуткой
Так оскорбилась отцовской; а нет ничего ежедневней:
Мучить девушку тем, что юноша мил ей такой-то».
Так заключил он. Дослушала девушка меткие речи, –
Силы ей изменили, чувства просились на волю,
Тяжкий вырвался вздох из высоко поднявшейся груди.
И она, проливая горячие слезы, сказала:
«О, никогда рассудительный муж, желающий в горе
Нам советом помочь, не знает, как мало способно
Слово холодное грудь облегчить от тяжкой напасти.
Вы довольны и счастливы: может ли шутка вас тронуть?
Но до больного нельзя и даже слегка прикоснуться.
Нет, что пользы теперь, хотя б удалось притворяться?
Пусть раскроется то, что бы после умножило горе
И, быть может, меня истомило безмолвным страданьем.
Так отпустите меня! Мне в доме нельзя оставаться:
Я пойду своих отыскивать бедных, которых
В горе покинула, лучшее лишь для себя избирая.
Воля теперь моя неизменная; поэтому можно
В том признаться, что в сердце иначе таилось бы годы:
Да, насмешка отца во мне поразила не гордость,
Не щекотливость, которая вовсе служанке не кстати,
Но затронула сердце мое, где склонность рождалась
К юноше, бывшему нынешний день избавителем нашим.
В первый раз он еще, как нас на дороге покинул,
В мыслях был предо мной, и думала я, что, быть может,
Втайне счастливицу-девушку он нарекает невестой.
Снова встретив его у колодца, я так была рада,
 

 
Будто мне существо неземное свой образ явило.
С радостью шла я за ним, как меня приглашал он в служанки.
Сердце, однако, мне льстило (в том признаюсь откровенно),
Что когда-либо я заслужу себе счастье, быть может,
Став опорой со временем необходимою в доме.
Но впервые –  увы! – я вижу опасность, которой
Подвергалась, живя вблизи любимого втайне,
Только теперь мне понятно, как девушке бедной далеко
До богатого юноши, даже и самой достойной.
Все это я говорю, чтоб не быть осужденной напрасно.
Случай меня оскорбил, но он же раскрыл мне и зренье.
Тихо надежду тая, ожидать мне пришлось бы всечасно,
Что со временем в дом иная вступит невеста, –
И могла ли бы я стерпеть сокровенное горе?
Счастливый случай меня остерег, и сердце удачно
Тайну раскрыло свою, пока еще зло исцелимо.
Все теперь я сказала. И в доме ничто не удержит
Доле меня: оставаться здесь мне страшно и стыдно,
Высказав склонность свою и сладкой надежды безумство.
Не удержит меня ни ночь, покрывшая небо
Тучами, ни гром (его я слышу раскаты),
Ни порывистый дождь на дворе, покрывающий землю,
Ни завывание бури: все это сносить я привыкла
В бегстве печальном, врагов за собой по пятам ожидая.
Времени водоворот давно приучил нас к терпенью.
Снова пойду, расставаясь со всем, что дорого сердцу.
Я ухожу. Прощайте! Моя судьба совершилась».
Так говорила она и быстро к дверям повернулась,
Тот узелок, что с собой принесла, сохраняя под мышкой.
Но руками обеими девушки стан обнимая,
Мать, изумленная, ей закричала, в сильном смущеньи:
«Что это значит? Скажи мне, к чему напрасные слезы?
Нет, я тебя не пущу, и ты нареченная сыну».
Но напротив того отец, вполне раздраженный,
К плачущей обратился с такой недовольною речью:
«Вот какая награда мне за все снисхожденье,
Что и день-то мой кончается самым несносным!
Нет для меня ничего нестерпимее женского плача,
Страшного крика и всяких пустых, запутанных действий
Там, где с малым рассудком легко все тихо уладить.
Мне тяжело поведение такое странное видеть
Долее. Сами кончайте все, я спать отправляюсь».
Быстро он обернулся, шаги направляя к покою,
Где привык отдыхать и ложе супругов стояло;
Сын, однако, его удержал умоляющим словом:
«Батюшка, не уходите, на девушку вы не сердитесь:
Я один виноват во всей суматохе, в которой
Зло неожиданно так наш друг увеличил притворством.
Муж почтенный, на вас полагаюсь во всем: говорите,
Не умножая печали и страха, решайте же дело.
Так глубоко уважать я вас не буду в грядущем,
Если радостью злобной вы мудрость замените вашу».
Но, улыбаясь, на это пастор достойный заметил:
«Чья бы мудрость могла прекрасное вызвать признанье
Этой девушки доброй и нам раскрыть ее душу?
Разве забота сама тебе не в восторг и не в радость?
Сам теперь говори. К чему объясненье чужое?»
Герман вышел вперед с веселья полною речью:
«Не сожалей о слезах и этой летучей печали:
Ею закончено счастье мое и твое, я надеюсь.
Милую чуждую девушку не искать в услуженье
Я к колодцу ходил: любви заискать приходил я.
Только –  увы! – мой трепетный взор был не в силах проникнуть
Склонность в сердце твоем –  в очах твоих только заметил
Я привет, повстречав их на зеркале тихом колодца.
В дом тебя отводить половиной мне счастия было, –
Вот ты его довершила. О, будь же благословенна!»
Девушка, сильно растрогана, юноше в очи глядела,
Не избегая объятий его и лобзаний –  вершины
Радости, если они давно желанной порукой
Счастья, которому, любящим кажется, нет и предела.
Все пастор затем объяснил остальным предстоящим.
Девушка вышла вперед, в умиленьи отцу поклонилась
И, целуя руку, которую он не давал ей,
Так сказала: «Прошу извинить при моем изумленьи
Прежние слезы печали и эти слезы восторга.
О, простите мне первое чувство, простите и это,
Дайте мне только сперва привыкнуть к новому счастью.
Первая пусть неприятность, внесенная мною, смущенной,
Будет последней. К чему обязалась служанка усердно, –
Вам с любовью услуживать, – дочь исполнить готова».
И отец ее тотчас же обнял, слезы скрывая.
Мать подошла и ее целовала от чистого сердца.
Взявшись за руки, обе женщины плакали молча.
Добрый, умный пастор сперва отцовскую руку
Взял поспешно и снял кольцо обручальное с пальца
(Только не вдруг: оно на округлом суставе держалось),
После у матери снял кольцо и, детей обручая,
Так сказал: «Вторично да будут назначены кольца
Эти союз закрепить, во всем походящий на старый.
Юноша проникнут к девушке страстью глубокой,
Девушка нам говорит, что и юноша мил ей не меньше.
Так обручаю вас здесь и в грядущем благословляю».
Кланяться тотчас стал сосед, всех благ пожелавши;
Но как только пастор кольцо золотое на палец
Девушки стал надевать, изумлен, увидал он другое,
То, которое Герман еще у колодца заметил.
И пастор обратился с шуточно-дружеской речью:
«Как, вторично ты обручаешься? Только бы первый
Твой жених к алтарю не пришел с возбраняющим словом».
Но она отвечала: «О, пусть мне дозволят минуту
Воспоминаньям отдать: их стоит добрый, который
Дал мне, прощаясь, кольцо и сам не вернулся в отчизну.
Все он предвидел, когда, желаньем свободы и жаждой
Подвигов при новом порядке он вызван невольно
Был в Париж, где его темница и смерть ожидали.
«Друг мой, – сказал он, – прости. Я иду, потому что на свете
Все, как кажется мне, уничтожены прочные связи:
Основные законы сильнейших держав ниспровергли,
От старинных владельцев отторгнуто их достоянье,
Дружба от дружбы: так пусть и любовь расстается с любовью.
Здесь я тебя покидаю; а где мы снова сойдемся –
Кто может знать? Разговор наш может быть и последним.
Как справедливо твердят, человек на земле только странник.
Более странником стал теперь, чем когда-либо, каждый:
Земли стали не наши, сокровища все переходят,
Золото и серебро чекан заветный теряют,
Плавясь. Все в движеньи, как будто бы мирозданье
Хочет, в прежний хаос разложась, опять воссоздаться.
Сердце свое ты храни для меня, и, если сойдемся
Мы на развалинах мира, тогда обновленными будем
Существами, которым судьба не предпишет закона.
Может ли что оковать пережившего наши утраты?
Если же нам никогда не удастся избегнуть напасти
И с восторгом принять друг друга в объятия снова,
О, тогда сохрани в душе мой трепетный образ,
Чтоб равно быть готовой принять и счастье, и горе.
Если тебя привлекут иное жилище и связи,
Будь благодарна судьбе за то, что она посылает,
Добрым добром воздавай, а любящим –  чистой любовью,
Но, повсюду в дорогу готовая легкой стопою,
Чтоб в глубокое горе не впасть вторичной утраты,
Каждым днем дорожи; но жизнь не выше другого
Блага считай и цени, – обманчиво каждое благо».
Так сказал он –  и мне никогда с той поры не являлся.
Все утратя, я тысячу раз эту речь вспоминала
И теперь вспоминаю, когда любовь мне готовит
Чудный удел, и надежда врата предо мной отверзает.
О, прости мне, мой друг, что, твою даже чувствуя руку,
Я дрожу. Мореходцу, вошедшему в пристань, невольно
Кажется, будто твердыня земли колеблется тоже».
Так сказала она и вместе кольца надела.
Ей на это жених отвечал в благородном волненьи:
«Тем прочней, Доротея, да будет при общем смятеньи
Наш союз. Мы будем друг друга держаться
Крепко и так же крепко стоять за наши владенья.
Тот, кто в смутное время сам колеблется духом,
Зло умножает и средства ему дает разрастаться;
Кто же незыблем в душе, тот собственный мир созидает.
Немцам вовсе нейдет волнение страшной тревоги
Распространять, а самим и туда и сюда подаваться:
Это наше должны мы сказать и поддерживать слово.
И поныне еще превозносят решимость народов,
Бога, законы, родителей, жен и детей защищавших,
Если даже они, сражаясь с отвагою, пали.
Ты моя –  и мое отныне моим стало дважды.
Не с тоскою и страхом беречь и блюсти его стану,
Но с отвагой и силой. И если б теперь неприятель,
Или вперед нам грозил, сама снаряди меня в битву:
Буду я знать, что ты блюдешь за родительским домом.
О, я смело в ту пору грудью врагов повстречаю!
И если б каждый думал, как я, то сила б восстала
Против силы и мир нас всех обрадовал вскоре».