Текст книги "Адам и Эвелин"
Автор книги: Инго Шульце
Жанр:
Современная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 17 страниц)
Инго Шульце
АДАМ И ЭВЕЛИН
Посвящается Кларе и Франциске
По нашему глубокому, лежащему в тайниках души убеждению мы должны жить вечно. И бренность своего существования, и смертность воспринимаем как насилие над собой. Только Рай – настоящий, мир – иллюзорен и дан нам «на время». Поэтому так воздействует на наши чувства рассказ о грехопадении, он словно воскрешает в заснувшей памяти какую-то старую истину.
Чеслав Милош. «Азбуки» (Перевод с польского О. Катречко)
Отцы Церкви – не только Блаженный Августин – объявили ересью утверждение о том, что Адам и с ним Ева подверглись вечному проклятию. Таким образом, их провозгласили святыми; день их памяти стали отмечать двадцать четвертого декабря. В конечном счете их признали святыми покровителями – но не крестьян, выращивающих фрукты (как того можно было бы ожидать), а всех портных. Ведь они стали первыми людьми, носившими одежду. А одежду для них сшил сам Господь.
Курт Флаш. «Адам и Ева»
1
ТЕМНАЯ КОМНАТА
Вдруг появлялись они, женщины. Они возникали ниоткуда, облаченные в его платья, брюки, юбки, блузки и плащи. Иногда ему казалось, что они приходят из белизны или что они просто неожиданно показываются, что они прорывают поверхность и наконец-то являют себя. Ему нужно было лишь слегка наклонить ванночку с проявителем, большего от него не требовалось. Сначала не было ничего, а потом было что-то, и вдруг появлялось все. Но миг между ничем и чем-то ухватить было невозможно, так, словно его и не было.
Большой лист скользнул в ванночку. Адам перевернул его пластмассовым пинцетом, утопил поглубже, еще раз перевернул, всмотрелся в белизну – а затем стал так вдумчиво вглядываться в изображение женщины в длинном платье, оставлявшем одно плечо открытым и спиралью обвивавшем пышное тело, словно случилось чудо, словно он заклял духа, заставив его явиться в своем подлинном обличье.
Адам ненадолго приподнял фотографию пинцетом. Черный фон казался теперь светлее, но при этом контуры платья и подмышек не утратили четкости. Он взял сигару с края пепельницы, затянулся и выдохнул дым на мокрую фотографию, потом промыл ее в ванночке под струей воды и положил в закрепитель.
Скрип садовой калитки родил в нем чувство тревоги. Он услышал приближающиеся шаги, три ступеньки наверх, даже глухой звук сумки, задевшей открытую входную дверь.
– Адам, ты дома?
– Да! – прокричал он, но не громче, чем было нужно для того, чтобы она его услышала. – Я здесь!
Ее каблучки простучали у него над головой, а он тем временем подышал на негатив, протер его замшевой тряпочкой и вновь положил в увеличитель. Он навел резкость и выключил лампу увеличителя. На кухне открыли и вновь закрыли кран, шаги возвращались – вдруг она запрыгала на одной ноге: снимала босоножки. В корзине, которая стояла за дверью в подвал, звякнули пустые бутылки.
– Адам?
– Хм.
Он взял из упаковки лист фотобумаги, восемнадцать на двадцать четыре, и вставил его в рамку увеличителя. Эвелин спускалась по ступенькам. Наверняка у нее опять будут пыльные пальцы оттого, что она нащупывала рукой низкий потолок, чтобы не удариться.
Он еще раз ненадолго взял сигару и несколько раз затянулся, пока дым полностью не окутал его.
Поставил таймер на пятнадцать секунд и нажал на большую прямоугольную кнопку – опять зажегся свет, начали тарахтеть часы.
Словно помешивая что-то, Адам задвигал в лучах света над головой женщины сплющенной алюминиевой ложкой, по-кошачьи быстро убрал ее, вытянул пальцы, которые, словно ударяя по воде, отбрасывали тень на фигуру женщины, и снова убрал их, прежде чем лампа увеличителя выключилась, тарахтение прекратилось.
– Фу! Ну и вонь. Слушай, Адам, здесь-то ты зачем куришь?!
Адам пинцетом окунул бумагу в проявитель. Он не любил, когда его отвлекали от фотографий. Здесь его раздражало даже радио.
Эвелин, которая и босиком была на полголовы выше Адама, на ощупь пробралась к нему и дотронулась до его плеча:
– Я думала, ты нам что-нибудь приготовишь.
– В такую жару? Я сегодня весь день газон косил.
– Пойду я, что ли.
На белом листе бумаги снова возникла женщина в длинном платье. Адама сердило, что она, судя по всему, втягивала живот, ему казалось, по ее улыбке заметно, как она задерживает воздух. Но может быть, он и ошибался. Он пинцетом утопил фотографию в ванночке с водой, а затем переложил ее в фиксаж. Потом достал из пачки новый лист, сложил его пополам и, положив на край стола, разорвал надвое. Вторую половину он положил обратно в пачку.
– А что ты жуешь?
– Закрой глаза. Не подглядывай.
– Они мытые?
– Да, не бойся, не отравлю, – сказала Эвелин и положила ему в рот виноградинку.
– Где ты его купила?
– У Кречманов в лавочке, он сам протянул мне лишний кулек, я даже не знала, что в нем лежит.
Включилась лампа увеличителя.
– Что мне сказать Габриэльше?
– Пока ничего.
– Но мне сегодня нужно ей что-нибудь ответить. Раз уж мне в августе дают отпуск, надо его взять.
– Да она с ума сошла. Поедем, когда захотим.
Лампа выключилась.
– Но мы же хотели в августе. Ты говорил, что в августе, и Пепи тоже говорила, что лучше в августе. Бездетным в августе отпуск вообще никогда не дают. И виза скоро заканчивается.
– Это не виза.
– Какая разница, что это. Анкету мы заполняли на август.
– Срок действия – до десятого сентября.
Адам поднял лист пинцетом и прополоскал его в ванночке, два раза перевернув.
– Какая красотка, – сказала Эвелин, когда на бумаге возникла женщина в брючном костюме, которая подпирала ладонями спину, выталкивая груди вперед.
– Писем не было?
– Нет, – сказала Эвелин. – А почему бы нам не поехать на поезде?
– Я не хочу все время сидеть на одном месте. Скучно без машины. У тебя еще есть?
Эвелин положила себе в рот оставшиеся виноградинки и вытерла мокрые руки о джинсы.
– А что мне Габриэльше сказать?
– Хотя бы еще неделю, пусть даст нам еще неделю.
– Тогда уже август закончится.
– Можешь включать свет, – разрешил Адам, положив в закрепитель пробную фотографию.
Он подошел к прямоугольной раковине, в которой уже лежало несколько фотографий, выудил одну и повесил на веревку к остальным.
– Это кто?
– Лили.
– А если серьезно?
– Рената Хорн из Маркклееберга. Дашь еще?
– Сходи наверх и возьми. А эта?
– Ты ж ее знаешь, Дездемона.
– Кто?
– Да Андреа Альбрехт, из поликлиники, гинеколог.
– Это у которой алжирец?
– Нет у нее никакого алжирца. Вы как-то раз даже руки друг другу пожимали. Это вот, – Адам показал на одну из фотографий на веревке, – это я в июне для нее сшил.
– Слушай… – Эвелин подошла к фотографии вплотную, – она что, в моих туфлях, это же мои туфли?!
– Что?
– Это мои, смотри, мысок, царапина, ты что, с ума сошел?!
– Они все об обуви понятия не имеют, приходят в таких бахилах, а это все уродует, на пол-минуты…
– Я не хочу, чтоб твои бабы надевали мои туфли. И я не хочу, чтобы ты их фотографировал в саду, и уж никак не в гостиной!
– Наверху было слишком жарко.
– Я не хочу! – Теперь Эвелин принялась внимательнее рассматривать и другие фотографии. – Выезжаем послезавтра?
– Как только наши сани будут готовы.
– Я уже три недели это слышу.
– Я звонил. Что тут поделаешь?
– В итоге мы вообще не поедем, спорим.
– Проиграешь, – Адам принялся вынимать из воды одну фотографию за другой и развешивать их, – точно проиграешь.
– Больше мы никогда визу не получим. Нам и сейчас бы ее не выдали. Габриэльша сказала, теперь, кому меньше пятидесяти, не дают.
– Габриэльша, Габриэльша. Любит она языком молоть, делать ей нечего.
– Какое красивое. Оно красное?
– Голубое, шелковое.
– Почему ты не делаешь цветных фотографий?
– Шелк ей привезли, шелк, а вот это… – Адам приподнял фотографию, на которой была изображена молодая женщина в короткой юбке и широкой блузке. – Это жутко дорогой материал, даже на Западе, но на коже он вообще не ощущается, такой легкий.
Адам скомкал и выбросил в мусорную корзину мокрую фотографию.
– Что ты делаешь?
– Эта не вышла.
– Почему?
– Слишком темная.
Эвелин потянулась к корзине.
– Фон весь в черных пятнах, – сказал Адам.
– Это Лили?
– Угадала!
Эвелин бросила фотографию обратно и вышла в предбанник, к полке с консервированными фруктами.
– Тут еще полно. Ты будешь груши или яблоки?
– А айва там еще есть? Дверь закрой!
Адам выключил свет и подождал, пока дверь не захлопнется.
– Восемьдесят пятого года, если это пятерка, – прокричала Эвелин.
– Да не важно.
Он выбрал новый негатив, навел резкость, вынул из пачки пол-листа, положил бумагу в рамку увеличителя и нажал на кнопку таймера. Начал напевать в тон его тарахтению.
– Будешь?
– Я потом.
– Пойдешь сегодня в музей?
– Опять начались экскурсии?
– Да, и я опять все пропускаю.
– Я тоже не могу, у меня еще одна примерка, – сказал Адам.
Какое-то время было тихо. Он положил лист бумаги в проявитель, прижал его ко дну. В предбаннике щелкнул выключатель.
– Эви?
Вновь послышалось дребезжание пустых бутылок.
– Эви! – крикнул он и уже хотел было пойти вслед за ней, но в ту же секунду склонился ниже над ванночкой, будто желая удостовериться, что улыбающаяся женщина с широко расставленными руками, которая только что возникла на бумаге, действительно на него смотрит.
2
ЛИЛИ
Несколько часов спустя, в тот же субботний день девятнадцатого августа 1989 года, Адам, с полдюжиной булавок во рту, с сантиметром на шее, стоял на коленях у ног женщины лет сорока пяти. Она сняла блузку и обмахивалась журналом «Магацин». На перестроенном чердаке стояла жара, несмотря на то что были открыты все слуховые окна и чердачный люк. Швейная машинка была уже зачехлена, стол, на котором он кроил, прибран; ножницы лежали по размеру, а рядом с ними – катушки с нитками и ленты, треугольники, линейки, выкройки, портновский мел, портсигар с лезвиями для бритья и коробочка с пуговицами, к которой прислонилась фотография. Даже поднос с двумя полупустыми стаканами чая и сахарницей стоял параллельно краю стола. Под столом стопками лежали отрезы тканей. Из колонок проигрывателя доносилась музыка, сдобренная шипением из-за царапин на пластинке.
– Это Вивальди? – спросила Лили.
– Гайдн, – процедил Адам сквозь губы, – не втягивай!
– Что?
– Не втягивай! – Адам заново подколол корсаж юбки.
– Не понимаю, почему ты не берешь Даниэлу. Она красива, она молода, и она заплатит, сколько ты скажешь. Ей просто хочется какую-нибудь модную тряпку. К тому же у ее отца автосервис – для «шкоды», правда, – но если вдруг что, они помогут. И это не срочно. Даниэла готова встать в очередь.
Она бросила журнал на стол.
– Вы, кстати, когда едете? Ты новую «Ладу» получил уже?
Адам покачал головой. Лили глянула в зеркало на свое левое предплечье, чуть приподнятое, а затем поправила прическу. Адам провел пальцем по корсажу юбки.
– Не ворчи, – сказала она. – Я не втягиваю живот, я же не начинающая!
Их взгляды встретились в зеркале.
– Я думаю, нужно короче, – сказала Лили.
Адам подогнул подол, посмотрел в зеркало и покачал головой.
– Нет? Но так вообще ног не видно, – сказала Лили.
Подкалывая длину, он улыбнулся, что придало его лицу неожиданно грустное выражение.
– Что?! – воскликнула она. – Слушай, петли на поясе могли бы быть и пошире.
Адам положил руки Лили на бедра, повернул ее к себе и вынул булавки изо рта.
– Тут будет шлиц, понимаешь, шлиц! Они должны засматриваться, шеи себе сворачивать. И постарайся достать узкий поясок, что-нибудь элегантное. Будут тебе твои двадцать сантиметров, примерно двадцать, начиная отсюда.
Он заколол еще одну булавку и наконец встал.
– Так, теперь в туфлях, пройдись-ка пару кругов.
Лили скользнула в свои коричневые туфли-лодочки, подошла к окну, где, встав на мыски, быстро повернулась и пошла к другой стене, у которой вновь сменила направление.
Адам взял сигару из медной пепельницы и затягивался, пока не зарделся кончик. Лили остановилась перед ним, положив руки на бедра.
– Не могу поверить, что это там – я. У тебя даже я становлюсь фотогеничной.
– Дальше, дальше, – сказал он.
Когда Лили в очередной раз проходила мимо него, она обмахнулась рукой, на что Адам вынул сигару изо рта и дыхнул дымом ей в затылок.
– Достаточно, подойди сюда! – воскликнул он. – Ты все-таки втягивала живот.
Адам хотел постучать пальцем по маленькой выпуклости над поясом, Лили отклонилась назад. Сделав вид, будто ничего не слышит, она ладонью поправила волосы. У нее тоже выступил пот.
Адам придвинул второе зеркало.
– Вот здесь, на встречной складке, тут надо немного убрать. А так очень хорошо сидит.
Под руками Адама у нее напряглись ягодицы.
– Вообще-то я рада, что ты не хочешь брать Даниэлу. А то тебе еще понравятся такие молоденькие свистушки. Подкладка отличная, на теле очень приятно. Это у тебя откуда? Если б я не боялась задохнуться, я бы замурлыкала. Ты не мог бы хоть раз не дымить! Рак легких себе заработаешь.
– Вот здесь на ткани брак, я его уберу, его будет почти не заметно, – сказал он и заколол несколько булавок рядом со встречной складкой.
– Дома мои всегда чуют, что я у тебя была. Это при том, что я каждый раз мою голову.
Адам осторожно потянул юбку вниз.
– Хорошо села, – сказал он. – Повернись.
И когда она вопросительно посмотрела на него, он повторил:
– Повернись! И сними вот это!
Лили расстегнула бюстгальтер, сбросила бретельки и принялась раскачивать лифчик из стороны в сторону, зажав его между большим и указательным пальцами.
– Доволен? – спросила она, когда бюстгальтер упал на пол.
Адам снял жакет от костюма с большого манекена. Лили вытянула руки назад, скользнула в рукава, натянула жакет на плечи и повернулась. Она не отрываясь смотрела ему в глаза, пока он застегивал жакет булавками.
– Я для него в антикварном магазине пару пуговиц нашел, большая редкость, настоящий перламутр, довоенный товар, как сказал бы мой старик. – Адам сделал шаг назад. – Ну как? Протяни-ка вперед руки, обе – а теперь в стороны… Я его приталил. Не тесно?
– Это еще почему? – сказала Лили и посмотрелась во второе зеркало.
– Или ты подберешь нормальный лифчик, или ты вообще ничего не будешь надевать под низ, лучше всего – ничего не надевать. Среднюю пуговицу еще немножко повыше, а здесь нужно кое-что убрать, вот тут и тут, видишь, уже за счет этого создается правильная форма.
Он отошел в сторону и стал смотреть, как Лили крутится между зеркалами, кладет ладони на талию и водит руками по ткани.
– Ох, Адам, – сказала Лили, когда начался последний дуэт. – Я бы тебе каждый раз по букету роз дарила!
Адам выпускал небольшие облачка дыма в сторону чердачного люка. Какое-то время была слышна только музыка, словно оба были поглощены пением.
– Тебе полагается целый розовый сад!
Адам положил сигару на подоконник, так что ее кончик чуть торчал над полом.
– Можешь быть уверена, – сказал он, – тут всем есть на что посмотреть: и спереди, и сзади, и в профиль.
Он взял полупустой стакан, еще раз помешал чай, облизал ложку, допил и вплотную подошел к Лили сзади. Какое-то мгновение он рассматривал в зеркалах ее бесчисленные копии. Потом он вдвинул черенок ложки между ее грудей, где тот и застрял.
– Вот видишь, я же говорил, тебе больше ничего не нужно.
Ложка продолжала держаться даже тогда, когда Лили уже лежала спиной на столе и Адам, аккуратно сдвинув ее юбку наверх, двигался в ней.
– Не так быстро, – сказала Лили. – И смотри осторожно, ты мне костюм закапаешь.
Адам вытер рукавом пот со лба, отодвинул коробочку с пуговицами и фотографию чуть поодаль. На последних тактах заключительного хора Лили схватилась руками за сантиметр, который все еще висел у Адама на шее, и потянула на себя, пока их глаза не оказались совсем рядом.
– Адам, – прошептала она, – Адам, ты ведь не свалишь, правда?
Она ловила ртом воздух.
– Адам, ты вернешься, ты ведь останешься здесь?!
– Что за чушь! – воскликнул Адам.
Он видел пот на верхней губе Лили, чувствовал на своем лице ее дыхание, под его правой ладонью бешено билось ее сердце.
– Обещай мне, Адам, обещай мне это, – вдруг так громко закричала Лили, что он машинально зажал ей рот рукой.
При этом ложка выскользнула из декольте. Сняв ложку с ее плеча, Адам поставил ее обратно в стакан, из которого начал доноситься звук, похожий на звон маленького колокольчика.
3
АДАМ, ГДЕ ТЫ?
Когда Адам услышал ее голос, а затем шаги по деревянной лестнице, он скрылся за шкаф справа от двери. Лили, которая сидела в ванной, глянула на него ни жива ни мертва. Раздался стук в дверь, Лили выключила воду, вошла Эвелин.
– Я, – воскликнула она… и затем почти беззвучно добавила, – уволилась.
Лили, с мыльной пеной на руках и плечах, вылезала из ванной.
– Извините, – сказала Эвелин и отвернулась. – Адам, – закричала она, выйдя из ванной. – Адам, где ты?
Она пошла на третий этаж, в ателье. Он знал, в каком там наверху все было виде. Лили пыталась подтянуть наверх свои трусики, которые, свернувшись в трубочку, висели на коленках. Поверх ее блестящей спины Адам смотрел в сад. По подстриженному газону прыгали дрозды, воробьи и сорока. Сорняки с грядок он недавно выполол, в мае заново покрасили забор. На площадке для шашлыков рядом со въездом в гараж лежал аккуратно свернутый шланг. Черепаха куда-то спряталась в своем маленьком вольере. Эвелин медленно спускалась по лестнице. Перед дверью в ванную она остановилась.
– Адам, ты здесь, внутри? – Она открыла дверь. – Адам?
– Извините, – прошептала Лили.
Она резко подтянула трусики наверх, так что теперь они шнуром обвивались вокруг ее бедер, и зажала полотенце под мышками, прикрывая грудь.
– Извините, – повторила она.
– Вы не видели Адама?
Лили смотрела в окно, словно ища его на улице, в саду. Почему она ничего не говорила? «Я далеко, далеко отсюда», – думал Адам. В этот момент к нему как раз подошла Эвелин. Он не сдержал улыбки, потому что на ней все еще были ее белая блузка с черной юбкой и фартук подавальщицы.
– Это кто? – спросила Эвелин и указала головой на Лили. Она взяла полотенце, висевшее на умывальнике, и бросила его в грудь Адаму. Оттуда оно упало на пол. – Кто эта женщина?
Он поднял полотенце и прикрылся им, словно повязкой.
– Извините, – прошептала Лили.
– Вот, значит, какие у тебя примерки?
Лили подняла глаза, но сразу же снова перевела взгляд на пол.
– Было так жарко, – сказал Адам.
– Скажи ей, чтоб домылась, теперь уже все равно.
В дверях Эвелин ненадолго остановилась и посмотрела на Лили, которая стояла, слегка нагнувшись вперед, прижав руки к туловищу, и пыталась раскатать свои белые трусики и натянуть их на ягодицы.
Адам считал шаги Эвелин. На пороге своей комнаты она, казалось, застыла. Он боялся, что она повернет назад и снова зайдет в ванную. Но затем громко хлопнула дверь. В тишине дома был хорошо слышен скрип ее старого дивана.
Сидя за кухонным столом, Адам пальцами сметал в сторону хлебные крошки. От того, что он сидел, обхватив голову руками, ему становилось легче. Перед ним, рядом с открытой банкой айвового компота, лежал бумажный кулек с фруктами лилового цвета. Они были похожи на маленькие луковички, но на ощупь, сквозь бумагу, казались мягкими. Он не решился вынуть фрукты из пакета и дотронуться до них руками. Возможно, он и так слишком далеко зашел, перенеся пакет с лестницы на кухню.
Адам, босиком, обернув бедра полотенцем, собрал в ателье свои вещи и вещи Лили и снова был послан ею наверх, потому что вернулся без лифчика и фотографии. Ему вновь пришлось проходить мимо комнаты Эвелин, вновь по скрипящим ступеням наверх и вновь обратно – но только с одной фотографией. Наверное, это Эвелин куда-то запрятала мой новый лифчик, зло прошипела Лили, после чего, правда, тут же расплакалась.
Ее постоянное «что же делать?» вынудило его прошептать: «Не страшно, все не так страшно».
При этом ему просто хотелось, чтобы Лили наконец закрыла свой рот. Каждое ее слово лишь еще больше привязывало его к ней. Да, в тот момент он точно был неадекватен. Как еще объяснить, что он, вместо того чтобы одеться, в халате пошел вслед за Лили, чтобы поднять велосипед Эвелин, который упал и лежал под айвовым деревом? Халат его при этом раскрылся. Вряд ли ему удалось бы более наглядно продемонстрировать соседям, что сейчас произошло. Раньше надо было Лили рот раскрывать, а не теперь, когда было уже поздно. «Он в саду. Мне кажется, он пошел в сад». Не более. Он успел бы прошмыгнуть в ателье, и хорошо. Ничего бы не произошло, ничего.
Вернувшись в дом, Адам на какое-то мгновение и вправду поверил, что все в порядке, как всегда было в порядке, как только он переступал порог собственного дома. Поэтому он повесил ключи Эвелин на место и отнес пакет на кухню. Она всегда разбрасывала свои вещи. Полупустую вазочку с айвовым компотом он обнаружил на хлебнице и поставил в холодильник. Вместо того чтобы взять доску, она порезала хлеб на газете – с недавних пор она все время покупала эту газетенку. А вытрясать газету над раковиной, складывать ее и относить в подвал, в стопку с макулатурой, опять-таки пришлось ему. Он удивился, увидев, что музейная экскурсия «История группы Лаокоона» отмечена фломастером, хотя Эвелин точно знала, что не успевает на нее.
Эвелин бегала взад-вперед по второму этажу. Хлопала дверями и снова распахивала их, книги сыпались на пол. Может быть, его долгом было подняться к ней наверх, сделать первый шаг?
Но вот все опять стихло, слышно было только гудение холодильника. Время от времени Адам сдвигал в сторону хлебные крошки, но затем снова принимал прежнюю позу. Он был благодарен за каждую минуту, в течение которой ему можно было сидеть за столом на кухне, не произнося ни слова.
Вдруг он почувствовал боль. Сильное жжение в груди, словно в ней застряло что-то жесткое. Адам мысленно увидел себя лежащим на полу, без сознания, и Эвелин, стоящую на пороге кухни.
Вдруг он испугался, что Эвелин что-нибудь с собой сделает. Но звук спускаемой в унитаз воды, а потом и шагов Эвелин устрашили его не меньше. Он встал. Держа в одной руке пакет, а другой массируя грудь, Адам посмотрел на потолок, словно мог увидеть сквозь него Эвелин. Все, что пришло ему в голову, было попросить прощения. Он подошел к лестнице, сел на вторую ступеньку и положил пакет рядом. С разочарованием отметил, что боль проходит.
Поставив локти на колени, он обхватил голову руками, которая чем дольше он так сидел, тем больше казалась ему неестественно тяжелой.