Текст книги "Чума вас побери! (СИ)"

Автор книги: Инесса Иванова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)

Глава 31

В моих покоях, когда я вернулась, пахло пеплом и железом.

Я сразу различила этот запах, въевшийся в стены, пропитавший воздух, медью осевший на кончике языка, под другими, более явными: запахом уксусной воды и приторно-сладким ароматом роз.

Я любила розовые розы. Мария – обожала красные.

Надо будет отправить Деузу узнать, как там идёт дела.

Хотя понимала: возможно, сегодня утром этот замок осиротеет. Дочь хозяина, всемогущего канцлера, отдаст свою душу на Божий суд.

Эта мысль не могла не греть меня. И не ужасать, не леденить одновременно.

И я совсем не увиделась, когда, будто ответом на мои чёрные мысли, услышала вдали печальные песни.

Заунывный женский голос, к которому присоединялись другие, нараспев тянул Аве Марию – популярную молитву.

Её поют, когда больше нет надежды, осталась лишь скорбь.

Я рванулась к окну – так и есть.

Одетые в чёрное, похожие на стаю ворон, женщины медленно обходили замок. Одна, самая страшная, возглавлявшая процессию, несла свёрток, завёрнутый в дорогую тёмную ткань.

Что-то маленькое, хрупкое.

Неживое.

Я отшатнулась, когда одна из женщин подняла голову и посмотрела на моё окно. На меня.

Её взгляд, я не могла разглядеть лица, но мне показалось, что вместо глазниц – чёрные провалы.

Бездонные и неживые.

Пустые от жизни, но заселённые червями.

И вообще, это не человек смотрит, пронзая взглядом, как лезвием, препарируя им обречённого на смерть, но сама Чёрная дева собирает жатву.

Песни прекратились.

Оборвались.

Разом, будто те, кто их пели, не смогли продолжать.

Меня заметили.

Я инстинктивно отпрянула внутрь комнаты, сердце бешено колотилось в груди.

Мне кажется, оно и не переставало стучать, потому что я жила в постоянном ожидании беды. Которая наступает, потом её чудом отгоняют прочь, но она вновь подкрадывается ко мне.

Кладёт костлявую руку на плечо.

Я почувствовала, как холодею.

Тишина вокруг сделалась невыносимой, сдавила горло. Чудилось, что она сжимает мне голову, закрывает ладонями уши, давит, давит…

Невыносимая.

Глухая.

Я сорвала покрывало с клетки Сируса, чтобы услышать живое существо.

– Дурная кровь! – с грустью произнёс жако.

Я снова выглянула в окно.

Процессия так и стояла на месте, но сразу двинулась дальше, продолжила свой скорбный путь. Без песен, без слов, в траурной немоте, будто выполняли повинность, которую надо закончить и отправиться дальше.

Живому живое, мёртвому – мёртвое.

Главная женщина снова оглянулась на моё окно. Её тонкие бескровные губы растянулись в улыбке. Медленно, почти незаметной. Мимолётной.

Не доброй.

Не скорбной.

Понимающей. Знающей.

Молитва принялась литься из их глоток, теперь они не пели, каркали.

Говори хриплыми, срывающимися голосами:

– Sancta Maria, Mater Dei, ora pro nobis peccatoribus...

Я резко захлопнула ставни, но их голоса просачивались сквозь щели, будто сама тьма шептала мне в уши.

–...nunc et in hora mortis nostrae.

«И в час смерти нашей».

– Дурная! – громче сказал Сирус.

– Ваша милость, – робко произнесла Ирен за моей спиной.

Я резко оглянулась и вскрикнула. На лице Ирен, в её серых глазах появилась тревога.

Но не та, что заставляет двигаться, бороться, а другая – когда делаешь всё что надо, понимая: все обречены.

Мне стало не по себе. Так смотрят на того, кто обречён. Кого нельзя спасти.

За кого готов отдать жизнь, но можешь только молиться. Иногда это помогает.

Чаще – не тому, за кого молятся.

– Приготовь купальню, я хочу обмыться.

Сказала и поняла, что обмывают покойников, но я-то ещё жива! Я не собиралась умирать.

– Что это? Почему ты не спишь?

Вопросы сыпались, а Ирен не торопилась отвечать. Бледнела, тряслась, пыталась что-то объяснить, но так и не вымолвила ни слова.

Наконец, я потеряла терпение. Перед глазами всё кружилось от происходящего вокруг. От реальности, которая сжималась вокруг меня, грозя раздавить.

Захотелось вернуться к Родриго Каста, потому что только он по-настоящему продолжал жить. И строить планы. Возможно, даже козни, но и в них жила сила.

Только он не смотрел на меня, будто удивляясь: «Вы ещё живы?! И как так получилось, что мы недоглядели?»

– Ваше величество, мы все не спим. Мадалена принесла дурные вести.

Я сжала руки в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Боли почти не было, хотя я ждала её, но вероятно я потеряла способность чувствовать.

Отдала её ему. Всю, без остатка.

– Мария мертва?

На последнем слове мой голос дрогнул.

Не то чтобы я жалела соперницу, но всё же она была живой. Носила дитя. «Я сам всё сделаю. Вам стоит только пожелать», – вспомнились слова Паскуаля.

О нерождённом ребёнке Марии.

Об её трёх осиротевших детях я и вовсе думать не могла.

Тем более что если Мария умрёт, если умрёт король, канцлер, её отец, станет лордом-протектором. Регентом при малолетнем сыне Марии.

Возможно, это утешит отца, потерявшего дочь, но того, кто возвёл внука на трон. Утешит и устроит.

– Нет, ваше величество, ей лучше.

– Да что мне из тебя клещами слова тянуть?! – вспыхнула я и почувствовала стеснение в груди.

Ирен снова поклонилась и произнесла:

– Её ребёнок. Она потеряла ребёнка.

Я вспомнила скорбную процессию.

И свёрток на руках женщины, идущей впереди. Смотрящей на меня так, будто точно знала: я всему виной.

И это только начало.

Вот значит как. И на один шаг стала ближе к возвращению? Но разве сначала не должно быть коронации?

Боже, о каких вещах я думаю, когда, быть может, мы все скоро умрём!

Даже ранним утром в комнате было так душно, будто в сауне.

– Кто принёс розы?

– Мигел. От герцога Каста, ваше величество. На словах передали, что цветы помогают скрыть запах уксусной воды.

Ирен успокоилась и отправилась готовить купальню. Крикнула заспанную Деузу, ко мне тут же пришла для услужения Мадалена.

Я расспросила вдову о случившемся, но она знала немногое.

Служанки её и Марии Тавора были родственницами, вот и общались. Поэтому как Мадалена узнала, что Марии лучше, сразу поспешила доложить Ирен. Как старшей фрейлине.

– Если позволите. Ваше величество, я бы хотела сказать вам, – начала она сразу после молитвы, во время которой Сирус пытался затянуть Dominum patres на свой манер. С присвистыванием.

Пришлось снова накрыть его покрывалом, чтобы не мешал. Он что-то пробурчал про сатрапов, душащих свой народ, пророча мучения.

– Слушаю, – ответила я.

– Фабиа нездорова. Она ночью спала плохо, стонала во сне, – шептала Мадалена, постоянно крестясь.

– Немедленно пошли за моим лекарем, – кивнула я, отдав необходимые распоряжения.

Пока мы закрыли комнату фрейлин, позвав в помощь в несчастной, находившейся в постели, специальных прислужниц, которых называли «уксусными девами».

Обычно ими становились пожилые монахини, давшие обет за какой-то грех. Свой или ближнего своего.

Я приняла ванну в полном одиночестве. Вымылась тщательно, осмотрела себя на предмет чумных пятен и успокоилась.

Занимался новый день. И я всё ещё здесь. Жива. Пока здорова.

Надо будет навестить Паскуаля, расспросить демона о том, чего мне ждать, если короля не станет. То и коронации не случится. Моей, по крайней мере.

Помогала одеться верная Ирен. Она и сообщила, что мне передали письмо от герцога.

Я развернула записку, состоящую из одной фразы:

«Король выживет. И ты живи».

Больше ни строчки, но мои руки начали дрожать сильнее. Я вдруг почувствовала тошноту и вообще, желание вернуться в постель.

Что-то перекатывалось под кожей, меняя меня. Рвались одни жилы, чтобы тут же выросли новые – прочные, как канаты.

Ирен смотрела с беспокойством, но я не давала ей приближаться.

– Как там лекарь? Пришёл к Фабии?

– Нам надо переехать. Маркиз должен предоставить другие комнаты. Мы не можем оставаться там, где чума.

Сказала и перекрестилась. Я кивнула.

Верно, никакого лекаря тут не надобно, чтобы понять, что случилось с Фабией. И что может произойти с нами со всеми.

Что, возможно, уже произошло со мной.

Я дошла до своей приёмной, куда велела привести лекаря. И оставить нас.

Пока ждала, велела принести бумагу. Обмакнула перо в чернила и задумалась, как бы помягче это написать.

Своему заклятому врагу, с которым нас теперь примирит общая беда.

«Предоставьте моим фрейлинам новые покои. Как можно скорее. Одна из моих доний заболела.

Возможно, я тоже.

Сочувствую вашей потери. Молюсь за душу нерождённого ребёнка, чтобы Господь принял его на Небесах».

Силы мои иссякли. Мысли тоже.

Я отложила перо, которое казалось по весу бревном, и откинулась в кресле.

Всё поплыло перед глазами, вот рту сделалось сухо, как в пустыне. Я чувствовала себя в клетке, сжимающейся со всех сторон.

Вдалеке прокричал очередное ругательство Сирус, но я уже почти не разбирала слов.

Веки отяжелели, и я подумала, прежде чем окончательно погрузиться в вязкую и липкую черноту, что Чёрная дева не может умереть вот так. От своего же яда.

Через дымку последним усилием различила силуэт лекаря и указала ему на письмо на столе.

Вот и всё. Кончено.

Конец второго акта скорбной пьесы. Занавес.

Но я ещё вернусь под аплодисменты толпы.

Глава 32

Я побывала в Аду.

Моё тело жарили под беспощадными лучами огромного красного солнца.

Раскалённого, немилосердного.

Живого лишь потому, что отбирает чужие жизни.

Оно дышало жаром, вращалось в кровавом мареве и то приближалось, грозя испепелить заживо, так близко, что кожа трескалась от его жара, вздувалась пузырями, то снова уходило ввысь, даруя краткий миг передышки.

Тогда – о, блаженство! – на лоб опускалась прохладная тень, и тело моё получало минуту отдохновения.

Один вздох.

И лишь затем, чтобы вернуться и терзать меня снова, чтобы я почувствовала эту боль от его жара ещё острее.

Я всё понимала: жива, страдаю, борюсь.

Я выиграю битву.

Это знание било в виски горячей пульсацией яснее, чем адское пекло вокруг. Да, мне предстояло пройти сквозь эти красные, вспыхивающие перед глазами круги, выдержать их бешеный танец, выстоять – и тогда мир вокруг сделается прежним.

Каким из прежних миров?

Мысль пронзила как ледяной клинок, принёсший дополнительные муки.

Вдруг существует только один, а остальные я выдумала?

Книжный мир и всю королевскую рать с их величественной ложью! Будет забавно.

И невыносимо грустно.

Словно это меня выгнали и закрыли дверь.

Не дали дочитать половину старинной книги.

Изощрённая пытка неведением.

– Ваше величество! – позвала меня Ирен.

Её голос ворвался в мой кошмар, осветив кромешную тьму лучом света.

– Она очнулась, – зашептала Мадалена, и её шёпот окончательно разорвал густую пелену, в которой я блуждала.

Без цели, позабыв обо всём, кроме своих двух имён.

Королевского и личного.

Тайного.

И меня тут же выкинуло в мир полутёмной комнаты, пахнущий восковыми свечами и молитвами, впитавшимися в стены. Молитвами с привкусом увядающих роз. С тошнотворным сладковатым запахом трав, густым, как болотный туман.

Я открыла глаза.

Комната. Моя спальня.

Спальня Бланки.

Я даже обрадовалась и тут же устыдилась своей радости.

Вернуться в осиное гнездо.

Отсрочить своё неизбежное падение.

Повернула тяжёлую, как камень, голову и увидела лекарей, колдовавших на столике у окна над небольшим котлом.

Ирен, Мадалена, Деуза – все обступили мою кровать, но боялись подходить ближе.

Из-за чумы. Чтобы дать мне больше воздуха.

Губы мои пересохли и потрескались, на лбу лежала тряпичная повязка с тем самым травяным ароматом, способным мёртвого поднять.

Лишь бы в нос не бил этот запах!

Гнилостный, сладковатый, как разлагающаяся плоть.

Но не он разбудил меня.

Это был зов.

Едва уловимый, еле слышимый, сродни ощущению прикосновения пальцев, пробегающих вдоль позвоночника от головы до крыльев.

Это был шёпот, рождённый глубоко внутри у самого пупка.

Как шелест крошечных крыльев, раскрашивающих мир во все цвета – кроме чёрного и белого.

И даже оттенки серого казались радостными.

Живыми.

В воздухе пульсировала жизнь.

И я вдыхала её, пила жадно, как путник, вернувшийся из пустыни.

Сладкая вода, которой меня отпаивали, руки Деузы, помогающие сесть.

– Сколько я пробыла в забытьи?

Наконец, разлепила губы и вернула свой голос в этот мир.

Он звучал хрипло, но это был мой голос. Голос королевы.

Скрипы старого замка, шорохи, скрывающиеся за стенами, мыши, топавшие, как слоны, над головой в моей башне – всё это больше не пугало.

Я слышала это, осязала холодный шёлк простыни и шершавый хлопок покрывала – ничто ранее не доставляло мне такой радости, как эти простые ощущения бытия. Доказательства того, что я вернулась.

Ничто никогда не было таким драгоценным.

И тут почувствовала странную тяжесть в животе.

– Почти восемь дней, ваше величество.

Я заметила, как Ирен стоит в стороне, прижимая руки к груди и едва сдерживая слёзы.

Я протянула ей руку, и она благоговейно склонилась к ней, коснувшись моей горячей ладони своим холодным лбом.

– Это была чума? – спросила я главного лекаря.

Пожилой седобородый коротышка важно кивнул.

– Опасность миновала, ваше величество. Благодарю Господу нашему и моим скромным усилиям ваше величество почти здоровы, болезнь оставила лишь одно пятно на безупречной коже вашего величества. Но, возможно, оно уйдёт.

Говоря это, коротышка засмущался, – заметила я и как переглянулись Мадалена с Деузой.

– Что за пятно и где? Немедленно говорите!

Осмотрела руки – чистые. Худые, как веточки, с прорисованными синими жилами, будто реками, ручейками бегущими по засохшей некогда пустыни.

– Где? – прошептала я.

Оголять живот и грудь при посторонних немыслимо.

Но что за пятно ещё?!

Болезнь ушла, я чувствовала, что она покинула моё тело, нехотя, будто расставаясь с вожделенным призом, но какая-то сила закрыла за ней дверь, наказав не возвращаться.

– Вот здесь, – пролепетала Ирен, показывая на себе. Чуть ниже ключицы слева.

Деуза подала мне кубок с гранатовым соком, и я жадно осушила его до последней капли.

Жизнь пошла своим чередом.

И всё же мне предстояло многое узнать.

Например, о том, что Мария почти поправилась.

Что чума отступала по всему королевству, и скоро двор надеялся вернуться в столицу.

Что несколько придворных таки скончались и были наскоро захоронены на монастырском кладбище.

Но никто из тех, с кем я общалась довольно тесно.

Я никак не решалась спросить о герцоге Каста.

Дождалась, пока лекари оставили меня отдыхать, осведомилась о Фабии.

– У неё теперь судорога на правую половину лица, – вздохнула Мадалена. – Но в целом она здорова и готова служить вашему величеству.

Я хотела было сказать, что Фабии лучше восстановиться рядом с мужем, но по выражению лица Ирен поняла: здесь отлучение от двора, тем более от должности при королеве накануне её воссоединения с королём, сродни опале.

И пожалела беднягу.

– А что этому окаянному пересмешнику сделается?! – всплеснула руками Ирен, стоило мне спросить о Сирусе.

Мадалена отправилась принести клетку с попугаем.

Его весёлая сквернословная болтовня скорее вернёт меня к жизни.

– Как герцог Каста? – шёпотом спросила я Ирен, когда мы остались одни.

Молочная сестра села ближе, делая вид, что поправляет складки на моём покрывале.

– Болел, но тёмные маги быстро поправляются. Его лихорадка длилась не больше двух дней. Никакая зараза его не берёт!

В сердцах добавила Ирен, и я накрыла её руку своей. Наши взгляды встретились, и я увидела, что моя молочная сестра всё понимает.

Догадывается о ночи накануне моей болезни, что я провела вместе с ним.

– Подай зеркало. Хочу посмотреть на пятно.

Ирен поджала губы.

– Неси, говорю же!

Что же там такое!

Пока Мадалена не вернулась, я быстро спустила с одного плеча рубашку и увидела тёмное пятно.

Небольшое. Размером с пятирублёвую монету.

Приметное издалека.

В очертаниях его глянцевой черноты можно было различить очертания летящей птицы – как у герцога Каста.

За одним исключением – у него оно красное и с рождения.

Я подняла глаза на Ирен – и заметила в её отражение своей тревоги.

Глава 33

– Скажу, что это знак от Господа нашего. Что я как птица вернулась в этот мир, потому что имею высшую цель. Я должна родить наследника.

И перекрестилась.

Для вида.

Богохульство или насмешки над религией здесь не прощались.

Даже моя молочная сестра, моя главная помощница вдруг может решить, что я одержима демоном.

– Аминь, да будет так, – поддакнула Ирен.

И снова посмотрела так, будто хотела что-то добавить.

Но не посмела.

Кстати о них.

Демонах.

– Я бы хотела написать записку Паскуалю. И где Идалия? Чем занята?

Ирен переключилась на свою излюбленную тему – соперничество с цыганкой.

– Кто её знает. Я говорила, ваша милость, подозрительная она. Пока вы хворали, пока мы с Мадаленой по очереди дежурили у вашей постели, она отлучалась за ворота замка. По ночам.

– И что?

Виделась с братом, должно быть.

Я не могла винить цыганку за то, что она боялась заразиться.

– И травяные отвары какие-то делала. Но я ей сразу сказала: не смей с ними к моей королеве соваться. Скажу кардиналу, он вмиг объявит тебя еретичкой и ведьмой. И поделом!

– Понятно. А где она сейчас?

– Переодевается. Явится, раз вы на поправку пошли, – бурчала Ирен, и в этот момент дверь моей спальни отворилась.

Вошли Мадалена с клеткой Сируса в руках и Идалия, смотрящая вокруг с таким видом, будто она войну выиграла.

– Сукины дети! Что расселись – работать! – заорал жако, завидев меня.

И радостно захлопал крыльями, а потом принялся танцевать на жёрдочке, махая головой.

– Я по тебе тоже соскучилась, – улыбнулась я и, откинув полог, попыталась встать на ноги.

Комната поплыла, ноги были словно не мои. Ватные, негнущиеся, но я отвергла всякую помощь.

Если не смогу дойти до окна, где клетка стоит, какой с меня толк?

– Ваша милость, я буду вечно служить вам, не щадя живота, – шепнула Идалия, а когда я посмотрела на неё, сделала знак, что сейчас не время.

Балансируя руками, идя будто по снегу, так было холодно босым ногам, я добралась до окна и рухнула в кресло рядом с клеткой попугая.

Я справилась.

Сама. Без посторонней помощи!

Надо привыкать рассчитывать только на себя!

– Приготовьте купальню. И платье. То самое, тёмно-синее. Хочу выйти в сад.

Мне было душно в комнате, которая ещё хранила ароматы болезни и проливных потов. Несмотря на сменное постельное бельё, несмотря на ароматические травы, которые воскуривали в небольших, круглых чашах, стоя́щих в разных углах моей спальни.

Я хотела свежего воздуха.

Снова ощутить себя живой.

Посмотреть на реакцию придворных, которые увидят меня после болезни в этом странном одеянии, более подходящим послушнице, чем королеве.

Закончив с обмываниями, почувствовав себя не в пример лучше прежнего, я смотрела в большое напольное зеркало. Похудела, платье висело мне, как на скелете. Скулы резче обозначились на лице, на котором остались одни глаза.

Но в них был не огонь, сопровождающий Марию повсюду, где бы она ни появилась.

Что-то другое. Тёмное, скрытое.

До поры до времени.

Такие глаза время от времени смотрели на меня. Они принадлежали герцогу Каста.

И вулканической деве с часами на груди. Статуэтка так же равнодушно взирала на меня с письменного стола.

– Хорошо, что вы не потеряли волосы, ваше величество.

Мадалена с усиленным рвением занималась моей причёской.

– А кто потерял?

Наши взгляды в зеркале встретились.

Мадалена чуть заметно вздрогнула и опустила глаза.

– Мария? – подбодрила её я.

Но нет, чуть заметно покачала головой.

Всё так же не поднимая на меня глаз.

– Герцог Каста лишился своих волос. Говорили, что он отдал их, чтобы скорее излечиться. В них у тёмных магов особая сила.

Вот те на!

Он что теперь – лысый?

Будет забавно на него посмотреть.

Так ему и надо!

Не понимая, откуда взялась злость, я тут же устыдилась её.

Герцог меня пощадил и не убил по пути сюда.

Да и здесь…

Я почувствовала, как в области солнечного сплетения теплеет. Ещё не огонь, но уже приглашение.

Я бы хотела увидеться с ним снова.

Просто увидеться.

Всё остальное – опасно.

Безрассудно.

И он не мог этого не знать!

Но нас обоих извиняет близость смерти. Вероятно, он тоже думал, что мы не выживем.

Перед ликом Чёрной девы, настоящей, смертоносной, все прочие правила и условности, кроме одного: радуйся, пока можешь, люби, пока любится, делались мелкими. Неважными.

Несущественными.

Я должна была увидеться с герцогом Каста!

Но, подумав, решила пока этого не делать. Возможно, он ещё не оправился настолько, чтобы захотеть предстать передо мной.

«Что волосы, ваше сиятельство? – скажу ему я при встрече, глядя в глаза. Тихо скажу, чтобы никто не слышал. – Вы мне дороги и так. Без них».

Бросила последний взгляд в зеркало – и надела серьги с чёрными агатами.

Как камень в фамильном перстне герцога.

Чёрные агаты – символ его рода. Приёмного отца, с которым они так ненавидели друг друга, что выжил сильнейший.

Впервые эти серьги я надела на приём, устроенный маркизом Сомбал. Когда мы с Марией станцевали танец, и я наступила ей на подол платья.

Как это было давно!

Я кивнула Идалии и Ирен, чтобы сопровождали меня.

Сад встретил меня пожухлой травой.

Огнедышащее солнце и Чёрная дева сделали своё дело – некому было следить за кустарниками и газонами так пристально, как раньше.

Но теперь в замок потихоньку возвращалась жизнь.

Придворные прогуливались по дорожкам, правда, завидев меня и отдав необходимые знаки внимания, торопились уйти с глаз.

– Теперь меня будут считать большей ведьмой, чем раньше, – усмехнулась я громко, обращаясь к фрейлинам, шедшим позади.

И прежде чем Ирен успела открыть рот, чтобы возразить, Идалия ответила:

– Вряд ли это возможно, ваша милость. Короля и королеву могут любить, но бояться обязаны.

– Короля, да, дурная ты кровь, – вспыхнула Ирен. – Но королева всегда была образцом благочестивости. Ей полагается быть безупречной, милосердной.

– А я разве спорю? – пожала плечами Идалия. – Милосердных тоже боятся. Мы встретились с ней взглядами, и я поняла: она нарочно выводит из себя Ирен.

А я учусь у них колким фразам, которые должны быть в арсенале знатной дамы при дворе, когда вокруг полно недругов.

– Каким это образом? – не сдавалась Ирен.

– Порой их милосердие кроется на кончике кинжала за поясом.

Идалия всё так же улыбалась и скосила глаза на пояс Ирен. Явный намёк на привычки моей верной молочной сестры.

– От меня этого не дождёшься. Я не королева. Милосердной не буду!

– Тихо вы обе! – прикрикнула я, заметив направляющегося ко мне графа Феррейра.