Текст книги "Ловелас. Том 4 (СИ)"

Автор книги: Илья Взоров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 13 страниц)

– Потом дочитаешь остальные сценарии. Пойдем танцевать!

Оркестр, как по заказу, как раз заиграл Rock Around the Clock. Грех было пропускать такое!

Глава 15

Вечеринка закончилась феерически. Я честно сказать, даже не ожидал подобного. Один танец, другой, шампанское лилось рекой, Мэрилин под конец прилично так набралась, хотя периодически брала паузы, заглядывая в випку понаблюдать, как Чарли с Джулианом спорят насчет сценариев. Они выкурили гору папирос, раздавили бутылку с виски. В один голос меня уверяли, что это хиты, надо нести их в «Фокс», с которым у Монро долгосрочный контракт. Я же предпочитал пока взять паузу. Пусть «Фокс» сам ко мне придет! Не любил быть просителем… Слушок пущен, дело, считай, на мази.

– Ты мне такой праздник закатил! – после одного из танцев, Мэрилин совсем неприлично повисла на мне, улыбаясь зелеными губами. Но в толпе это было не так заметно – тут все уже «подсветились» витамином B2.

Актриса на мгновение отстранилась, держа меня за лацканы пиджака, и я увидел, что глаза у неё ярко блестят – что-то среднее между алкоголем и адреналином. Взрывоопасная смесь! – Я кое что хочу, Кит! Я хочу. Прокатиться. На вертолёте!

Я моргнул.

– На каком вертолете? Ты о чем вообще?

– «Голливуд Эйр»! Не слышал? – Она тряхнула волосами. – В LA появилась фирма, которая сдает в аренду вертолет вместе с пилотом. На час. У меня их телефон лежит в записной книжке, я давно собиралась попробовать. Кит, ну Кит! Сегодня же! Это же лучшая вечеринка года!

Ага… Если учесть, что год только начался… Мы вернулись в вип-комнату, там урождённая Норма Джин Мортенсон продолжала меня убеждать, какое это будет классное развлечение. И ее агент с продюсером при этом не торопились отговорить Монро от идеи, с любопытством на меня посматривали. Такой вот тест.

– Мэрилин, он сюда прилетит?

– На любой парковке садится! – актриса чуть ли не подпрыгивала от возбуждения – Сначала приезжает их сотрудник, осматривает площадку. На предмет проводов и прочее. Потом прилетает вертолет. А у «Мокамбо» – Кит, ты же видел, какая у них парковка? Огромная же! Чарли! – она повернулась к Фельдману. – Чарли, у меня в сумочке записная книжка, в букве «Г», Голливуд-Эйр, позвони им. Скажи – мисс Монро на час.

Чарли Фельдман посмотрел на меня. Я же думал ровно две секунды. Такой день и такая вечеринка бывает раз в жизни.

– Звони, Чарли, – сказал я, доставая чековую книжку. – Оплачу.

* * *

Все произошло, как описывала Мэрилин. Приехал сотрудник фирмы, осмотрел парковку, поговорил по рации. И через сорок минут – ровно сорок, я засёк по часам – снаружи раздался ни на что не похожий нарастающий звук. Не автомобильный. Не самолётный. Низкий, тяжёлый, мерно пульсирующий, с тем особым свистом лопастей, который ни с чем не перепутаешь.

Музыка в зале – латинский оркестр опять играл «Бесаме мучо» – сбилась. Тромбонист посмотрел в окно. Контрабасист тоже. Танцпол замер.

Я взял Мэрилин за руку. Она была вся как электрический провод под большим напряжением – горячая, дрожащая, в лихорадочном возбуждении.

– Пошли смотреть, – сказал я громко всему залу.

Полли уже распахнула двери.

И на огромной полупустой парковке «Мокамбо» медленно, торжественно, поднимая ветром столбы пыли и шуршащих газет, опускался «Сикорский S-51» – четырёхместный гражданский вертолёт цвета слоновой кости, с надписью красным курсивом по борту: «HOLLYWOOD AIR – CHARTER SERVICE – LA».

Пилот – молодой парень в кожаной куртке и тёмных очках – мне махнул из кабины через изогнутое стекло.

Зайки, продюсеры, актёры, агенты, попугаи и Полли вместе высыпали на парковку – фотовспышки журналистов за бархатным шнуром заработали со скоростью пулемётной очереди.

А Мэрилин рядом со мной – на январском ветру, с растрёпанной платиновой россыпью волос – крепко стиснула мою руку и сказала тихо:

– Ки-ит. Я никогда не летала на вертолете.

– Я тоже, Мэрилин, – ответил я. – Давай попробуем!

Пилот стоял у вертолёта, опершись локтем о борт – высокий, лет тридцати, в кожаной куртке-«В-3» с овчинным воротником, в лётной фуражки, с тонкой светлой щетиной по подбородку. Зубы крепкие, ровные, белые – улыбка не годится для рекламы зубной пасты, потому что лицо при этом всё равно остаётся жёстким.

Я подошёл первым. Мэрилин держалась за мой локоть и пыталась придержать улетающий подол платья.

– Мистер Миллер? – пилот протянул первым руку. – Дэнни Хэлмс. «Голливуд Эйр». На сегодня – ваш пилот.

– Просто Кристофер. Очень рад. А это – Мэрилин, она инициатор всего этого мероприятия.

– Мисс Монро, – Дэнни широко улыбнулся. – У вас замечательные фильмы, жена обожает вас.

Мэрилин отзеркалила улыбку, промолчала.

– Прошу садиться. У вас час. Если решите продлить, тариф за дополнительный час – пятьдесят долларов сверху.

– Полетели уже! – не выдержала Мэрилин, она буквально подпрыгивала.

Хэлмс открыл боковую сдвижную дверь, подал руку – актрисе. Я запрыгнул сам. Внутри «Сикорский» оказался теснее, чем выглядел снаружи. Два места позади от лётчика – продольная скамеечка-диванчик, обитая бордовой кожей, потрёпанной по краям, как кресло в дешёвой студии звукозаписи. Мэрилин уселась справа от меня, прижалась плотно к моему боку. Пилот показал, как пристегнуться. Сам уселся вперед, повернулся к нам через спинку:

– Маршрут предлагаю классический: поднимаемся над Сансет-Стрипом, идём на запад, выходим к океану, проходим вдоль береговой линии до Малибу, разворот, идём обратно по линии прибоя до пирса Санта-Моники, оттуда – над Беверли-Хиллз, низко, поглядеть на огни, потом по Уилширу обратно к вам в «Мокамбо». Если по дороге попросите – могу отклониться. Только не далеко, есть ограничения по топливу.

– Договорились, – кивнул я. – Командуй.

– Наушники, пожалуйста, наденьте. Без них друг друга не услышим. Гарнитура, там две кнопки. Первая – переговоры с пилотом, вторая – переговоры между собой. Понятно?

Я взял с крючка над головой кожаные наушники с тоненьким микрофоном на гибкой штанге, надел на голову. Поправил. Мэрилин со своими справилась со второй попытки, я ей помог – пришлось аккуратно отвести в сторону платиновую копну, чтобы дужка прижала уши плотно. Она при этом посмотрела на меня снизу вверх и не отвела взгляда, пока я закреплял её гарнитуру. Даже эротично прикусила губу.

Хэлмс щёлкнул чем-то у себя на пульте, и в наушниках сначала зашипело, потом раздался его деловой голос:

– Связь есть? Мэм?

– Есть! – первая ответила Мэрилин

– Мистер Миллер?

– Есть, Дэнни.

– Тогда – полетели.

Он повернул какие-то выключатели на потолке кабины. Двигатель за нашими спинами кашлянул, потом завёлся – сначала рваным, неровным треском, потом ровнее, ровнее, ровнее. Лопасти над крышей пошли – сначала их было видно, потом они слились в полупрозрачный круг, наконец в невидимый воздушный диск, рассекающий январское небо. Вертолёт подпрыгнул – как лошадь, скинувшая узду, – и пошёл вверх.

Парковка «Мокамбо» провалилась под нами с какой-то ненастоящей лёгкостью. Я успел заметить, как гости высыпали на крыльцо клуба и махали нам руками. Через секунду они стали маленькими, через две – превратились в цветные точки, через три – слились с общей россыпью огней Сансет-Стрипа.

И мы поднялись над Лос-Анджелесом.

И это было ни с чем не сравнимо.

Я в своей прошлой жизни летал. Много. Бизнес-классом из Москвы в Нью-Йорк, Лондон, Дубай. Я знал, как выглядит ночной город сверху – со скучной высоты в десять тысяч метров, через двойное стекло, под привычный гул лайнера, с пластмассовым стаканом «джин-тоника» в подлокотнике.

Но тут было все по-другому.

«Сикорский» шёл низко. Полторы тысячи футов, по словам Хэлмса – то есть метров четыреста пятьдесят над землёй. Это означало, что под нами Лос-Анджелес был не картой, а живым огромным существом. Сансет-Стрип бежал жёлтой рекой, с мигающими красными неонами кинотеатров и баров. Боковые улицы – тонкими капиллярами, в которых ползли машины с двумя жёлтыми точками каждая, как кровяные тельца. Голливудские холмы слева – тёмная масса с россыпью отдельных огоньков особняков по гребням, как звёзды, упавшие в горы. Знаменитая надпись «HOLLYWOOD» – невидимая в темноте, без буквы «H», но я и без знака знал, где она. Очень хорошо знал. Ведь там я впервые трахнул близняшку. Дальше за холмами – глубокая, абсолютная чернота: пустыня. Граница цивилизации в эту сторону кончалась резко, как нож отрезал.

Мэрилин рядом со мной издала тихий, восторженный, очень детский «ах».

– ит, ты это видишь? Мне кажется, самое волшебное, что со мной!

– Год только начался, самое волшебное еще впереди.

Прозвучало это двусмысленно.

Хэлмс заложил пологий вираж вправо, и мы пошли на запад. В наушниках раздалось его «выходим к океану». И через минуту – действительно – под нами кончилась цивилизация, началась другая, особенная темнота: Тихий океан. Чёрный, без рисунка, бесконечный. И только вдоль кромки – узкая, белая, неровно прерывистая полоска прибоя. Береговая линия Калифорнии в январскую ночь. Тонкая граница между огнями LA и космической чернотой воды.

Слева внизу проплыл пирс Санта-Моники с подсвеченным колесом обозрения – медленно крутящийся круг огней над чёрной водой. Я узнал его сразу. Дальше, к северу, – Малибу: цепочка маленьких частных особняков прямо у воды, окнами на океан, у каждого свой пирс. Свет в окнах горел не у всех – половина была в темноте, видимо, дома пустовали в это время года.

– У меня там, – сказала Мэрилин, тыча пальцем в стекло, – друг живёт. В Малибу. Известный режиссёр. Я к нему ездила прошлым летом купаться. Не догадаешься, кто.

– И не буду догадываться.

– А зря. Я бы похвасталась.

– Тогда говори.

– А теперь – не скажу. Ты наказан!

Мы рассмеялись оба.

Хэлмс довёл нас почти до Малибу, потом сделал плавный разворот в океан и пошёл обратно – но уже ближе к воде, метров на сто ниже. Под нами теперь шла белая лента прибоя. На пирсе Санта-Моники, когда мы зашли над ним второй раз, я разглядел даже отдельных людей внизу – кто-то стоял у колеса обозрения, кто-то шёл по дощатому настилу с собачкой на поводке.

И в этот момент «Сикорский» провалился.

Не сильно – но ощутимо. Метров на пятнадцать-двадцать вниз.

Мэрилин рядом со мной взвизгнула, вцепилась в правую руку.

– Кит! Кит! Мы падаем!

– Мэрилин, всё в порядке. Это воздушная яма.

– Нет! Мы па-да-ем! Кит! Я не хочу так умирать!

– Мы. Не. Падаем.

– Спокойно, ребята! – в наушниках прозвучал успокаивающий голос пилота – У нас это называется «воздушный карман». У пассажиров – «господи, мы сейчас разобьёмся».

Понятно. Воздушная яма, обычное дело над прибрежной линией, где тёплый калифорнийский воздух встречает холодное океанское течение, и в воздухе случаются вертикальные провалы.

Вертолёт действительно через несколько секунд выправился – лопасти ровно загудели снова, машина пошла в нормальной горизонтали.

Но Мэрилин уже не отцепилась.

Она прижималась ко мне всем телом – к правому боку, зрачки у нее сильно расширились, ротик приоткрылся. Я успокаивающе положил левую руку ей на колено.

Это была проба. Тест. И я понимал, что подобные жесты она считывает считывается за полсекунды. Ведь Мэрилин, между прочим, была профессионалом-актрисой высшей категории. У неё на любой мужской жест внутри был готовый каталог из тридцати возможных реакций, и она их перебирала со скоростью игрового автомата.

В этой ситуации у неё были варианты: – Резко скинуть. Означает жесткое «нет». Снять мою руку с колена. Вежливо. С улыбкой, чтоб не обидеть. Это было бы «нет, но может быть». – Накрыть мою руку своей, но при этом неуловимо приподнять её и положить чуть выше, на колено, без движения дальше. Это было бы «нравится, но не сегодня». – Просто оставить. Не реагировать. Сделать вид, что не заметила. Дать пройти десяти секундам, и вертолёту лететь дальше.

Она выбрала третий. Самый сладкий из всех возможных, потому что в нём нет ни «да», ни «нет», а есть приглашение продолжать.

Я подождал секунд десять. Мне не нравится, когда партнёршу тащат по своему сценарию, не давая ей шанса передумать. Подождав, я медленно провёл рукой вверх по её бедру – на ладонь. Чуть выше колена, залезая под подол.

Она не отстранилась.

Я провёл ещё чуть выше. На внутреннюю сторону бедра, чуть выше колена.

И снова не отстранилась, не убрала руку. Боже, спасибо, что на вертолетах нет зеркала заднего вида в салоне.

Я повернул лицо Мэрилин к себе. Аккуратно, ладонью под подбородок. Она не сопротивлялась – наоборот, повернулась навстречу, медленно, с той замедленной плавностью, какая у неё была в её знаменитых крупных планах в «Ниагаре». Её губы – алые, влажные, с лёгким блеском помады – были в двух дюймах от моих.

Я её поцеловал.

И этот поцелуй был отдельным произведением искусства.

Сначала – короткое, мягкое касание. Просто губы к губам, осторожно, без давления, без языка. Проба номер два – на чувствительность. Она ответила тем же – мягким, отзывчивым нажимом. Я почуял лёгкую сладость её помады, чуть-чуть шампанского изо рта, какие-то цветочные духи.

Я углубил поцелуй. Аккуратно нашёл языком её губы, провёл кончиком – она приоткрыла рот сразу, без задержки, без жеманства, без театральных «ах-ах». Очень профессиональный, очень опытный поцелуй взрослой женщины, которая точно знает что делает и чего хочет.

Её рука, которая до этого лежала на моей правой, теперь обвилась мне за шею. Она привстала, прижалась плотнее, нашла моё плечо, потом затылок. Платиновые волосы упали мне на лицо.

Левой рукой я её притянул за бедро ближе ко мне. Бедро было голое, без чулок – платье задралось ещё на пару дюймов от движения. Гладкая, тёплая, чуть подрагивающая под пальцами кожа. Я держал её мягко, не сильно, не сжимая – просто держал.

В наушниках объявился пилот:

– Сейчас будет Беверли-Хиллз. Снижаемся на двести футов, чтобы лучше видеть. Особняки внизу – Бель-Эйр, у вас слева. У Кэри Гранта дом… мистер Миллер? Мисс Монро? Вы там как?

Я нажал на проводе кнопку «между собой», отключая Хэлмса от нашей линии.

Дальше я уже не следил ни за маршрутом, ни за временем, ни за огнями LA внизу. Я следил за её дыханием. За её рукой у меня на затылке. За тем, как она тихо постанывает мне в губы, когда мой язык проникает глубже. За тем, как у неё под платьем под моей ладонью прокатывается лёгкая дрожь. За тем, как у меня самого сердце колотится в груди так, что сейчас выскочит из груди.

Это была Мэрилин Монро. Та самая. Не глянцевая обложка, не дешёвая фотография на стене тюремной камеры, не пин-ап с красного бархата, не статуя на красной дорожке. Живая Мэрилин. Тёплая, слегка пьяная. Целующаяся со мной в кабине вертолёта над ночным Лос-Анджелесом.

* * *

Когда «Сикорский» с лёгким боковым качанием опустился обратно на парковку «Мокамбо» и лопасти стали замедляться, мы наконец отстранились друг от друга.

Мэрилин выглядела как женщина, которую только что хорошо поцеловали. Растрепанная, припухшая в губах… Я был уверен, что она возбудилась, но двинуть руку дальше, к ее трусикам под платьем, не решился. Всему свое время. Подол вернулся на положенное место – она его на автопилоте одёрнула.

Она посмотрела мне в глаза – впервые за все эти двадцать минут поцелуя.

– Кит.

– Мэрилин.

– Это, – она тщательно подбирала слово, – Давай не будем торопиться? Я только что рассталась с Джо…

– Понимаю.

– Я устраиваю вечеринку на китайский новый год. В восточном стиле. Приезжай. Можно с зайками.

О, как в себе уверена Мэрилин!

– Договорились.

Она ещё раз поцеловала меня – коротко, в уголок рта, по-дружески. Платок из своей сумочки достала – стерла мне помаду с подбородка, с губы. Профессиональным жестом, без всякого смущения.

Дэнни Хэлмс впереди что-то тщательно проверял на пульте, демонстративно не глядя в нашу сторону. Он уже снял наушники, мы тоже.

– Мисс Монро? Мистер Миллер? Мы на месте.

– Вас устроит чек?

– Да, конечно. Двести пятьдесят долларов.

Ничего себе расценки… Я выписал чек, отдал пилоту.

Он вылез, откатил боковую дверь. Я первым выпрыгнул на асфальт, подал руку Мэрилин. Она спрыгнула рядом, поправила платье, тряхнула волосами – приводя себя обратно в боевое состояние. Народ повалил наружу «Мокамбо», Монро повернулась ко мне:

– И вот что, Кит…

– Да, дорогая?

– Сбрей усы. Колются.

Ну вот! Только поцеловались, она уже устанавливает правила!

Глава 16

Если жизнь – это зебра с белыми и чёрными полосами, то добравшись до светлой – надо идти вдоль, а не поперёк, и максимально долго. Так я и попробовал жить по-новому сразу после выхода из тюрьмы и вечеринки в «Мокамбо».

Которая, кстати, попала в газеты – вместе с новостью о моём освобождении. Утренние выпуски «Лос-Анджелес Таймс», «Экзаминер», «Геральд-Экспресс» – все вышли с одной и той же фотографией: я торчу из люка чёрного «Кадиллака», машу бутылкой шампанского, рот в крике. Заголовки разные. Хёрстовские издания шли с большой строкой «ИЗДАТЕЛЬ-ХУЛИГАН СКАНДАЛИТ В НОЧНОМ ЛОС-АНДЖЕЛЕСЕ». Нейтральные – «КРИСТОФЕР МИЛЛЕР – 'ПОЛНОСТЬЮ НЕВИНОВЕН». «Геральд-Экспресс» особенно постарался – поместил рядом со мной отдельной врезкой фотографию опускающегося на парковку «Мокамбо» «Сикорского», с подписью «Мисс Монро вернулась в Голливуд воздушным путём». Полли утром принесла мне всю стопку прямо с утра, без комментариев. Только подняла одну бровь. Мол, нравится?

Нравилось.

Дальше в мою «белую полосу» вошел строгий режим.

Каждое утро – пробежка, потом каты по той базе годзю-рю, которую Хэнк успел мне поставить в окружной тюрьме. Плюс бой с тенью. И все это до изнеможения, по-максимуму. Будто готовлюсь к какому-то сложному турниру.

Хэнка Аарон вытащил под залог уже на третий день после моего выхода – занёс семь тысяч в чеке судье в качестве залога, ещё через сутки Бернард Конолли, из калифорнийского филиала «Смута и партнеры» провел успешные переговоры с семьёй Спадаро. Подписал с ними мировое соглашение – пять тысяч компенсации старшим братьям, ещё три старику Кловису на лечение челюсти. Пришлось раскошелиться и на две тысячи несостоявшейся подружке Хэнка Марии. «На образовательные цели» – Конолли, профессионал, нашёл такую формулировку, которая ни одну из сторон не оскорбила. На круг – двадцать две тысячи, из которых – семь (залог) должны были вернуться, если Олсен будет правильно себя вести и не сбежит. Само соглашение суд еще должен утвердить, но это уже были формальности. Да, дорого, но Хэнк того стоил. Что он сам подтвердил, сев после освобождения напротив меня в кабинете и произнеся: «Кит. Что прикажешь – то и сделаю».

Я ему предложил место личного телохранителя плюс по совместительству водителя – права у него были ещё со времен службе во флоте. Он согласился, не торгуясь. Квартиру ему сняли неподалёку, на бульваре Уилшир, в трёх кварталах от редакции, но прописался Хэнк почти круглосуточно в «Ловеласе» – у нас в офисе всегда был кофе, постоянно сновали полураздетые зайки, и даже желающие учиться карате нашлись сами собой. Первой записалась Камилла – латинская кровь требовала выхода, а кубинская танцевальная база с боевым искусством сложилась у неё за неделю в очень эффектную смесь. Второй – Шерил, по принципу «если Камилла, то и я тоже». Так что бегали мы теперь по бульвару Уилшир в шесть утра вчетвером, вызывая неподдельное недоумение у молочников, разносчиков газет и редких ранних прохожих. Джоггинга ещё не изобрели – никто в Лос-Анджелесе пятьдесят третьего года не наяривал по улицам в спортивных шортах ради удовольствия. Бегали только школьники на физкультуре и преступники от полиции. Мы создавали новый класс. А каты на рассвете на берегу океана у Санта-Моники – это вообще была отдельная медитация, какую я в моей прошлой жизни не получал ни в одном спа-курорте за десять тысяч долларов в неделю.

Аарон с «Смутами» тем временем не только вытащил Хэнка, но и развернул собственное наступление.

Через неделю после моего освобождения он подал от моего имени встречные иски против штатов Калифорния и Техас – по миллиону долларов с каждого, за ущерб репутации и незаконное задержание. В Далласе мы выиграли гражданское дело: техасский окружной суд официально признал, что журнал «Ловелас» не является порнографией в смысле законодательства штата, и арестованный в Хьюстоне тираж подлежит возврату дистрибьютору с выплатой издержек и упущенной прибыли. Суммы вписали в решение копеечные, точнее центовые, но тем не менее прецедент! Это решение, по сути, выбивало почву из-под всех будущих попыток Техаса меня преследовать. Ордер на мой арест отозвали в течение трёх дней, уголовное дело прекратили.

Аарон не очень-то верил, что Калифорния и Техас реально заплатят нам по миллиону, – но, как он сам объяснил мне за коньяком у себя в кабинете, «в обороне войну не выиграешь, Кит, теперь у нас на руках встречная пушка, и если эти умники в Сакраменто или в Далласе ещё раз попытаются на нас напрыгнуть – у меня есть, чем торговаться. Пусть иск повисит, походит по инстанциям. Пара заседаний в судах нас не разорит». И это было правда. Деньги были – допечатки первого номера принесли еще около ста тысяч долларов, часть из которых можно было пустить на судебные издержки.

Я в долгу не остался. Под впечатлением напора и хладнокровия Аарона, подкрепленного Смутом и Ко я предложил им обоим одну идею.

Она была простая. В Америке к началу пятидесятых уже начали – пока тихо, в академических медицинских журналах – появляться публикации, увязывающие курение с раком лёгких. Доктор Ричард Долл в Лондоне опубликовал большое исследование в «Бритиш Медикал Джорнел» ещё в пятидесятом году. Эрнст Уиндер и Эвартс Грэхэм в Сент-Луисе подтвердили результаты в JAMA в пятьдесят втором. Дальше – я это знал из своей прошлой жизни – пойдёт лавина: к началу шестидесятых все ведущие медицинские академии США признают связь, а к концу десятилетия выйдет первая обязательная предупредительная надпись на пачках. Скоро табачники начнут платить по коллективным искам сотни миллионов долларов. Сейчас, в январе пятьдесят третьего, эта война ещё даже не объявлена. На пачках «Лаки Страйк» и «Кэмел» бодро рекламируется «рекомендовано большинством врачей». Но через год американская публика начнёт массово прозревать, а через два – пойдут первые иски. А я с Аароном при правильной подготовке могу оказаться в этой волне первым – собрать так сказать сливки.

Штейн, когда дослушал – а слушал он внимательно, без перебиваний, медленно вращая в руках стеклянный шар-пресс-папье – поднял руки в жесте, который означает сдаюсь.

– Но как⁈ Откуда⁇

– Со мной сидел осужденный врач – соврал я – Покалечил пациента. Он еще на воле построил помпу, которая в фильтры засасывала табак от дымящихся сигарет. Объем вредных смол зашкаливал.

– Как его зовут? – тут же взял карандаш Аарон

– Какие имена… – усмехнулся я – Кличка Док.

– Информативно…

Мы помолчали, Штейн ожесточенно тер переносицу. Потом тихо сказал:

– Кит, если это все это правда и есть реальные основания полагать, что эта медицинская связь будет научно доказана в ближайшие год-два, – то… ты знаешь объем табачного рынка в Штатах в прошлом году?

– Нет, просвети меня

– Шесть миллиардов долларов. Еще по Европе и Азии пара миллиардов наберется. Это, разумеется, оборот. Прибыль, думаю, миллиард, полтора на большую тройку[1]1
  Большая тройка:
  Philip Morris
  R. J. Reynolds Tobacco Company
  American Tobacco Company


[Закрыть].

Я задумался. О таком масштабе я и не подозревал. Значит….

– Аарон, это нужно делать как бизнес. Отдельная юридическая компания, штат адвокатов. Ты готов? У тебя сорок процентов, у меня столько же. Двадцать процентов оставим для нужных людей.

– Политиков?

– Ты же понимаешь, что у всех табачников огромное лобби на Холме… Нам тоже придется обзавестись своими политиками.

– Понимаю. Ты сейчас только что мне нарисовал план по которому такая фирма за пять лет вырастет в крупнейшую правовую практику Западного побережья. Если, конечно, с табачниками выгорит.

– Думай, Аарон. Мне кажется, тут золотое дно. Но придется много работать.

Штейн пообещал на ближайших неделях аккуратно, без афиширования, выйти на Уиндера и Грэхэма в Сент-Луисе, заказать у них консультации, собрать статистику, начать строить юридическую базу. Глаза у него горели тем особым огнём, какой я видел только у двух типов людей – у учёных, нашедших новый закон, и у юристов, нашедших новый источник денег.

Глаза горели не только у Аарона.

В редакции «Ловеласа» – тоже.

Второй номер вышел в свет в последнюю неделю января. Тираж я согласовал в размере полмиллиона – впервые в истории мужского журнала в Америке, не считая «Эсквайра» в его лучшие годы. Пришлось арендовать вторую типографию, в Окленде, потому что наш постоянный партнёр в Лос-Анджелесе физически не справлялся с такими объёмами в сжатые сроки.

Журналисты, разогретые успехом – на планёрке завалили меня идеями для третьего, февральского номера.

Если в первом у нас на обложке была голая Мэрилин, во втором – близняшки на медвежьей шкуре, то третий мы решили отдать блондинкам. Шерил и Кристи. Поделили центральный разворот честно пополам – каждая в своей композиции, с разными интерьерами, в разных образах: Шерил в красном, на капоте «Тандерберда», с раздвинутыми ногами, приподнимает свою грудь двумя руками. Голая Кристи в чёрном, у белого рояля, оттопыривает зад, томно улыбаясь. Обложка – общая, обе в зеркальной позе.

Это тоже была бомба, но нужно было и броское содержание. Тематику статей подбирали целенаправленно – на «среднюю Америку», которая мечтает о большем. «Стоит ли вашей семье покупать второй автомобиль?», «Почему шляпа-федора выходит из моды?», «Лучшие дорожные маршруты для летнего путешествия», «Телевизор в гостиной: как он меняет американский вечер». И – впервые, осторожной пробной статьёй для молодёжи – «Музыка, которую родители не понимают». Это была артподготовка к тому, что начнётся через пару месяцев. Безумие вокруг рок-н-ролла. Которое уже набирало ход. Пока осторожно, несколько музыкальных журналов написали про новое направление, про танец твист, который появился в Лос-Анджелесе.

Сразу после планёрки я вызвал к себе Брукса.

И этот примчался, подпрыгивая, с горящими глазами. Начал мне докладывать обстаночку.

Фредди только день назад вернулся из своей трёхнедельной поездки по Югу. Он даже пропустил все новости вокруг моего ареста. Газет не читал, писал всю дорогу партитуры.

И парень привёз важные новости. Литл Ричард согласился приехать в Лос-Анджелес на прослушивание – Брукс его нашёл в маленьком клубе в Мэйконе, договорился, дал стольник на дорогу, отель. Чак Берри в Сент-Луисе тоже согласился – он сейчас днём работает парикмахером, по вечерам играет с Джонни Джонсоном в трио в «Космополитен Клаб», деньги ему нужны, перспектива интересна. А вот Фэтс Домино в Новом Орлеане отказался – у него и так дела идут отлично, «Толстяк» сорок девятого года до сих пор приносит роялти, новый альбом на «Империале» в работе, переезжать в Калифорнию ему незачем. Но – и тут Брукс отыграл по полной – Фэтс согласился продать права на песню «Толстяк» за разумные деньги, в формате одноразового выкупа на запись и исполнение на сцене. Сделка практически закрыта, документы уже у Аарона. Так что у нашей будущей группы уже на руках лежали четыре композиции, готовые к разучиванию: «Rocket 88», «Juke», «Rock Around the Clock» (по нотам, выкупленным у Фридмана с Майерсом ещё в прошлом месяце), и «Толстяк».

Я сказал Бруксу собирать группу. Найти барабанщика обязательно, плюс басиста. Пока получалось пять участников, если согласятся Чак Берри и Литл Ричард. Это вместе с самим Бруксом, у которого был хороший баритон для солиста.

Как соберется группа – подпишем контракт с лейблом. Последний уже зарегистрирован и называется также, как и сам будущий бэнд – «Rock Roll Express». Лейбл первый в Америке, прицельно заточенный под новый стиль. Никаких джазовых остатков, никакой кантри-нагрузки. Чистый рок-н-ролл, как доктор прописал. Через год – мы будем диктовать чарты.

Брукс ушёл от меня, кажется, не касаясь пола ногами. Ему нужно было теперь найти репетиционную базу, ну и начать выдавать хиты. А в этом я не сомневался. Надо просто положить хорошую зарплату на старте Чаку и Литлу. У обоих семьи, их надо содержать. Деньги у меня были, инвестиции в рок-н-ролл казались верняком. Тут главное как пойдут бабки не перессориться с музыкантами. Они очевидно, захотят больше и это «больше» я им должен буду предложить. Хотя бы как процент от пластинок и концертов. Битьем молока от коровы не получишь. Только лаской.

И в тот момент, когда я предавался грезам о будущих миллионах, в дверь моего кабинета постучал Гвидо.

Заглянул.

– Босс. Приехал капо Рокко. С ювелиром семьи.