Текст книги "Ловелас. Том 4 (СИ)"

Автор книги: Илья Взоров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 13 страниц)

– Нет.

– Травмы черепа, операции, имплантанты? Черепные пластины, штифты…

– Нет.

– Принимаете какие-либо препараты?

– Нет.

Он буркнул что-то одобрительное и поднялся. Дальше пошёл стандартный осмотр – давление, пульс, лёгкие и сердце через холодный круглый раструб стетоскопа, температура термометром под мышку, осмотр зубов, осмотр горла шпателем, осмотр зрачков фонариком на батарейке. Татуировок у меня не оказалось, и я серьезно задумался сделать себе парочку. Но таких, чтобы в тюрьму можно с ними было сесть. Ага, по второму кругу.

Дальше – забор крови. Сестра завязала жгут, протёрла локоть тампоном, ввела иглу шприца – одноразовых ещё нет, очень надеюсь его хорошо прокипятить. Кровь в стеклянную пробирку, пробирка в штатив. Реакция Вассермана, я понял, на сифилис – стандартная процедура для всех новоприбывших.

– Свободны, – сказал врач, не глядя на меня. – Следующий этап – санпропускник. Если что-то болит – говорите сейчас, не ждите.

Ничего у меня не болело – кроме самолюбия, пустого желудка и ощущения общей нелепости происходящего. Я помотал головой и вышел.

Санпропускник представлял собой длинное помещение, разделённое надвое: в одной половине – широкая бетонная скамья и стойка с порошком и инструментом, в другой – общий душ из шести ржавых леек, торчащих из выложенной зелёной плиткой стены. Меня снова раздели догола – простыню сняли и бросили в корзину. Пожилой надзиратель-цирюльник, на голове которого, по иронии судьбы, не оставалось уже почти ничего, кроме редкого пуха над ушами, посадил меня на скамью, обернул шею простынкой не первой свежести и взялся за машинку.

– Под номер три. Это покороче, чем у вас сейчас, но не голо. Не шевелитесь.

Машинка зажужжала, и моя укладка посыпалась серыми клочками на пол. Я прикрыл глаза. С каждым проходом машинки голова становилась легче. Когда он закончил, я провёл ладонью по своему черепу – щетина в полсантиметра, ровно подрезанная вокруг ушей и на затылке. Голова, чёрт возьми, оказалась довольно правильной формы, я раньше как-то не присматривался. Утешение слабое, но в моём положении – единственное.

Дальше – обработка. Цирюльник отложил машинку, взял банку с белёсым порошком и большую пуховку.

– Закройте глаза. Дышите ртом, не носом.

Чем меня обсыпали – я могу только догадываться. По запаху – явно не тальк. Неужели ДДТ? Стандартное средство против вшей, блох и прочей сопровождающей задержанных живности. Канцерогенное, вызывает рак. Обсыпали обильно: голову, затылок, шею, под мышки, пах, между пальцами ног. Я задержал дыхание, как и было сказано, и постарался не думать о том, какой именно процент моих будущих гипотетических раковых клеток зародится в моём организме именно за эти девяносто секунд.

– В душ. Мыло вон там, в железном ящике. Пять минут, не больше.

Душ был общий, пустой – кроме меня в санпропускнике в этот час никого не было. Я встал под одну из леек, открыл вентиль. Сначала из ржавой розетки полилась холодная ржавая струя, потом – чуть теплее, потом – почти горячая. Я намылился весь, тщательно, чувствуя, как с волос смывается белый порошок и стекает по плечам белёсыми разводами. Потом стоял под струёй ещё минуты три, пока надзиратель не постучал ключами по двери: время вышло.

Полотенце – серое, жёсткое, с прямой надписью «LA COUNTY JAIL». Растёрся. Кожа после ДДТ слегка пощипывала, но это, видимо, было нормально для местного стандарта гигиены.

В раздевалке мне выдали комплект. Хендрикс называл, я расписывался. Трусы хлопковые, белые, две пары. Майка хлопковая, белая, две штуки. Носки хлопковые, серые, две пары. Брюки синие, прямого кроя, без ремня, на верёвочной шнуровке в поясе, одна пара. Куртка синяя, без воротника, на пуговицах, одна. На спине куртки – крупными белыми трафаретными буквами уже привычные «LA COUNTY JAIL», под надписью – мой номер, восемь-один-три-два-семь, тоже трафаретом. Тапки парусиновые, серые, на резиновой подошве. Постельный комплект: матрас набитый, скрученный в рулон. До кучи выдали простыню, наволочку, подушку, одеяло и полотенце. Плюс всякое мыльно-рыльное и кружки/миски. Да я богат!

После того, как я оделся, меня повели длинным коридором мимо нескольких глухих стальных дверей с табличками: «ПЕРВЫЙ КАРАНТИН», «ВТОРОЙ КАРАНТИН», «ИЗОЛЯТОР». У третьей двери, с табличкой «КАРАНТИН-3», напарник Хендрикса остановился, отомкнул засов, открыл дверь.

– Заходи, Миллер. Это твой новый дом на ближайшую неделю. Эротических журналов не обещаем, зато будет бесплатная кормежка от дяди Сэма.

ЗА-ШИ-БИСЬ!

Глава 3

 
…Весна опять пришла, и лучики тепла
Доверчиво глядят в моё окно…
Пропел я, разглядывая камеру.
…Опять защeмит грудь и в душу влезет грусть
По памяти пойдёт со мной…
 

Камера была одиночная, узкая, метра два с половиной в ширину и около трёх с половиной в длину. Слева у стены – металлическая койка, привинченная к полу, на ней голая железная сетка пружин, на сетке – лежать ещё ничего, я только что принёс. Справа у стены – раковина из эмалированного железа с одним краном, под раковиной – унитаз без сиденья, без перегородки, торчащий прямо в комнату. В дальней стене, под потолком, метрах в двух с половиной от пола – маленькое окошко, тридцать на пятьдесят сантиметров, забранное двумя слоями стальной сетки крест-накрест, через окно был виден ровный кусок калифорнийского декабрьского неба и угол дальнего здания. В двери – на уровне глаз – глазок и маленькая сдвижная заслонка для передачи еды. Ну и разумеется, «наскальная роспись» бывших обитателей. В основном разные ругательства.

Лампа под потолком – одна, в жестяной защитной решётке, с маленьким выключателем снаружи камеры, в коридоре. Свет голый, белый, ровный.

Я положил свой свёрток на пол у койки. Хендрикс задержался в дверях.

– Распорядок прочтёте на стене у двери. Подъём в шесть. Завтрак в семь. Прогулка для карантинных не положена – выходите только на медицинские процедуры и допросы. Плюс поездки в суд. Передачи через адвоката, через стойку приёма, по пятницам и понедельникам. Если плохо – стучите в дверь, постовой обходит каждый час. Свет гасится в десять. Вопросы?

– Когда мне разрешат позвонить?

– На следующей неделе. Сейчас Рождество, почта и связь – по сокращённому расписанию. Адвокат к вам приходить может в любой день, кроме воскресенья. Другие посетители по записи.

– Спасибо.

Он коротко кивнул, словно я поблагодарил его за прогноз погоды по радио, и вышел. Дверь захлопнулась с тяжёлым плоским звуком. Засов с той стороны лёг в пазы – щёлк. Шаги в коридоре стихли.

Я остался один.

Развернул матрац – серый, в синюю полоску, с рыхлой соломенной набивкой и продавленным посередине овалом, оставленным многими предыдущими телами. Постелил простыню. Натянул наволочку. Расправил одеяло. Поставил миску, кружку и ложку на узкую полочку над раковиной, рядом – щётку и порошок. Кусок мыла положил на бортик раковины. Оглядел свой мир.

Потом сел на койку – она просела под весом и тонко скрипнула, – упёрся локтями в колени и опустил подбородок на сложенные ладони. Пощупал ладонью бритую за полсантиметра голову. Ощущение незнакомое, ребяческое, вспомнился пионерский лагерь под Звенигородом и первая моя стрижка машинкой в восемь лет, после которой я неделю отказывался смотреться в зеркало.

В коридоре где-то далеко звякнули ключи. Прошли двое – судя по шагам, надзиратели на обходе. Затихли. Снова тишина. За окном начинало темнеть – ранний калифорнийский зимний вечер, около пяти часов. Через сетку было видно, как небо медленно наливается жёлто-серым, тем особенным закатным цветом, какой бывает только в больших городах с большим смогом. Двадцать пятого декабря, в пять часов вечера я сидел на железной койке в трафаретной синей робе с номером восемь-один-три-два-семь на спине, со свежестриженной головой, в парусиновых тапках на босу ногу, и ждал ужина. Ну и напевал Круга:

 
…Владимирский централ, ветер северный
Этапом из Твери, зла немеренно
Лежит на сердце тяжкий груз…
 

Снаружи, в коридоре, кто-то тоже начал насвистывать мотив. Я прислушался. Это было «Белое Рождество» Бинга Кросби, любимая песня всей Америки на этой неделе, во всех радиоприёмниках от Бостона до Сан-Диего. Свистел, видимо, надзиратель. Свистел плохо, фальшивил.

Я лёг на спину, закинул руки за голову, закрыл глаза. Но сон не шел. Лежал я долго. Сколько именно – определить было трудно, потому что часов на стене камеры не было, а часы наручные мне отобрали ещё накануне в Голливуде. Ориентироваться приходилось по свету в окне: жёлто-серый закат за стальной сеткой постепенно остыл до сине-серого, потом до густо-фиолетового, потом окно стало просто чёрным квадратом, чуть отражавшим лампочку под потолком моей камеры. Видимо, уже больше шести.

И вот пока я валялся, я понял одну неприятную вещь. И понял её не от особой проницательности, а просто потому, что у меня внутри головы за этот час прокрутилось примерно одно и то же по кругу раз восемь. Я по очереди успел повспоминать, что успел наговорить Эстер, да что она могла видеть на рождественской вечеринке… Потом мысли перескочили на Хью, где она так прокололся в Техасе, что мы получили уголовку за порнографию. Ровно по тому же маршруту все ходило.

Это и было оно. То, что в любой нормальной литературе про тюрьму называется одним кратким непечатным словом, а если печатно – «загон». Главная беда заключённого, как я понял за этот час с поразительной ясностью, не охрана, не нары, не похлёбка и даже не неопределённость срока. Главная беда заключённого – это собственная голова, у которой в условиях резкого ограничения внешних стимулов остаётся ровно одна функция: пережёвывать одни и те же мысли по одному и тому же маршруту до состояния, в котором мысли превращаются в кашу, а человек – в овоща. Через неделю такого пережёвывания у нормального успешного мужика начинает дёргаться веко. Через две – он перестаёт следить за бородой. Через месяц – теряет интерес к свежим газетам, которые приносит адвокат. Через три месяца его в общем блоке уже бьют не за грубость, а за то, что он стал общим раздражителем. Потом у него настоящая тюремная депрессия, через год – настоящая тюремная неврастения, и ровно отсюда растут все эти молчуны с пустыми глазами, которых я видел в любом фильме про любую тюрьму, от «Шоушенка» до «Папильона».

Лекарство было одно и хорошо мне знакомое – «загрузить голову». Чем угодно, лишь бы был фокус, цель и видимый прогресс. Учить язык. Решать математические задачи. Писать мемуары. Делать ремонт в воображаемой квартире. Собирать воображаемый бизнес-план. У дельных, не сломавшихся зэков, насколько я помнил литературу вопроса, всегда есть какое-то занятие – кто шахматные этюды решает по памяти, кто Достоевского переписывает в тетрадку, кто нелегально ведёт картотеку всего тюремного блока.

Я сел на койке. Свесил ноги в парусиновых тапках на бетонный пол. Провёл ладонью по своей подстриженной под номер три голове – от затылка ко лбу – и заставил себя думать о делах. Что у меня есть такого, над чем можно трудиться в тюряге? Журнал? Мимо. Тут нужны планерки, черновики материалов, фотографий… Физическое развитие? Я встал с нар, поотжимался, поприседал. Потом поделал пресс.

Ну такое… На полчаса, если без напряга и на час, если упахиваться. А где брать белки для мышц? Вряд ли тут будет кормежка для будущих культуристов. Дела, к счастью, все-таки нашлись!

Новые доски для сёрфинга Сола! Мастерская во Фриско с двумя цехами и полдюжиной работников, которые уже начали выдавать на гору инновационный товар. К концу декабря, благодаря рекламе в «Ловеласе» мы получили около четыреста семьдесят с чем-то заказов.

Под начало сезона товарный запас можно было добить до тысячи штук, а то до полуторы. Вопрос был в одном: будут ли заказывать дальше или это разовый всплеск от рекламы.

Моду делает кино.И вот тут, лёжа в карантинной камере номер три, я наконец вспомнил, что сам же себе пообещал: сделать сценарий «На гребне волны». А потом предложить его Майеру. Не на продажу, а как продюсерский проект. Тот дает площадку для съемок, актеров, всю инфраструктуру. Я же вкладываю скрипт и деньги. Честная сделка, доли можно легко распилить пополам. Так… Что я помню? А помню я немало. Фильм 90-х, с Киану Ривзом в роли молодого агента ФБР Джонни Юты и Патриком Суэйзи в роли философа-сёрфера Бодхи. Один из тех редких американских боевиков, которые умудрились продать миру не просто погоню, перестрелку и любовную линию, а целое мироощущение, целую субкультуру: волну как метафизику, риск как религию, сёрфинг как способ быть свободным в мире, где свободы не осталось.

Я несколько раз смотрел этот фильм и каждый раз заканчивал с одним и тем же тяжёлым желанием бросить всё к чёрту, поехать на Бали и встать на доску, как адреналиновые наркоманы в Калифорнии. Не поехал, конечно. Если адаптировать сценарий – это будет сенсация. Сёрфинг как образ жизни ещё не вошёл в массовую культуру, бум начнётся ещё позже. Если выпустить «На гребне волны» в пятьдесят четвёртом мы наши доски сделаем культовыми. Можно даже дать сцену, как серферы объясняют Юте разницу между старыми досками и новыми.

Я встал. Подошёл к двери. Постучал костяшками по железу. Через минуту в маленьком окошке на двери щёлкнула задвижка, и в прорезь заглянуло сонное лицо надзирателя – не Хендрикса, кого-то другого, помоложе, с веснушками вдоль переносицы.

– Что нужно?

– Бумага. И что-нибудь, чем можно писать. Карандаш, ручка – что есть.

Веснушчатый посмотрел на меня с тем выражением, какое у молодых надзирателей появляется впервые, когда кто-то из подопечных просит вместо одеяла или сигарет – бумагу.

– Подследственным разрешено. Для жалоб?

– Не на вас. На следствие

– Сейчас принесу.

Окошко закрылось. Я вернулся на койку, сел и стал ждать. Ждал минут десять. За это время в коридоре где-то справа мерно загремела железная тележка на колёсиках – звук плохо смазанной оси. Тележка приближалась. Останавливалась у каждой двери. Опять приближалась. Останавливалась у моей. Окошко-кормушка в нижней половине двери откинулось внутрь камеры на петлях. В образовавшуюся щель сначала просунули алюминиевую миску, потом кружку. Я подставил руки. Миска была тёплая, кружка – горячая, обе пахли так, как должна пахнуть бесплатная еда в государственном учреждении: смутно, безлико, без признаков радости. Кормушка захлопнулась. Тележка покатилась дальше.

Я поставил миску на узкую полку над раковиной и осмотрел рождественский ужин в окружной тюрьме Лос-Анджелес. В миске лежала горка варёной фасоли, политая жидким коричневым соусом неопределённого происхождения, с двумя вкраплениями, в которых я с некоторой натяжкой опознал кусочки сосиски – плотной, серо-розовой, явно сваренной не сегодня и не вчера. Поверх фасоли – два куска варёной картофелины. Сбоку – ломоть серого хлеба, толщиной в палец. В кружке – кофе, если это можно было назвать кофе: коричневая вода с цикорием, ячменём и щепотью настоящих кофейных зерен в пропорции, которую я бы назвал ритуальной. Без сахара. Без молока.

На отдельной маленькой бумажке – это было неожиданно – лежали два кусочка сухого песочного печенья и очень маленький, размером с леденец, шарик чего-то красно-белого, в котором я с грустью узнал американскую рождественскую конфету – peppermint candy, мятный леденец-крючок в миниатюре. Всё-таки Рождество, подумал я. Даже здесь – отметили. Как говорится, Merry Christmas!

Я сел на пол перед койкой, поставил миску на табуретку, которой не было – поставил прямо на пол, – и стал есть. Сосиска была старая, резиновая, фасоль переварена, картошка – без соли, кофе – мутный, хлеб – чёрствый. Пьеса была понятна, актёры играли свои роли честно. Печенье оказалось приятным сюрпризом – сухое, но с ванилью; мятный леденец я положил на полку, к зубному порошку, на чёрный день. Через десять минут я доел всё до последней крошки фасоли, потому что главный мой инстинкт по части еды, выработанный ещё в 90-е моей матерью, гласил: что положили – то съедай, не выбирай. Возможно, это инстинкт ещё пригодится мне в Техасе, если до Техаса меня всё-таки довезут. Кофе оставил на потом, к работе.

Когда я доедал последний кусок хлеба, кормушка снова откинулась. В щель просунулась рука с двумя предметами: толстой стопкой серо-жёлтых разлинованных листов, обрезанных под формат меньше стандартного, и простой химическим карандашом – длиннее, чем тот, что выдавали при приёмке, новый, заточенный с одного конца.

– Двадцать листов, – сказал голос веснушчатого надзирателя. – Карандаш один, на возврат. Будет нужна бумага ещё – стучи.

– Спасибо.

Кормушка захлопнулась. Я подобрал стопку, повертел карандаш в руках. Графит мягкий, химический – даёт фиолетовый след, если послюнить. На бумаге – странный, въедливый, сразу проступает. Ладно, имеем то, что имеем. Пододвинул миску в сторону, сел на койку, спиной к стене, под лампу, разложил бумагу на колене, повёрнутом плашмя для опоры. На первом листе вверху, чётко и ровно, написал: «НА ГРЕБНЕ ВОЛНЫ». Под заголовком, поменьше: Сценарий фильма. Кристофер Миллер, декабрь 1952 г.

И начал писать.

Глава 4

За вечер я успел написать почти все – как в отделение ФБР по Южной Калифорнии прибывает молодой агент-новичок – Джонни Юта, бывший университетский футболист. Назначен в отдел ограблений банков. Его наставник – старый агент Фишер (я банально не вспомнил имя из фильма, поставил своего старого знакомца): циничный, толстый, опытный, устал от системы, но любит дело. Фишер вводит Юту в курс: уже два года в Лос-Анджелесе действует банда, грабящая банки. Наскакивают быстро, в сейфы не лезут, только кассы. Все чисто, без жертв. Маски – резиновые, в виде бывших президентов. В фильме были Никсон и прочие Рейганы.

Тут пришлось вспоминать фамилии старых президентов – Гувер, Вильсон, Рузвельт и так далее. Четверо. В прессе и среди агентов – кличка «Бывшие президенты». Фишер уверен, что банда – сёрферы. Черт… Тут у меня случился первый затык. Сёрферов то он определил по специфическому загару на теле – это было видно по камерам наблюдения. Но сейчас никаких камер в банках в помине нет. Так… ладно, пусть это будет какой-то опытный свидетель из криминалистов. Двигаемся дальше. Очень плохой главный начальник, допустим… Стоун делает гадости, но Фишер все-таки пробивает тему, направляет Юту на пляж – внедряться и учиться.

У того разумеется, ничего не получается, с доски он падает, да еще мешает какому-то мускулистому серфингисту. Который пытается его проучить с дружками. Первая драка. Появление Бодхи. Который вступается за героя, помогает ему отбиться, но советует больше тут не появляться.Потом идет знакомство с Тайлер. Ее, разумеется, будет играть Мэрилин. Юта приходит на пляж – возможно, Малибу или Хантингтон-Бич, – без доски, без знаний. На воде он опять едва не тонет. Вытаскивает его местная сёрфершa, девушка лет двадцати четырёх, короткая стрижка, мальчишеские повадки. Ага, первый вызов общественной морали. Помимо откровенного бикини Монро, который обязательно должен быть в кадре.

Тайлер принимает Юту за «городского чудака», но соглашается научить его сёрфингу за плату. Объясняет различие новых и старых досок. Продакт-плейсмент – наше все. На втором уроке зарождается симпатия. На третьем – она привозит его в свою компанию.Вторая встреча с Бодхи. А вот тут у изначальных сценаристов был провал. Они не дали ему внятную подружку! И здесь просится такая вся из себя отрицательная, которая ходит с ними на гоп-стоп в мужской одежде и маске. Но красивая! Ее потом убьем в финале. Как раз будет роль для Мэй.

Компания Тайлер собирается у костра на пляже после заката, Бодхи проповедует: волна – это пробуждение, риск – единственная подлинная свобода, цивилизация задушила человека, только океан возвращает. Бла-бла-бла… Американскому народу зайдет новая философия, ну сколько можно гоняться за пендоской мечтой в виде бабок? Юта впервые в жизни слышит такие слова, и они на него тоже действуют. Тайлер с Бодхи – когда-то были вместе. Ревность Юты – точка напряжения.Что там дальше было? Ночной сёрфинг при луне; философский диалог Бодхи и Юты у костра о том, что закон – это страх, а вода – это правда; Юта учится, врастает в среду; начинает реально хорошо стоять на доске. Любовная сцена с Тайлер на пляже при костре.

Потом изначальные сценаристы бросили ложный след. С серфингистами-нацистами. Которые еще и наркотиками торгуют. Там была замечательная сцена с газонокосилкой. Берем.

Финал я вспомнил легко. Неудачное ограбление с засадой, пешая погоня-паркур, Бодхи раскрывает Юту. Он шантажирует его, похитив Тайлер, и заставляет прыгнуть с самолета первый раз с парашютом. Предположим связанную Монро будет охранять Мэй с пистолетом. Две блондинки. Драка между ними. Красиво? Однозначно, как любил говорить один политический персонаж в будущем.

Ну и самая концовка. Банда Бодхи идет на дело, которое идет не по плану. Проливается кровь, один из членов банды гибнет. Юта оказывается заложником и свидетелем краха их «чистой» философии. Схватка в аэропорту. Фишер погибает в перестрелке, Бодхи удается бежать на самолете. Юта совершает безумный прыжок без парашюта, чтобы перехватить Бодхи в воздухе. Не получается.

Ну и куда без вишенки на торте. Юта находит Бодхи в Австралии во время «50-летнего шторма». Бодхи ждал этой волны всю жизнь. Гибель Бодхи, девушки плачут в финале. Надо будет только правильного актера-красавчика подобрать. Кто сейчас в моде помимо Брандо? Пол Ньюман и Джеймс Дин на роль Бодхи? Надо думать. Как следует поработав, исписав три листа, я мгновенно отрубился.

Спал без сновидений и проснулся вполне себе бодрячком. Даже хватило сил на зарядку перед завтраком. Который оказался вполне себе ничего, не ужин. Каша на молоке, бутерброд с маслом. Чай. А потом за мной пришли. И повезли в суд на слушания.

* * *

Дворец правосудия возникла впереди как массивная белая глыба на углу Темпл и Бродвея – здание тысяча девятьсот двадцать пятого года постройки, в стиле боз-ар, с тяжёлыми гранитными колоннами по фасаду, с огромным куполом наверху, в котором располагались окружные суды, и с аккуратной бронзовой надписью «ДВОРЕЦ ПРАВОСУДИЯ» над парадным входом. Меня провели не через парадный вход, а через служебный, со стороны переулка.

Зал был маленький, одно из помещений для дежурных слушаний – в обычное время здесь, видимо, рассматривали мелочёвку: пьянство, нарушение правил парковки, бытовые драки. Деревянные панели по стенам, тяжёлый стол судьи на возвышении, две стойки для сторон, скамья для подсудимого, флаг США у стены и портрет президента Трумэна. Не успели поменять на Айка?.

Сосредоточившись на внешнем антураже, я сначала не обратил внимание на посетителей. Благо они все сидели ко мне спиной. И тут я узнал сразу несколько затылков.

Справа от прохода сидели мои сотрудники – Китти, в черной шляпке, с красными пятнами волнения на щеках; Полли в строгом сливовом костюме, с непроницаемым лицом и одной жемчужной нитью на шее – она первая заметила меня, едва заметно подмигнула. Спереди от них находились «зайки» – Камилла, Шерон, рыжие близняшки Шерил и Сьюзен, все четверо в закрытых пастельных платьях и шляпках с короткими вуалями. Явно их проинструктировали, как нужно выглядеть в суде. А скорее всего еще и денег дали на магазины.

Ларри в роговых очках и синем свитере с воротником-стойкой, сидел спавра от «заек». Вместе… ого! С Рейчел. Потом шли Фрэнк Синклер, журналисты издательства. Берни был без фотоаппарата, зато вместе с Долли. Которая держала планшет с большим листом бумаги. Зачем? Точно, фотографировать в суде нельзя, зато можно рисовать. И Эстер! В синем платье, тоже с шляпкой. В руках блокнот, явно готовится стенографировать. Я подмигнул девушке, поднял вверх руки.

Увидев меня, народ заволновался:

– Кит, мы с тобой! – звонко крикнула Шерил.

– Свободу прессе! – громкий голос с «журналистского» ряда

Китти привстала, прижала руки к лицу. Полли встала рядом. Да… выгляжу я не очень в этой тюремной робе.

Увы, слева от прохода находилась совсем другая группа. Там сидела Америка пятидесятых в её пуританском изводе. Передний ряд – четверо в чёрных пасторских воротничках, какие-нибудь баптисты или методисты. Был и священник просто в сутане. Скорее всего католик. У троих на коленях Библии, у четвёртого папка с золотым тиснением «ЛИГА НРАВСТВЕННОСТИ. ГРАФСТВО ЛОС-АНДЖЕЛЕС». За ними – женщины в темных платьях с белыми воротничками и тяжёлыми распятиями на цепочках, чётки в пальцах, рты сжаты в линию. Мужчины помоложе в одинаковых тёмных пиджаках и одинаковых галстуках-бабочках – пикетчики Лиги, я их физиономии уже видел у нашего офиса.

Мы поравнялись. И вот тут они тоже не выдержали.

– Покайся! Покайся прилюдно, грешник! – старуха с распятием.

– Прочь порнографа из Калифорнии! – рявкнул один из священников. – Прочь!

– Свобода! Свобода! – это уже справа

– Сатана из Голливуда! – слева.

– Кит, не молчи! – это Полли, спокойно, но её голос разнёсся над залом так, что я понял, как она когда-то управляла борделями.

– Содом! Содом!

В этот момент со стороны судейского стола по дереву ударил молоток. Не один раз. Два, три, четыре подряд, тяжело, без попытки изобразить терпение.

– Тишина в зале! – Голос судьи раздался над общим гулом, низкий, очень злой – ТИШИНА В ЗАЛЕ! Я предупреждаю всех присутствующих. Каждого. Если я снова услышу хоть один выкрик – хоть один, дамы и господа, не имеет значения, в защиту обвиняемого или в его осуждение, – я прикажу приставам очистить зал полностью. Никаких журналистов, никаких сторонников, никаких представителей общественных организаций!

Крики и проклятия тут же смолкли, приставы подвели меня к адвокатскому столу, там уже стоял Аарон. В безупречном тёмном костюме, модном красном галстуке. С меня сняли наручники, мы пожали руки, я уселся и начал разглядывать судью. И сразу понял, что разговаривать с этим человеком будет затруднительно: лет шестидесяти пяти, лысый, в чёрной мантии, с лицом которое выражало в данный момент одну ясную мысль – «какого чёрта меня выдернули из дома в утро двадцать шестого декабря, когда у должен быть на рождественских каникулах дома с внуками».

– Достопочтенный Эдмунд Ларкин, Высший суд штата Калифорния, графство Лос-Анджелес, – объявил судебный пристав. – Дело номер сто тридцать шесть, штат Техас против Кристофера Миллера, процедура экстрадиции.

Прескотт сидела за столом обвинения – в другом костюме, на сей раз тёмно-синем, с теми же жемчужными серёжками. Видимо, у неё тоже было испорчено Рождество, и видимо, она сюда тоже приехала из своего стерильного семейного ужина по специальному вызову.

Вдруг сзади хлопнула дверь.

Все головы – синхронно, как стая голубей при выстреле – повернулись к назад.

Я повернулся тоже.

В дверях стояла Мэрилин.

В кремовом костюме – узкий розовый жакет, юбка-карандаш, маленькая шляпка-таблетка с короткой вуалью, белые перчатки до локтя. Волосы – платина, уложенная в крупные мягкие волны, и в них, в этих волнах, в этой комнате с её затёртыми панелями и запахом старого лака для дерева, отражался свет высоких зарешёченных окон так, будто Монро сама его с собой принесла и подсветка ей не нужна.

Зал задержал дыхание. Натурально. Слышно стало, как у пристава тикают часы.

Это, доложу я вам, было совсем не то, что Мэрилин на крыше «Ловеласа» в розовом, навеселе, со смазанной помадой. Это была другая Мэрилин – собранная, элегантная, утренняя, со скромно сдвинутыми коленями и застёгнутым на все пуговицы жакетом. Голливудская звезда в режиме «явилась поддержать друга». И от этого режима всему мужскому составу зала немедленно сделалось как-то… тесновато в воротничках.

Она сняла белую перчатку с одной руки. Огляделась. С тем особым лёгким, чуть растерянным выражением лица, которое у неё включалось ровно в тех случаях, когда нужно было получить что-то от мужчин, – и которое, я уже знал, было отрепетировано ею до микронной точности.

– Ой, – сказала она виновато. – Я опоздала?

Я перевёл взгляд на судью.

И стал свидетелем превращения, ради которого, кажется, можно было поставить отдельный спектакль на Бродвее.

Чугунный Ларкин – тот самый, что десять секунд назад грозил карами небесными – медленно опустил молоток. Брови взлетели. Углы губ поползли вверх – против воли, против всей его судейской выправки.

– Мисс… Монро? – Голос у него прозвучал на тон выше обычного. Кашлянул. – Мисс Монро, добро пожаловать. Нет-нет, что вы, какое опоздание. Мы только-только начали. Прошу вас, проходите.

Зал перевёл взгляд с Мэрилин обратно на судью. Зал уже понял, что сейчас будет.

– Бейлиф! – Ларкин повернулся к приставу. – Голубчик, у нас, кажется, в первом ряду есть свободные места?

– Так точно, ваша честь, – пристав вытянулся. – Есть местечко с краю, ваша честь.

– Прекрасно. Проводите мисс Монро.

Мэрилин послала мне быстрый воздушный поцелуй, села на свое место.

Судья Ларкин с трудом отведя взгляд, выслушал представление сторон. Прескотт долго и муторно, с мелкими деталями изложила обстоятельства: ордер штата Техас, основания задержания, отсутствие права штата убежища определять меру пресечения по существу обвинения, ходатайство о содержании задержанного в окружной тюрьме графства Лос-Анджелес до завершения процедуры экстрадиции. Аарон встал и так же выдал позицию защиты: возражение против экстрадиции, готовящаяся апелляция в порядке habeas corpus, ходатайство о назначении залога в Калифорнии до рассмотрения апелляции.

Ларкин посмотрел на Аарона так, как посмотрел бы дед на внука, спросившего после долгого ужина, можно ли отщипнуть ещё кусочек индейки.

– Мистер Штейн. Я ценю ваш профессионализм и ваше понимание законодательства, но вы прекрасно осведомлены, что в делах экстрадиции суд штата убежища не имеет полномочий назначать залог в порядке, противоречащем интересам запрашивающей юрисдикции. Доводы окружного прокурора по этому вопросу исчерпывающи. Ходатайство о залоге отклоняется.

Баам. Удар молотка.

– Мистер Кристофер Миллер, до подписания губернатором штата Калифорнии ордера о выдаче либо до решения настоящего суда по апелляции habeas corpus, надлежит содержать под стражей в окружной тюрьме графства Лос-Анджелес. Вопросы по залогу подлежат рассмотрению судом штата Техас по прибытии задержанного в его юрисдикцию. Это всё, господа. Объявляю заседание закрытым. С Рождеством.

Молоток сухо ударил по дереву еще раз. Ларкин встал и стремительно, удалился в двери за своим столом – видимо, скорее обратно к внукам. Вот и все слушание. Я скрипнул зубами.

Прескотт собрала бумаги и впервые за всё время разрешила себе беглый, на полсекунды, взгляд сначала на Монро, потом в мою сторону. В этом взгляде, на сей раз, мелькнуло уже не любопытство энтомолога. Что-то другое. Я не успел расшифровать.