Текст книги "Ловелас. Том 4 (СИ)"

Автор книги: Илья Взоров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц)

– Мама…

– «Какая польза человеку, если он приобретёт весь мир, а душе своей повредит?» Евангелие от Марка, восемь, тридцать шесть.

– Хватит!

– А я хочу, чтобы ты послушал. Кит, я хочу, чтобы ты послушал. Я ехала два дня. Я не для того ехала, чтобы я тут молчать.

И тут она наклонилась к перегородке, и заговорила тоном уже совсем другим – деловым, торопливым, заговорщицким:

– Кит. Послушай меня. Я знаю, что нужно сделать.

– Что же? Дай догадаюсь? Покаяться?

– Почти. Я связалась с одним человеком. Порядочным и богобоязненным.

– И с кем же ты связалась?

– С твоим обвинителем. В Далласе. С мистером Бриско. Я нашла его телефон в справочнике, позвонила ему в среду. Очень любезный мужчина. Очень любезный. Он со мной разговаривал двадцать минут. Сказал, что если ты признаешь свою вину, напишешь чистосердечное признание, раскаешься, расскажешь о своих подельниках и дашь показания на них, – то судья пойдёт навстречу. Условный срок – он называется пробэйшен. Может быть, даже вообще без срока. Просто штраф. И всё. И всё, Кит. Ты выйдешь из тюрьмы в тот же день!

У меня перед глазами полыхнуло.

От ярости, от осознания, что мать меня чуть не сдала техасскому правосудию.

– Мама, ты понимаешь, что он тебя использовал?

– Что?

– Он. Тебя. Использовал. Прокурор штата в Далласе. Уже две недели пытается меня посадить. Я думаю, он уже понял, что мой адвокат его в калифорнийском суде разделывает его на части. И тут ему такой подарок! Ты сейчас, мама, его эмиссар!

Она смотрела на меня. И впервые за весь разговор её глаза остановились на мне. Надолго.

И я увидел, что – нет, не видит и не понимает. Не хочет понимать. Слишком далеко от её мира эта мысль. У неё в мире прокурор – это представитель закона, представитель закона – это от Бога, «нет власти не от Бога, всякая же существующая власть от Бога установлена».

– Кит, – сказала она тихо, – он же тебе хочет помочь.

– Он хочет мою голову, мама.

– Он сказал, что нужно покаяние.

Ага, и подписать чистуху.

– Господь – он защитит! Если ты раскаешься – Господь тебя защитит! «Признавайтесь друг пред другом в проступках и молитесь друг за друга, чтобы исцелиться», Иаков пять, шестнадцать!

– Мама, не цитируй мне сейчас Иакова, я тебя умоляю!

– Я буду цитировать! Я для того тебя и растила, чтобы ты это знал! Чтобы Слово Божие тебе было опорой, а не порнография!

Она уже почти кричала. За соседними столиками все нас внимательно слушали. Вот же дерьмо!

И тут я тоже сорвался.

– Мама. Послушай. Один раз. Послушай меня. У меня есть адвокат. Лучший адвокат в Лос-Анджелесе. У меня есть стратегия защиты, расписанная на четыре недели вперёд. У меня есть гражданское встречное дело в Далласе. У меня есть апелляция. Меня поддерживают голливудские актеры и режиссеры! Я ничего не подпишу! И не лезь, мама, в мою жизнь. И в судебные дела – тем более.

Я встал. У меня тряслись руки – впервые за всё время.

– Кит! Покайся!

– Поезжай домой, – я встал, пошел к двери.

Она смотрела на меня, прижав руки ко рту. Я повернулся к охраннику.

– Свидание окончено.

Глава 11

По дороге в камеру, я попросил трасти завернуть к таксофонам. Набрал Китти. Та была мне очень рада, сразу вывалила кучу офисных новостей, но ничего важного. Понимала, откуда звоню.

– Китти, в город приехала моя мать, миссис Миллер. Она остановилась в мотеле Три звезды. Возьми Гвидо и скатайся туда. Вручи ей чек на 7 тысяч долларов.

– Так много⁈

– У семьи плохо идут дела. Отец обанкротился.

– Ничего себе…

Я рассчитывал, что семи тысяч вполне хватит семье на приличный дом в Аризоне. А имея свое жилье – отец займется его обустройством, если не бросит пить, то хотя бы войдет в рамки. Что если мать не возьмет чек? Тогда это будет ее жизненный выбор, я умываю руки.

– На конверте сделай надпись.

– Какую?

– От Кристофера на дом.

Вот и посмотрим, возьмет ли «грязные деньги». Даже стало любопытно.

Потом я задумался, надо ли подключать Китти к выплатам за отсрочку с призывом. Уже январь, Пит ждет денег. Но поразмыслив, решил не вовлекать директора к подобным махинациям, мало ли чем все может закончиться… Пит подождет, пока я выйду из тюряги.

– Ладно, все сделаю. Как ты там?

Поболтав в Китти, я вернулся в камеру. И начал наворачивать круги и загоняться. Сразу столько новостей, причем, разных на меня обрушилось в этот день. Хэнк спал, похрапывая. Вот у кого совесть кристально чиста и нет проблем в жизни…

Даже если брать по нижней планке, триста штук – это натуральное состояние. На которое в эти годы в Лос-Анджелесе можно купить целый квартал в Беверли-Хиллз, или маленькую киностудию средней руки.

У меня в груди тихо застучало.

Я походил ещё минуту по камере. Хэнк наверху перевернулся на другой бок, причмокнул, продолжил похрапывать. У человека скоро суд по тяжким телесным, а он спит после обеда сном младенца.

Энергию надо было куда-то деть. Сначала я поотжимался до изнеможения. Не помогло. Сел за стол, снял чехол с «Ундервуда» – Джанко сдержал слово, машинку привезли на следующее же утро, действительно «Ундервуд», действительно подержанный, действительно с двумя запасными лентами и пачкой бумаги. Сейчас на валике была вставлена недоконченная страница «Терминатора», над которой я работал последние три вечера. Шло туго, начало и финал я еще помнил, но сцены в середине фильма уже не так отчетливо отпечатались в моем сознании. Да и были серьезные сомнение. Во-первых, получится ли сделать реквизит с роботами в студийных мастерских. Во-вторых, зайдет ли публике. Сейчас про компьютеры, а уже тем более про их опасность мало кто слышал. Тема совсем не актуальная, угроза Скайнета вряд ли проймет зрителя…

«Терминатор» я отложил. Вставил новую страницу. И, постучав пальцами по краю стола секунд десять, начал.

Заголовок: «Призрак».

Молодой банкир в Нью-Йорке, на пике карьеры, влюблён в очаровательную художницу-керамистку, живут вместе в лофте в Сохо. Дать, пару любовных и окололюбовных сцен – совместная лепка и проч. Однажды вечером возвращаются домой после концерта, на тёмной улице на них нападает грабитель, банкира застреливают в упор, художница в шоке. И вот – герой не уходит. Он остаётся между мирами – не призрак в простыне, а полноценное привидение, которое видит и слышит всё, но никто не видит и не слышит его. Постепенно выясняется: его убийство – не случайное ограбление, а заказ. Заказал его собственный лучший друг и партнёр по банку, который проворачивает грязную схему отмывания денег и которому герой случайно начал мешать, узнав о ней. И этот же друг теперь подкатывает к художнице – утешает, ухаживает, готовится жениться. Герою нужно её предупредить и спасти, но он бесплотен. Даем сцены в метро, прыжки между вагонами, застрявшие на земле призраки и проч. необычные повороты сюжета.

Он вот он находит единственного человека, который его слышит – чёрнокожую медиума-шарлатанку из Гарлема, которая всю жизнь дурила доверчивых клиенток. Она к своему ужасу, обнаруживает, что у неё дар по-настоящему. И через неё, через медиума, герой пытается достучаться до своей любимой. А по дороге – есть та знаменитая сцена, ради которой полстраны пойдёт в кинотеатры: вечером, у гончарного круга, художница лепит из мокрой глины, и герой-привидение садится сзади, обнимает её за плечи, кладёт свои бесплотные руки поверх её рук, и они лепят вместе. Длинная, тягучая, эротическая сцена без единого прямого касания. Под музыку. Главная роль – тоже для Мэрилин. Просто никого другого на роль красивой, нежной, чуть наивной художницы-блондинки с Манхэттена я в эти годы не вижу. На главного героя – Грегори Пек или, может быть, Уильям Холден, посмотрим. На медиума – Этель Уотерс, она в самом соку, недавно номинировалась на «Оскар», возьмёт с удовольствием. Будет ничем не хуже Вупи Голберг.

Я застучал по «Ундервуду». Машинка гремела на всю камеру, валик подпрыгивал, рычажки сцеплялись, лента шуршала.

Хэнк наверху перевернулся на спину. Заговорил во сне что-то по-английски про «увольнительную» и «два пива, пожалуйста». Я покосился – нет, не проснулся. Продолжает храпеть. Железный мужик, изумительный сокамерник. Я начинаю всерьёз думать, что когда я отсюда выйду, я его отмажу с тяжкими телесными, возьму в личную охрану. Не за каратэ – каратэ это побочный бонус. А за вот эту его способность спать сном младенца под грохот пишущей машинки в полуметре от уха. Такой человек, на которого можно ничего не оглядываться. Это в моём положении – на вес золота.

Или на вес тёмного перстня с большим камнем, скажем так.

Я застучал быстрее.

 * * *

Хендрикс пришёл в семь утра – раньше обычной побудки, ещё до счёта по головам.

– Миллер, собирайся с вещами. У тебя сегодня суд по апелляции – охранник подмигнул мне – Если решение в твою пользу – выйдешь свободным человеком прямо из зала. Если против – там же тебя заберут техасские маршалы. В любом случае сюда ты не вернёшься.

Началась предотъездная суета. Раздать ненужные вещи, вернуть книжки в тюремную библиотеку.

С Олсоном обнялись по-мужски; я сказал ему ровно одно: «Хэнк. Ты мне пришёлся мне по душе. Жди хороших вестей, не дёргайся» Он посмотрел на меня тем своим спокойным взглядом, опустил глаза и буркнул что-то про «спасибо, Кит», явно смущённый. У Джанко в его камере я пробыл ровно три минуты – накатил шот виски, поблагодарил за гостеприимство, пообещал не забывать и прислать еще журналов, когда выйдут следующие номера. Капо в свою очередь пообещал, что он тоже меня не забудет.

К восьми я уже стоял внизу, у служебного подъезда Hall of Justice, в синей робе с номером, в наручниках, со «свертком» под мышкой. Меня и ещё одного парня – крупного, неопрятного, со свежим багровым кровоподтёком под левым глазом – посадили в задний отсек тёмно-зелёного «фургона округа», шерифский «Студебеккер» с зарешёченным окошком. Внутри пахло прокисшей блевотиной и бензином.

Но были и плюсы.

На приборной панели у водителя играло радио. Громко – у них тут так принято, не для нас, для себя; нам перепадало с переднего сиденья через перегородку из стальной сетки.

Бодрый ведущий зачитывал утренний выпуск радио «KFI».

Главным сюжетом шла вчерашняя инаугурация генерала Эйзенхауэра, тридцать четвёртого президента Соединённых Штатов. Длинные перечисления – присягу принял на капитолийских ступенях, такой-то холод стоял в Вашингтоне, такой-то парад прошёл по Пенсильвания-авеню, госсекретарь Даллес, министр обороны Уилсон из «Дженерал Моторс», вице-президент Никсон от Калифорнии (последнее ведущий упомнянул с местной калифорнийской гордостью). Тринадцатое января пятьдесят третьего года. Ровно три недели, как я в окружной. Ровно три недели – и за это время сменилась эпоха в Белом доме, демократы съехали, республиканцы заехали, война в Корее идёт к перемирию, Айк со своим ястребиным взглядом и фермерским «just folks» – приветливый, спокойный, надёжный, понятный американцам.

Сосед мой тем временем заёрзал.

– Слышь, – сказал он мне. – Ты чё, тоже на суд?

– На суд.

– А за что?

– За журнал.

– Это как?

– Под цензуру попал.

Я решил перевести разговор во избежание, спросил:

– А ты сам? За что присел?

Парень шумно сморкнулся на пол, стал рассказывать.

История у него была примитивная до невозможности. Звали его Эрл, работал он на разгрузке у складов в Сан-Педро. Зарабатывал нормально, не жалуется. Месяц назад в баре «У Микки» в Лонг-Бич случилась небольшая, как он выразился, «накладочка». Один негр зашёл, заказал виски, сел у стойки. Эрл подошёл и сказал негру, что бар не для черномазых. Чернокожий подковано ответил что-то про Верховный суд и про четырнадцатую поправку. Эрл, по его собственным словам, сначала «вежливо объяснил». Потом «менее вежливо объяснил». Потом «вышли поговорить». Поговорили. Эрла оттащили от тела минут через пятнадцать. Негр в итоге умер в больнице на третий день, не приходя в сознание. Эрла взяли по непредумышленному с отягчающими. Да, он собственно и не скрывался – после драки вернулся обратно в бар наливаться виски.

Эрл рассказывал это с тем особым ровным негодованием, которое можно было бы даже признать искренним.

– Ну вот объясни мне, – обратился он ко мне с туповатым недоумением, – за что меня судить-то? За эту обезьяну? Раньше у нас в Алабаме такого судом Линча просто на дерево бы за ноги и снизу костерчик. Или связать, шину надеть и поджечь. И правильно делали, и порядок был. А сейчас – суд по непредумышленному, грозит до десяти, прокурор скотина, даже не торгуется. Где справедливость, скажи?

Я отвернулся к решётке. Мне совсем не хотелось с ним разговаривать. От него пахло луком и старым потом, у него под щетиной висели слюни, и я физически чувствовал, как у меня внутри нарастает тошнота.

– Не знаю, Эрл, – сказал я ровно. – Я в этом, видишь ли, плохо разбираюсь.

– Эх. И ты туда же. Все молодые сейчас такие. С университетом, с понятиями, со «справедливостью». А поживите, ребята, поживите, рядом с гетто, где эти упыри каждый день идут на гоп-стоп…

Он откинулся на стенку фургона, демонстративно обиделся, замолчал. Я с облегчением вернулся к радио.

А там как раз шёл переход от внутренних новостей к мировым.

– А теперь – международные новости. В Советском Союзе разворачивается громкое политическое дело, – бодро объявил ведущий. – Согласно сообщению московских газет, советские органы государственной безопасности арестовали группу видных кремлёвских врачей по обвинению в подготовке убийств партийных и государственных деятелей, а также в шпионаже в пользу иностранных разведок. Среди арестованных – личные врачи советского лидера Иосифа Сталина и других членов Политбюро. По неподтверждённым сведениям, поступающим из источников в Восточной Европе, в Москве разворачивается широкая общественная кампания, имеющая отчётливо антисемитский характер. По слухам, готовится массовая высылка лиц еврейского происхождения в восточные районы Советского Союза – в Сибирь и Среднюю Азию. О подоплёке этой истории мы попросили рассказать по телефону нашего эксперта, профессора кафедры советологии Стэнфордского университета доктора Александра Локхарта. Профессор, вы слышите меня?

– Слышу, Боб, – откликнулся в эфире надтреснутый интеллигентский голос со старосветским британским произношением.

– Что происходит, профессор? Это нападение на евреев – это новая массовая чистка по образцу тридцать седьмого года?

– Боб, картина, на мой взгляд, сложнее простой антисемитской вспышки. То, что мы видим сейчас в Москве, – это, прежде всего, отражение острой подковёрной борьбы группировок внутри окружения стареющего Сталина. Ему уже, я напомню нашим слушателям, семьдесят три года. Здоровье его, по разрозненным донесениям, ухудшается. Его ближайшее окружение – Берия, Маленков, Хрущёв, Молотов, Микоян, Каганович – разбито на конкурирующие фракции, каждая из которых хочет захватить власть. «Дело врачей» – это, думаю, инструмент в их борьбе. Возможный сценарий – попытка дискредитировать определённых членов Политбюро через их связь с арестованными медиками. Главная мишень здесь, скорее всего, не евреи как таковые, а влиятельная группировка в МГБ, ассоциируемая с фигурой Берии.

– А насколько реальна угроза массовой высылки?

– Угроза реальна. У Сталина есть прецеденты – депортации крымских татар, чеченцев, ингушей, поволжских немцев в годы войны. Технически система готова. Морально советский еврейский интеллигентский класс – а это, не забудем, значительная часть советской культурной и научной элиты – сейчас в состоянии массового страха. Но я бы не торопился. Происходящее сейчас в Москве – это, на мой взгляд, последняя крупная попытка Сталина перестроить под себя расклад сил. Если она удастся, мы увидим новые «московские процессы» масштаба тридцать седьмого. Если не удастся – а вероятность этого, при его здоровье, нельзя списывать, – она может рухнуть в одночасье вместе с её главным двигателем.

– Спасибо. С нами был профессор Локхарт, Стэнфордский университет.

Я закрыл глаза.

Не удастся, профессор. Не удастся. В ночь с двадцать восьмого февраля на первое марта – Сталин на даче в Кунцеве, инсульт, охрана с врачами тянет до полудня. Он лежит без сознания, никто не решается войти. Пятое марта вечер – уже труп. Через несколько недель «дело врачей» прекратят по личному распоряжению Берии. А ещё через три месяца Лаврентия самого не станет – его арестуют свои же и почти сразу расстреляют. «Берия, Берия, вышел из доверия. А товарищ Маленков – надавал ему пинков».

А потом в шестьдесят первом году Хрущёв вынесет тело Сталина из Мавзолея на Красной площади.

Сорок семь дней. Сорок семь дней оставалось жить Сталину.

Фургон притормозил, повернул и мы заехали во внутренний двор суда.

Глава 12

Комната ожидания для подсудимых в подвале Hall of Justice не изменилась – узкая, без окон, с зелёными стенами и привинченной к полу длинной скамьёй и таким же длинным столом. Меня посадили туда одного, Эрла увели в соседнюю – у него было своё слушание, в другом зале. Через двадцать минут открылась дверь, и пристав пропустил Аарона с сумкой в руке.

С ним был ещё один человек.

Это был мужчина лет под семьдесят. Высокий – даже выше Аарона, выше меня. Широкоплечий, с тяжёлой осанкой бывшего боксёра-любителя. Седые волосы, зачёсанные назад с пробором, густые до сих пор, без проплешин. Загорелое, обветренное лицо – видно, что человек либо много ходит под парусом, либо много играет в гольф, либо и то, и другое. Глубокие складки от носа к углам рта. Тёмно-серый костюм английского пошива, тройка, на жилете – старомодная золотая цепочка от часов в правый кармашек. На мизинце – стильный перстень-печатка с тонко выгравированным щитом и мечом. Очки в тонкой оправе, которые он снял, едва вошёл, и теперь крутил в пальцах.

– Кристофер, – Аарон поспешил представить мужчину. – Знакомься. Уильям Смут, адвокат. Основатель и старший партнёр «Смут и партнеры».

Я встал. Протянул руку. Он подал свою – сухую, сильную, с короткими подстриженными ногтями и крепким, по-стариковски точным пожатием.

– Мистер Миллер. Наслышан. Очень рад наконец личной встрече.

– Мистер Смут. Взаимно. – Я улыбнулся. – Аарон, я так понимаю, Уильям наш самый дорогой сотрудник. Китти мне говорила, что мы за два месяца перевели вашей фирме по счетам уже свыше девяти тысяч долларов.

Смут на секунду остановил вращение очков, улыбнулся. Уголки его серых глаз поднялись на полтона.

– Да, мистер Миллер, у нас не дешевые ставки. Мы лучшая фирма в Нью-Йорке по рейтинг журнала Форбс.

– Кристофер, – мягко вмешался Аарон. Ему явно не понравился разговор про деньги – Во-первых, я привёз тебе костюм. Надо переодеться к суду.

И – как фокусник из шляпы – он вытащил из сумки плотный чехол, в котором находился мой тёмно-синий двубортный костюм, рубашка, бордовый галстук. Внизу сумки я увидел пару чёрных «оксфордов».

– Мистер Миллер, я отойду, чтобы вы могли переодеться – Смут двинулся к двери

– Оставайтесь, мистер Смут. – Я начал раздеваться, через голову стягивая с себя ту самую синюю робу с номером, в которой я провёл три недели. – После общего душа на тридцать человек в окружной тюрьме графства Лос-Анджелес я к приватности отношусь совершенно по-другому.

Уильям коротко хмыкнул.

– А что во-вторых? – поинтересовался я у Штейна, переодеваясь.

– Сегодня вышел номер «Лос-Анджелес таймс» с письмом голливудских звезд в твою поддержку.

Аарон выложил на стол газету, развернул ее так, чтобы я мог видеть материал. Я быстро проглядел его. «Нет цензуре, первая поправка…». Ого сколько подписантов! Мерлин Монро, Билли Уайлдер, Тони Кёртис, Шелли Уинтерс, Фрэнк Капра, Мейми Ван Дорен… Десятки имен, знакомые и не очень.

– Аарон, поведай нам пока диспозицию – Смут тоже сунул нос в разворот газеты, покивал – Давай освежим основное.

Штейн, пока я надевал свежую рубашку и вспоминал, как закалывают запонки, начал рассказывать.

– Сегодня у нас не один судья, Кит – трёхсудейская коллегия. Сегодняшний состав: председательствующий – судья Эдвард Маккалистер, ему шестьдесят два, республиканец, умеренный, по моему опыту – внимательный читатель документов и не любит театральщины. Второй – судья Айра Гольдштейн, ему пятьдесят пять, демократ, либерал, в Сан-Франциско был известным защитником в трудовых спорах до того, как перейти в апелляцию. Еврей. С точки зрения дела – наш союзник.

Ну понятно… Аарон и сам из богоизбранных.

– Третий – судья Маршалл Тейлор, ему пятьдесят восемь, республиканец, консерватор, в прошлом – прокурор. Этот может быть жёстким.

– Как принимается решение?

– Простым большинством. Два против одного – победа. Три за – ещё лучше. Один против двух – мы проиграли. В случае проигрыша подаём дальше – в Верховный суд штата, потом, при необходимости, в Верховный суд США. Но это уже месяцы. До тех решений ты будешь в Техасе. Их маршалы уже приехали.

Хорошего мало.

– Понял.

– По нашим оценкам – мы выигрываем. Доктрина Hyatt v. People в нашей ситуации работает как швейцарские часы. Журнал ты в Техас лично не возил, физически в Техасе никогда не был, юридически «беглецом от правосудия» по их собственным же законам не являешься. Аргумент сильный. Гольдштейн его поддержит точно. Маккалистер – почти наверняка. Тейлор – может взбрыкнуть, но один против двух он не потянет. Вот такой расклад.

Я быстро завязал галстук на необычный манер – двойным Виндзором, чем явно впечатлил Смута.

– Мистер Миллер, я бы хотел, чтобы вы в зале сидели спокойно, не реагировали на реплики обвинения, и, главное, не вставали и не говорили ничего, кроме как когда судья прямо обратится к вам по имени. Аарон сделает остальное. Это его игра, и он её сыграет очень хорошо.

– Принято.

Я уже закалывал запонки. Костюм после трёх недель робы сидел на мне неожиданно – я как будто похудел, ткань пиджака чуть свободнее в талии, чем была в декабре. Видимо, тюремная диета плюс Хэнковы тренировки сделали своё дело.

– Аарон, – сказал я, поправляя галстук, – у меня есть отдельная просьба.

– Слушаю.

– Парень из моей камеры. Хэнк Олсен. У него суд по тяжким телесным, побил трёх человек, одному проломил череп, но пока без трупов. Хороший парень, я решил ему помочь. Первое – внесите за него залог, какой бы судья не назначил, заплатите. Второе – выделите ему адвоката из фирмы, который будет вести его дело. Третье – там надо договориться с пострадавшими, заплатить компенсацию. Семья Спадаро, гараж на бульваре Вашингтон. Все расходы – на мне.

Аарон поднял брови.

– Кристофер, я могу узнать – а зачем?

– Полезный человек, Аарон. Я вижу в нём потенциал. Учил каратэ на Окинаве, бывший военный. Его дело явно шито белыми нитками, там легко посмотреть в сторону статьи о самообороне. Жалко, если такой человек пять лет проведёт в Сан-Квентине вместо того, чтобы работать у меня в охране. Хэнк подходит как никто.

Смут с интересом меня рассматривал, опять прокручивая в пальцах очки.

– Мистер Миллер. Я выделю своего человека из калифорнийского филиала. Бернард Конолли, тридцать четыре года, бывший прокурор графства Аламида, перешёл к нам год назад, очень хорошо разбирается в делах с тяжкими телесными. Он эту вашу историю с Олсеном решит за две-три недели, не дольше. Залог – порядка пяти-семи тысяч, плюс отступные семье Спадаро, скажем, ещё пять. Двенадцать тысяч на круг, в худшем случае – пятнадцать. Это всё деньгами решается. Дело простое.

– Договорились.

Юристы переглянулись, впечатленные скоростью, с которой я распоряжался такими суммами.

– А вообще, мистер Миллер, я бы сказал, что для человека, который сегодня сам стоит на грани двух лет техасской тюрьмы, у вас удивительная щедрость в отношении сокамерника. Это редкость.

– Мистер Смут. – Я оправил пиджак, обернулся. – В тюрьме за три недели одна простая вещь становится очень ясной. Тот, кто рядом с тобой не предал, да еще тебя учил каждый день приемам каратэ – он ценнее тех, кто просто отсиживает в офисе с девяти до пяти. Я готов платить за такое.

Смут понимающе кивнул.

– Тогда идёмте, мистер Миллер. Нас ждёт Маккалистер и Ко.

***

В зал номер четыре нас провели через боковой коридор, минуя главный вход. По коридору шёл я между Аароном слева и Смутом справа – двое пожилых мужчин в безупречных тройках, у каждого по портфелю, и я между ними в своём тёмно-синем двубортном, с галстуком на двойной Виндзор. Со стороны, должно быть, выглядело как процессия совета директоров крупной торговой компании, идущая на собрание акционеров.

Пристав открыл дверь.

Я перешагнул порог и невольно остановился.

Зал был пуст.

Я ожидал увидеть прессу, фотографов, какую-нибудь публику, может быть, Полли с Китти, заек… Плюс какая никакая голливудская тусовка соберется.

Не собралась.

Скамьи для публики – пустые. Длинная дубовая скамья для прессы – тоже пустая, только в дальнем её конце сидел один пожилой стенографист, видимо, штатный, при суде.

– Аарон, – сказал я тихо, садясь за наш стол. – А где все?

– Никого не будет, – так же тихо ответил он, доставая папки. – Я попросил никого не приходить.

– Но почему?

– Маккалистер, Кит, не любит шумихи. Мы с Уильямом решили его не раздражать.

Я кивнул. У меня щёлкнуло: вот, оказывается, что значит «опытный адвокат».

Смут с другой стороны от меня раскладывал свои бумаги. Без суеты, без лишних движений, как разбирает партию старый шахматист.

Я обвёл глазами зал.

За столом обвинения сидела одна Хелен Прескотт.

В тёмно-сером костюме строгого английского кроя – пиджак под горло, без декольте, юбка-карандаш до середины икры, светло-серая блузка с длинным узким бантом у воротника. Волосы убраны в низкий пучок, без единой выбившейся пряди. В ушах – те же мелкие жемчужины, что и в декабре. Лицо – выбеленное пудрой, без помады, или с очень бледной помадой, я не разглядел. Папка перед ней раскрыта. Карандаш в руке.

За её спиной, у стены, сидели трое мужчин в тёмных костюмах. Аккуратные, подтянутые, без шляп. У одного на лацкане поблескивал тяжёлый серебряный значок-звезда.

– Маршалы, – едва слышно подсказал Смут. – Из Далласа.

Я их рассмотрел внимательно. Они меня рассмотрели в ответ. Никаких эмоций – служба.

Где-то в начале десятого дверь у дальнего возвышения отворилась, и пристав хорошо поставленным голосом провозгласил: «Всем встать! Суд идёт!»

В зал вошли трое судей в чёрных мантиях.

Я их узнал по описанию Аарона. Слева – высокий, седой, с короткой бородой клинышком, в очках на цепочке: это был судья Гольдштейн, наш либеральный союзник. По центру – невысокий, плотный, с круглой лысиной в обрамлении остатков пегих волос, с серьёзным внимательным лицом семейного врача: судья Маккалистер, председательствующий. Справа – поджарый, седой, с резкими чертами и тонкими сжатыми губами, державшийся подчёркнуто прямо: судья Тейлор, бывший прокурор. Они сели, мы тоже.

Маккалистер пробежал глазами первую страницу дела. Поднял очки на лоб. И будничным, ровным голосом, без всякой торжественности, начал слушание.

Первым выступила прокурорша. В течение примерно десяти минут она излагала позицию штата убежища: ордер штата Техас, основания задержания, отсутствие у Калифорнии оснований оспаривать ордер по существу, доводы в пользу скорейшего выполнения процедуры экстрадиции. Говорила она ровно, академично, без эмоций – словно зачитывала статью из юридического справочника. Маккалистер слушал, опираясь подбородком на ладонь. Гольдштейн что-то медленно записывал. Тейлор слушал с прямой спиной и едва заметным одобрительным кивком на каждый аргумент Прескотт. Он был на её стороне с первой минуты.

Потом встал Аарон.

И сделал ровно то, что и обещал, – сыграл партию как швейцарские часы.

Сначала он расположил коллегию к себе небольшим вступлением – пара коротких комплиментов их учёности и одна цитата из решения Гольдштейна десятилетней давности по совершенно другому делу, что Гольдштейна, естественно, незаметно растрогало. Потом перешёл к существу. Доктрина Hyatt против народа, тысяча девятьсот третий год, решение Верховного суда США: лицо, физически не присутствовавшее в запрашивающем штате в момент инкриминируемого деяния, не является «беглецом от правосудия» в смысле статьи четыре Конституции, и экстрадиции не подлежит. Журнал «Ловелас» печатается в типографии в Лос-Анджелесе. Дистрибьюция в штат Техас осуществляется по контракту с независимым дистрибьютором Хью Кэллаханом, имеющим склады в Хьюстоне и Далласе. Мистер Миллер в Техасе не был в даты, указанные в обвинении, что подтверждено заверенными у нотариуса свидетельскими показаниями сотрудников издательства. Следовательно, мистер Миллер юридически не является «беглецом», и калифорнийская сторона не имеет оснований для подписания ордера о выдаче по запросу Техаса.

Аарон говорил спокойно, без театральных пауз, без жестов, без повышения голоса. Маккалистер слушал, и я видел, как у него по лицу медленно прошло то особое выражение профессионала, который понимает: оппонент впереди по очкам, и спорить с ним по существу нельзя. Гольдштейн уже не записывал – он смотрел на Аарона и едва заметно кивал. Тейлор хмурился.

Прескотт встала ещё раз и попыталась контратаковать «доктриной конструктивного присутствия» – мол, отправляя журнал через дистрибьютора на территорию Техаса, мистер Миллер юридически «действовал» в Техасе. Аргумент звучал жидко даже мне, дилетанту в правовых тонкостях. Аарон в ответ привёл ещё три прецедента – два калифорнийских и один из Девятого окружного апелляционного, – в которых «конструктивное присутствие» через посредника-дистрибьютора прямо отвергалось как основание для экстрадиции. Прескотт это, видимо, знала заранее. Это было видно по тому, как она садилась – без раздражения, без огорчения, с холодной академической готовностью к проигрышу. Своё дело она сделала, корпоративную честь штата убежища отстояла, дальше – не её дело.

Маккалистер посмотрел на часы. Посмотрел на коллег. Сказал коротко:

– Суд удаляется на совещание. Перерыв сорок минут.

***

Все встали. Судьи вышли через дверь за возвышением.

Потянулись минуты ожидания. Я заскучал, решил пошутить над Хелен. Я наклонился через перила между нашими столами и громким, отчётливым шёпотом – таким, который рассчитан, чтобы его услышали все, кто хочет слушать – сказал:

– Мисс Прескотт. Как насчёт ужина сегодня вечером?

Она замерла. Не подняла головы. Карандаш в её руке остановился над раскрытой папкой.

– С меня столик у Марко на Сансет-Стрипе, устрицы Бельон с лимоном и бутылка «Кристалл» сорок шестого. На восемь вечера, а?

Она подняла на меня глаза – на полсекунды. Я успел увидеть, как у неё под напудренными щеками, ровно по линии скул, проступили два аккуратных розовых пятна – одинаковых, симметричных, размером с двадцатипятицентовик каждое.