Текст книги "Ловелас. Том 4 (СИ)"

Автор книги: Илья Взоров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 13 страниц)

Глава 23

– Хороша ль, плоха ли весть, все докладывай как есть – по-русски процитировал я Филатова – Лучше горькая, но правда. Чем приятная, но лесть…

– Кит! – Полли покрутила пальцем у виска – А услышит кто⁈

– Ты же заперла дверь, я видел… Потом почему я не мог учить русский в университете?

Полли скептически на меня посмотрела.

– Услышат, удивятся, начнут проверять, потом подозревать. Некоторые сотрудники такие… ушлые! Например, Долли. Шастает каждую минуту – перешла на английский Адлер – Везде свой нос сует. Где ты ее только подобрал?

– Где взял – там уже нет. Что у тебя?

Я кивнул на журнал.

– Нет, сначала скажи откуда стих. Это не Пушкин и не поэты серебряного века. Я их регулярно перечитываю

– Сам придумал.

– Серьезно?

– Полли, что у тебя за дело⁈

Адлер положила журнал на мой стол.

Тонкая, серо-зелёная обложка. Простой типографский шрифт. «THE NATION». Выпуск от двадцать шестого января пятьдесят третьего года. Под заголовком – лид-история, набранная крупно: «THE NEW AMERICA HAS A VOICE – AND HEARST DOESN’T LIKE IT». Понятно. Новая Америка имеет голос и Херсту он не нравится.

Под названием – мелким курсивом – «by Esther Hearst». Очень символично…

Я очень медленно, очень осторожно взял журнал. Открыл, пролистнул.

Статья занимала четыре страницы! Это не заметка. Полноценный материал на разворот плюс ещё один. С фотографиями.

На первом развороте – крупный портрет меня в чёрном смокинге. Это был кадр, снятый в декабре, во время «крышесносящей» вечеринки. Подпись: «Кит Миллер – издатель журнала „Ловелас“, несколько недель назад арестованный по делу о порнографии, а ныне – символ новой Америки».

На втором развороте – две фотографии поменьше. Одна – общий снимок офиса редакции, на нём в кадре сидят за столами Долли, Берни, Ларри и одна из заек – я не сразу её узнал. Через секунду понял: это Камилла. В её рабочей форме. В корсете с подвязками. На рабочем месте, у пишущей машинки, как ассистентка редакции. Откуда у Эстер взялся этот кадр – я в этом кабинете в этот момент задал себе очень неприятный вопрос.

Вторая фотография на том же развороте – Камилла одна, в полный рост, в полной форме заек, с кубинской улыбкой, держащая в руках поднос с коктейлями. Явно постановочный кажр, девушка позировала.

Подпись: «Камилла Эрнандес, кубинско-американская работница „Ловеласа“. По мнению издателя Кита Миллера – обычная американская девушка. По мнению Уильяма Рэндольфа Хёрста и его сторонников – „моральная угроза белой Америке“. Кто прав? Этот выпуск „The Nation“ пытается дать ответ».

Я начал читать.

Эстер писала с яростью. Не публицистической яростью – настоящей, личной, накопленной. Она писала, что в Америке после великой войны выросло новое поколение мужчин и женщин. Поколение, которое лежало в одних окопах с поляками, итальянцами, греками, евреями, чёрными…. Это поколение вернулось домой, получило образование, открыло магазины, начало строить дома и заводить семьи. И обнаружило, что в этой родной Америке его встречают другие американцы – те, кто войну провёл в богатых пригородах, в загородных клубах и за подпиской на «Сан-Франциско Экзаминер» – и которые твёрдо знают, кто такие «правильные» американцы. Это белые англосаксонские протестанты с двумя машинами, тремя детьми, церковной скамьёй в воскресенье и подпиской на хёрстовскую газету.

Все остальные – поляки, итальянцы, евреи, чёрные, мексиканцы, китайцы, японцы, латиноамериканцы, ирландские католики, греки, армяне, словаки, литовцы, женщины с собственным мнением, мужчины с собственным вкусом – для этой «правильной» Америки находятся в позиции терпимых иностранцев в собственной стране.

И вот появляется журнал «Ловелас» – и говорит этой второй Америке: «Вы и есть Америка. Не они.»

«Кит Миллер, – писала Эстер, – не стесняется устраивать фотосессии цветным моделям, в его офисе работают темнокожие сотрудники. В его музыкальном лейбле – чёрные музыканты, играющие новую музыку, которую очевидно будет слушать белая молодёжь. Это, господа Хёрст, Маккарти и другие преподобные пасторы, – не „моральная угроза“. Это Америка, которая наконец-то поняла, кто она. И эта Америка вам больше не подчиняется.»

Я перевернул страницу.

В финале статьи Эстер цитировала И. Ф. Стоуна:

«Свобода прессы – это сердце демократии. Когда сердце замирает – умирает всё тело».

И последняя фраза статьи:

«Чем ответит правящий класс Соединённых Штатов на этот вызов Кристофера Миллера? Мы будем следить с интересом».

Я медленно закрыл журнал.

Поднял глаза на Полли.

 * * *

– Полли. У нас где-то сильно течёт. Откуда она могла узнать про Чака Берри и Литтл Ричарда? Они даже не приступили еще к репетициям.

– Я знаю. – Она кивнула. – Я думала об этом всё утро. Откуда Эстер взяла этот кадр Камиллы? Я в восемь утра, как только увидела журнал в киоске на Уилшире, пошла к ней. Камилла не помнит этого снимка, но их много кто фотографировал на вечеринке.

– Выглядит не как, публичный кадр, а как студийный кадр из нашего архива.

– Берни? – спросила Полли с холодным выражением, какое она пускает в ход редко.

– Сомневаюсь. Кто-то у нас в редакции с доступом в фотолабораторию.

– Я найду, Кит. – Полли произнесла это тихо, и тон у неё был профессиональный. Тот самый, который я уже привык за полгода узнавать как «Полли работает по своей основной специальности», какой бы она ни была. – Дай мне пару недель. Я переберу штатное расписание. Поговорю со всеми по отдельности. Уточню все у Берни. Послежу, наконец.

– Как найдешь, – сказал я. – Ничего со шпионом не делай до того, как мы поговорим. Может оказаться, что такой человек может быть нам даже полезным.

– Двойная игра?

– Вроде того.

– И ещё, Полли. – Я постучал пальцем по обложке журнала. – Я тебе скажу одну вещь, которую ты, возможно, уже сама поняла. Эта статья – не журналистика. Это поцелуй и плевок. Эстер написала на одном дыхании письмо мне. Длинное, восторженное, личное. И послала его не мне в письме, а через «The Nation» – потому что хотела, чтобы об этом узнали все. Особенно её отец.

– А в него она, получается, плюнула?

– Похоже, что да.

– Ты понимаешь, чем это для тебя может кончиться? Заметил цитату Стоуна в конце?

– Маккарти?

– Именно! Для Стоуна Сенат уже год роет могилу. Его допрашивали в комитете в прошлом году. Маккарти его лично называл «коммунистическим пропагандистом». Любое упоминание Стоуна в левацкой прессе, да еще в связке с тобой – это уже сигнал.

Я задумался. Может это не плевок в отце? Может Эстер наоборот ему подарок сделала? Играют на одну руку, по-хитрому. Черт, как все сложно…

– И чего мне теперь ждать?

– Ждать федерального маршала. С повесткой от Маккарти – Полли пожала плечами, постучала пальцем по журнау – Это же прямо красная тряпка для него. Тем более он тебя уже критиковал.

Я закрыл глаза. Поднял голову. И произнёс – тихо, но отчётливо, с тем особым удовольствием, какое русский мат доставляет в момент полной безысходности, – ровно ту фразу, которую в этом помещении понимали только мы двое.

Полли встала. Поправила жакет. И только тогда, словно вспомнив, что у неё было ещё одно дело, кроме доставки журнала, – положила на угол моего стола тонкую кожаную папку с тиснёным логотипом «LV Corp.».

– Кит. Когда у тебя будет свободное время – посмотри. Здесь пять вариантов поместий в Голливудских холмах. Из тех, что продаются. С фотографиями, площадями, ценами, общими планами участков и адресами. Я их лично изучила. Три я бы рекомендовала смотреть лично, до конца следующей недели. Иначе уйдут – рынок горячий.

– Спасибо, Полли.

– До вечера, Кит.

Она вышла. Дверь за ней мягко закрылась.

Я остался один.

Сидел, смотрел на закрытую дверь. На обложку «The Nation» на моём столе. На кожаную папку с поместьями, на которую через полчаса я обязательно посмотрю. На остывшую чашку кофе. На свои руки, которые слегка подрагивали – то ли от кофеина, то ли от того ощущения, что после очередного сделанного хода игра уже набирает скорость без меня.

 * * *

Едва Полли вышла – я даже новую чашку кофе секретарям заказать не успел, – как в дверь постучали. Это был Штейн. С портфелем в одной руке, со свежим номером «Los Angeles Times» в другой, и с тем особым выражением лица, какое у него появлялось только в действительно нехорошие дни.

– Кит. Плохие новости.

– Аарон. Я только что прочитал «The Nation». Что может быть хуже?

– Может, – он положил «Los Angeles Times» поверх статьи Эстер. – Полиция штата Канзас вчера сняла с проката новый фильм Отто Преминджера «The Moon Is Blue». Из-за одного слова в диалоге. Это слово – «девственница».

– Как именно сняли? – я развернул газету, быстро просмотрел новость

– Просто пришли в кинотеатры, изъяли копии у владельцев, выписали штрафы, объявили фильм «противоречащим общественной нравственности». По старому закону штата о цензуре кино. У Канзаса своё собственное цензурное бюро – Kansas State Board of Review, – оно с двадцать первого года ещё функционирует. Преминджер в ярости, «Юнайтед Артистс» подаёт в федеральный суд, прецедентное дело, прямо как у нас с Монро. Это новый скандал на всю страну.

Я молча смотрел на него, ожидая продолжения. И оно не заставило себя ждать.

– Кит, ты сам понимаешь, что это значит для нас. У нас в феврале ожидается решение по федеральному почтовому делу – могут ли провозиться по почте журналы с обнажёнкой через государственную почтовую службу. Юристы готовят аргументацию в стиле «общественные нравы в Америке смягчаются, Кодекс Хейса умирает, мы идём в ногу со временем». А тут – Канзас отчётливо демонстрирует, что нравы как раз ужесточаются. Что в одном штате слово «девственница» в диалоге кино – основание для запрета фильма. Это бьёт по нашей всей стратегии. Кодекс Хейса смягчать в ближайший год будет гораздо труднее.

Я допил остатки кофе. Задал себе самому вопрос – Мы можем как-то на это повлиять? Нет. Значит, и волноваться зря не о чем. Проиграем в суде штата, пойдем на федеральный уровень. Все все-равно решится в Верховном суде. Я был в этом уверен.

– Аарон. Что-то хорошее у нас есть, или ты сегодня только за этим зашёл?

– Хорошего – полно, – он сразу же сменил тон. – Я тебе отчитаюсь коротко. Первое: документы на регистрацию юридической фирмы «Stein Miller» поданы, неделя, другая и можно начинать работу по табачному делу официально. Собеседую кандидатов, сегодня встречался с тремя, на завтра расписано пять. Двух из вчерашних я уже хочу нанять – оба из Стэнфорда, бывшие сотрудники крупных страховых, понимают коллективные иски. Зарплаты обсудим с тобой завтра. Второе: я разыскал Уиндера и Грэхэма в Сент-Луисе. Ученые согласны сотрудничать. Через две недели я лично еду туда, привожу оттуда первый пакет научных данных. Через месяц у нас будет статистическая база, которой ни у одной табачной компании пока на руках нет. Если все подтверждается, мы сразу запускаемся. Реклама на тв, поиск курильщиков с раком легких, собираем коллективные иски.

– Вот это, Аарон, реально хорошие новости.

Он коротко кивнул мне, развернулся, забрал свой портфель и ушёл – Штейн в режиме «работаю» лишних минут на ритуалы не тратил.

А я остался один со статьёй Эстер, газетой про «The Moon Is Blue», кожаной папкой с поместьями от Полли и легким гулом от похмелья в голове. Работать не хотелось от слова совсем. Но я взяв в себя в руки и затребовав у Полли новую чашку кофе, принялся за дела.

Глава 24

Только я собрался отвалить на ланч, телефон на моём столе снова коротко звякнул. Я снял трубку без энтузиазма.

– Мистер Миллер? – женский голос оказался знакомый – Сейчас с вами будет говорить мистер Хьюз. Ожидайте.

Меня переключили, я услышал звук дорожного трафика. Похоже это был лимузин Хьюза.

– Кит, привет! Как жизнь?

Миллионер был слегка навеселе, язык у него заплетался.

– Все отлично, дела идут в гору.

Другого ответа разговор с американцами не предполагает. Даже с друзьями не стоит жаловаться на жизнь. Не поймут и сочтут неудачником.

– Отлично, рад слышать. Мне тут передали, что ты созрел для разговора?

– Да.

– На горных лыжах катаешься?

Я замер с трубкой у уха. В той жизни я с Красной Поляны не выкисал почти двадцать лет. Шерегеш, Эльбрус, где я только не был… Освоил всё – и слалом-гигант, и сноуборд. Но навыков катания у меня «нового», увы, нет. С другой стороны, благодаря тренировкам с Хэнком я нарастил мышцы, добился хорошей растяжки. Молодой, здоровый, почему бы и нет?

– Мистер Хьюз, я катался когда-то в Сьерра-Неваде. – Я говорил, и сам уже верил в свою новую ложь. – Не сказал бы, что эксперт. Но базу держу. Освоюсь.

– У тебя, Кит, в Калифорнии в этом году ни разу снег ещё не выпадал. Прилетай ко мне в Аспен, взорвем пару пухляков! Заодно и все наши дела обсудим.

– Серьезно?

– У меня тут свое собственно шале, лыжи тебе подберем. Экипировку тоже.

– Ладно, сейчас скажу секретарю искать билеты.

– Не надо. Вышлю за тобой свой самолёт.

Ну что сказать? Круто.

– Вечером к семи будь на бульваре Джефферсон. Там есть аэропорт Говарда Хьюза. Скажешь свое имя, мой директор организует посадку.

Ничего себе… У Говарда не только свой собственный самолет, что вообще-то ожидаемо для авиамагната, но и аэропорт!

– И вот что еще, Кит…

– Да

– Возьми с собой своих «заек».

– Договорились, мистер Хьюз.

– Просто Говард

– Окей

Хьюз не попрощавшись повесил трубку. А мне предстояло обрадовать «заек». Но сначала надо сообщить Полли и Китти. Я с тяжелым вздохом поднял снова трубку.

 * * *

На четвертом этаже было полно народа.

Сью сидела перед зеркалом и красила глаза кошачьей стрелкой, Камилла на ковре растягивала икры – Хэнк пялился на ее попку, но стоило мне зайти, сразу отвел взгляд. Рэйчел, Кристи и Шерил, в халатах, сидели за барной стойкой, руководили Ларри, который учился смешивать коктейли.

Все обернулись на меня одновременно.

– Дамы. – Я хлопнул в ладоши. – Важное объявление.

Все уставились на меня в ожидании.

– Мы сегодня летим в Аспен. Кататься на горных лыжах с Говардом Хьюзом.

Тишина. Потом – словно я бросил петарду в кучу осенних листьев, – взрыв.

Шерил с воплем «Аспен!» вскочила и обняла Камиллу, Кристи прыгнула на меня. Сью стрелку не довела нормально – рука у неё дрогнула, но кошачий хвостик у глаза получился ещё длиннее обычного.

Рейчел отставила прочь сок. Посмотрела на меня. И спросила тихо, чуть подавшись вперёд:

– А я?

Я её рассмотрел секунды две. Рейчел была у нас третий день, формально на стажировке, контракта она ещё не подписала, она ходила и смотрела, что и как у нас устроено. Ларри ходил мимо неё как чужой – с тем ровным лицом, какое я у него видел несколько дней назад. Уныние и депрессия.

– Ты теперь тоже зайка, Рейчел. Летишь с нами.

Она закрыла рот ладонью и расплакалась – все еще сомневалась в своем выборе. Через две секунды Шерил её обнимала с одной стороны, Сью с другой, и я в этом квартете на минуту перестал что-либо понимать.

Камилла, тем временем, единственная из всех, тихо подняла руку:

– Кит. У меня нет ничего из горнолыжной одежды. Совсем ничего.

– У вас у всех нет, – сказал я. – Это решается за час.

Я сунул руку в карман – там у меня всегда были две пачки сотенных. Достал, отделил одну. Тысячу долларов. Протянул Сьюзен:

– Ты у нас самая ответственная. Бери Хэнка, машину и езжайте в спортивный отдел «Бакмен» на Третьей улице. Каждой – полный горнолыжный комплект. Куртка, штаны, два свитера, термобельё, носки, варежки, шапки, лыжные очки. Запомнила?

Близняшка кивнула, разглядывая пачку денег.

– Сбор в шесть. Я закажу лимузин и он повезёт нас в Хьюз Аэропорт. Ясно?

– Хьюз Аэропорт⁈ – Кристи привстала. – У него собственный аэропорт?

– Кристи. У него собственный город. Всё, собирайтесь.

И они с визгами, в халатах, ринулись в спальни.

Я же пошёл обратно в свой кабинет.

И на пороге остановился.

В кресле для посетителей сидела Полли с Китти. У последней было встревоженное лицо.

Они смотрели на меня обе.

– Кит, – мягко сказала Полли. – Мы тебя не задержим. Минута.

– Заходите.

Мы расселись в кабинете, я откинулся в кресле:

– Слушаю.

– Ты точно уверен, что мы должны начинать войну с Хёрстом?

– Полли. Войну с Хёрстом не я начал. Её начал он.

– Кит…

– Я просто хочу, чтобы мы это проговорили. Он первый. Он в ноябре зарядил свои газеты полоскать меня за стартовый номер с Монро. Потом был суд, они все тоже отработали по-полной. Порнограф, торговец плотью… Второй номер? Снова они. Уверен, что в эту самую минуту звонит сенатору Маккарти и просит «прижать этого негодяя из Лос-Анджелеса». Это третья атака, и она ещё впереди. И я сильно подозреваю, – я постучал пальцем по обложке «The Nation», которая всё ещё лежала на моём столе, – что статью своей дочери в журнале он отыгрывает в свою пользу. Он, может быть, не сам её туда отправил, – но он этот факт сейчас аккуратно использует, чтобы связать «Ловелас» с леваками в глазах Маккарти. Хёрст идёт против меня на всех уровнях одновременно: через прессу, через Сенат, через моральную лигу. Он подсылает к нам в офис журналистов под прикрытием – мы вчера одну такую поймали. Он настраивает против нас законодателей и закон. Он, в конце концов, сам сделал из меня врага.

– Но…

Лицо Китти сморщилось, в глазах появились слезы. Все-таки беременна! Уж очень эмоциональная реакция на простой бизнесовый вопрос.

– Китти. Выбора у меня нет. Если я сейчас встану в оборону – нас сожрут за полгода. Маккарти меня вызовет в Сенат, потащит на сцену, юристы почты выиграют дело, тираж третьего номера задушат в типографии, журнал закроют, клубы потеряют лицензию по «моральному вопросу»… Мэрилин и ее актерская братия – сольется. Или вы думаете они подписывали письмо в суд из-за большого сочувствия ко мне? Да они просто пиарились!

Я помолчал, потом продолжил:

– Короче, есть рабочий сценарий, в котором нам отведена роль жертвы. И я в этой роли быть не хочу. Поэтому – да, мы воюем. На опережение.

Полли переглянулась с Китти.

– Но зачем это Хьюзу?

Опять Адлер бьет не в бровь, а в глаз.

– Я не знаю. Именно поэтому лечу к нему все разнюхать. Они оба с Херстом главные доноры респов. Если не брать нефтяников, табачников и оружейное лобби. «Слоны» сейчас взяли власть, их Эйзенхауэр сидит в Белом Доме. Гувер возглавляет ФБР. Но главная сила – это ЦРУ и Госдеп. Там братья Даллесы. Это все спаянная шайка, которая контролирует в Штатах практически все. Прочно и надолго. Есть, конечно, клан Кеннеди. От демократов. Но им еще далеко до Белого Дома. Зачем Хьюзу начинать сейчас войну? Пили бюджет на своих суперсамолетах, отмывай бабки на кино и живи припеваючи.

Дамы встали, оправили юбки, ушли. А я задумался, зачем все это Хьюзу? Нет ответа.

 * * *

Я не успел толком все обдумать, как в дверях нарисовался Ларри.

В своей новой голубой рубашке, в подогнанном костюме, с зачёсанной набок шевелюрой. Но с тем самым выражением лица, которое у него с дня кастинга с Рейчел не сходило. Тихая, неотговариваемая, грустная мужская обида.

– Кит. Меня в Аспен не возьмёшь?

– Нет, Ларри. Не возьму. Нечего тебе там делать пока.

Парню надо пообтесаться в американском бизнесе. Который не отличается высокими моральными нормами.

– Понимаю. Я просто спрашиваю.

– И ответ – не «потому что ты мне сейчас неприятен» или «потому что там Рейчел». Ответ другой. Ты мне нужен здесь, в офисе. Полли занимается поместьями. Аарон бегает по своим делам. Я – в Аспене. Из руководящего состава в Лос-Анджелесе остаётся ты с Китти. И на твоей зоне ответственности – Брукс с Литл Ричардом, который позавчера прилетел, и Чак Берри, который прибывает завтра вечерним поездом. Они не должны почувствовать, что у нас тут хаос. Они должны почувствовать, что у нас тут работает машина. Это первое.

– А второе?

– Второе. Лейбл «Rock Roll Express» сейчас – это самый быстрый канал больших денег для всей нашей корпорации. Клубы окупаются медленно. Журнал приносит хорошо, но не достаточно для войны с Хёрстом. Сёрфы Сола – это копейки на фоне того, что нам нужно. А вот пластинки – это, Ларри, индустрия, в которой первый успешный сингл приносит за неделю столько, сколько мы зарабатываем месячным тиражом журнала. Я тебе доверил эту тему – она сейчас наша самая стратегически важная. Умри, но запусти лейбл. Я в долгу не останусь – заплачу процент за успех. Получишь долю в прибыли лейбла.

Я выдержал паузу.

Ларри молчал секунд пять. Я видел, как у него по лицу прошло несколько чувств подряд – обида, удивление, ответственность, гордость, страх не справиться, опять гордость. На последнем он остановился.

– Принято, Кит. Я не подведу.

– Знаю.

Он развернулся, пошел на выход.

Журнал способен приносить двести-триста тысяч в квартал чистыми. Клубы по бизнес-плану, плюс как точки продаж – выходят на самоокупаемость через полгода, прибыль через год. Около сотки в квартал. Сёрфы – пятьдесят-семьдесят тысяч в год. Действительно, центы на фоне всего остального. Но рок-н-ролл реально может сделать пару миллионов за год разом.

Война с Хёрстом будет стоить дорого. Ценник мне Хьюз завтра уже озвучит. Я поднял глаза на потолок кабинета.

– Чак, – сказал я про себя. – Приезжай поскорее, парень. Ты мне очень-очень нужен.

 * * *

Ларри не ушёл, остановился в дверях:

– Кит. Можно ещё на пять минут?

– Ну что там у тебя?

Он вернулся в кресло, в котором только что сидела Полли. Положил руки на колени. Долго молчал, разглядывая узор на ковре. Я ждал – у Ларри в таких случаях разогрев занимал минуты две.

– Кит. Я не понимаю.

– Что не понимаешь?

– Я не понимаю Рейчел. – Он наконец поднял глаза, и в них было то самое унылое, упёртое непонимание, какое у молодого мужчины бывает только в первый раз, до тридцати, потом уже привыкаешь. – Я её два месяца обхаживал. Я ради неё в парикмахерскую к Эдди пошёл. Я галстук впервые в жизни нормальный купил. Я ей цветы возил, билеты в кино брал, на нашу вечеринку рождественскую пригласил – она у меня все два танца протанцевала, потом мягко спихнула в френд-зону. Я ради неё, между прочим, тебя с лекцией выслушивал целый – ты помнишь? Про походку, про осанку, про инициативу, про то, как разговаривать. Я всё это применил. Я работал. А ты ей просто щёлкнул пальцами. Один раз. И она за минуту сбросила с себя трусы и прыгнула в зайки. Плюс снялась голая для обложки. И теперь живёт у нас на 4-м этаже. Кит. Как это работает? Что я сделал неправильно?

Мочало, мочало, начинай сначала.

– Ну начнем с того, что мы ее вместе обхаживали полгода.

– Но тем не менее…

– Ларри. Ты сейчас услышишь истину, которая тебе не понравится. Готов?

– Готов.

– У женщин – у большинства, не у всех, но у статистически подавляющего большинства – в голове устроено по-другому, чем у мужчин. И ты вот это «по-другому» сейчас впервые в жизни увидел в действии – на Рейчел. Я тебе попробую объяснить.

Я придвинулся ближе.

– Вот ты вкладываешься в какие-то отношения – деньгами, временем, усилиями, заботой, нервами – у тебя в голове, не сознательно, а где-то на подкорке, открывается счёт. Как в банке. Каждый вложенный доллар, каждый цветок, каждый билет в кино, каждая просьба, которую ты выполнил, – приходуется на этот счёт. Ты подспудно считаешь, что чем больше ты вложишь, тем выше твой рейтинг у этой женщины. И что в какой-то момент, при достаточной сумме на счёте, женщина признает твою ценность и распахнет объятия нижних конечностей. Логично?

– Логично.

– А теперь следи за руками: в женской голове такого счёта нет.

– Как нет?

– Не существует. У большинства из них. Они тебя оценивают не по тому, что ты сделал. Они тебя оценивают по тому, что ты есть каждый день. Прямо сейчас. На эту минуту. Цветы, которые ты ей привозил два месяца, – для неё уже было два месяца назад. У неё это вспоминается как «милый, заботливый парень». В прошедшем времени Если на этой неделе у тебя нет ничего нового, никакого роста, никакой статусной перестановки – у тебя в её глазах рейтинг такой же, как у любого нового парня, которого она встретит в кафе. А может, ниже – потому что нового она ещё не разглядела, в нём может быть тайна, а в тебе уже всё видно.

– Это… это жестоко.

– Это, Ларри, не жестоко. Это биология. Это в природе устроено так, потому что женщина инстинктивно ищет того, кто сейчас может обеспечить ей и её потенциальному ребёнку безопасность и ресурсы. Не того, кто обеспечивал её три года назад. Не того, кто будет обеспечивать через десять. Того, кто сейчас. Это очень древняя программа, ей сотни тысяч лет. Если не миллионы. Она сидит у них где-то на уровне мозжечка, и они с ней ничего не могут поделать. Они даже не подозревают, что у них в голове это работает.

Ларри долго молчал.

– И как это объясняет Рейчел?

– Очень просто. Ты для Рейчел два месяца был «милый Ларри, интрижка на пляже». Все твои усилия она зачитывала, но как «милый Ларри стал ещё милее». Ни одно из твоих действий не изменило её базовое представление о тебе.

– А почему тогда…

– А почему она в три минуты сняла трусы передо мной, а не перед тобой?

Я кивнул:

– Потому что я в этом помещении на эту минуту был выше тебя в иерархии. Меня она оценивает на текущий момент так: издатель крупного журнала, со связями в Голливуде, с Хьюзом на проводе, с охраной. Потенциальный миллионер. И в её голове, не у меня в голове, а в её, мгновенно сложился расчёт: «попасть в круг Кита Миллера – это в десять раз ценнее, чем встречаться с Ларри». Это не подло с её стороны. Это её биологический калькулятор, работающий быстрее, чем она успевает осознать.

– И что, она бы и сейчас выбрала тебя, а не меня, если бы я её позвал?

– Сейчас – да. Если бы я завтра разорился, потерял редакцию, попал в тюрьму ещё раз и вышел оттуда сломанным человеком, – то нет, тогда уже нет. Тогда она бы посмотрела на меня и подумала: «Это уже не тот Кит, для которого я снималась голой в фотостудии», и пошла бы искать следующего. Ровно так же. Это, Ларри, работает в обе стороны.

Ларри сидел молча.

– Кит. А если женщина действительно любит мужчину? Не за статус, не за деньги. Просто. По-человечески.

– Бывает, Ларри. Бывает. – Я ему улыбнулся, без иронии. – И это, между прочим, самое ценное, что мужчина может в этой жизни найти. Такие женщины есть. Их сильно меньше, чем тех первых, но они есть. Их можно узнать по одному простому признаку: они остаются с тобой, когда ты потерял всё. Это единственный честный тест. Все остальные тесты – фальшивые.

– А до того, как мужчина «потерял всё», – как их узнать?

– Никак, Ларри. Никак. – Я пожал плечами. – Поэтому большинство мужчин и узнаёт правду слишком поздно. Они сначала вкладываются по полной, открывают мужской счёт, считают что у них в семье всё прочно, рейтинги зашкаливают – а потом неприятности, потеря работы, несколько скандалов, и оказывается, что счёт никем не учитывается, и женщина уходит, и забирает дом, машину и детей.

– Ужас какой.

– Не ужас. Реальность. – Я налил ему воды из своей бутылки, придвинул стакан. – Поэтому, Ларри, я тебе скажу одну простую штуку, которую мне в моей жизни один человек когда-то говорил, и я её не сразу понял. Не вкладывайся в женщину больше, чем ты вкладываешься в себя самого. Себя строй. Своё дело строй. Свой статус поднимай. Про имидж ты и так уже понял… А женщины – будут. Они будут приходить и уходить, выбирать тебя по своему калькулятору. Это нормально. Их за это не надо ни ненавидеть, ни обижать. Просто понимай, как у них устроено, и не строй ложных надежд.

– А Рейчел?

– А Рейчел, Ларри, для тебя сейчас не вариант. Не потому, что она «недостойная». Она нормальная. Такая же, как Кристи, Шерил, Камиллла… Она работает по своему калькулятору. Просто на этой неделе её калькулятор показывает на меня. Через месяц – может быть, на режиссёра, который ей роль предложит. Через год – на банкира, который её на яхту вывезет. Это для неё естественно. А ты – ты сейчас займись Бруксом и Литл Ричардом. Дай рок-н-роллу взлететь. Через полгода у тебя в Лос-Анджелесе будет имя, как у одного из родоначальников новой музыки. И тогда у тебя ситуация поменяется. Я тебе обещаю. Не Рейчел – так другие. И их будет много. И тебе уже не нужно будет никого «обхаживать». Сами на тебя запрыгнут.

Ларри допил воду. Помолчал. Потом сказал тихо:

– Кит. У тебя в голове это всё уже разложено, как у бухгалтера.

– Я тебе сейчас передаю очень дорого купленный опыт за пять минут разговора. На твоём месте я бы записывал.

– А я не запишу. – Он встал. – Я крепко запомню.

– Тем лучше.