Текст книги "Ловелас. Том 4 (СИ)"

Автор книги: Илья Взоров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 13 страниц)

Ловелас. Том 4

Глава 1

Сажали меня в полицейскую машину по классике – на задние сидение, нажав на голову сверху, чтобы я не ударился макушкой. И не засудил LAPD на миллионы долларов. Все, что я успел – это крикнуть Франческо, нашему ночному охраннику, что меня взяли городские копы из отдела нравов и чтобы он срочно разыскал Аарона. Тот лишь кивнул.

Машина рванула с места без сирены, без мигалки, и в этой тишине было что-то ещё более угрожающе, чем в любом завывании полицейской трели. На переднем сиденье полицейские молчали. Я тоже помалкивал – опыт жизни в России и ускоренный курс выживания в Лос-Анджелесе пятьдесят второго года сходились в одном базовом правиле: пока тебя не спросили, рот лучше держать закрытым. Особенно если на запястьях наручники и ты не уверен, какая именно из твоих многочисленных недавних шалостей всплыла на поверхность первой. Ага, не верь, не бойся, не проси.

Мы свернули с Уилшира, потом ещё раз, и я по силуэтам зданий понял, что везут в Голливудский дивизион – массивную трёхэтажную коробку на Вилкокс-авеню, выстроенную ещё перед Первой мировой и за прошедшие сорок лет успевшую впитать в свои охряные кирпичные стены ровно столько человеческого пота, страха, сколько вообще способно впитать казённое здание. Я видел его раньше, проезжая мимо по делам, и всякий раз думал, что это какая-то мутная гибридная архитектура – то ли школа, то ли почтамт, то ли тюрьма, и вот теперь выяснилось, что моё чутьё не подвело: пункт назначения у местных копов был один.

«Форд» вкатился во внутренний двор, развернулся, бампером ткнулся почти в стену. Меня выдернули наружу за локоть, и асфальт под подошвами показался необычно чёрным, как старая фотопластинка. Внутри пахло хлоркой, блевотиной и кофе из кофейника, который не выключали, наверное, с инаугурации Трумэна. Дежурный сержант за высокой деревянной стойкой, лысый, в очках на кончике носа, поднял голову, посмотрел на меня поверх стекол и снова уткнулся в свою писанину. Я был для него не персоной, а порядковым номером на сегодняшний вечер. Где-то номер двенадцатый, может быть, четырнадцатый.

Дальше пошёл конвейер, отлаженный тысячами таких же бедолаг до меня. Сначала с меня сняли наручники – только для того, чтобы подвести к чёрной чугунной решётке, поставить лицом к стене с разметкой роста, дать в руки белую табличку с номером дела и щёлкнуть фотоаппаратом «Графлекс» на штативе сначала в фас, потом в профиль. Вспышка ослепила, я моргнул – а в голове отчего-то крутилось, что эти два кадра уже сегодня к ночи окажутся в редакциях газет Херста, и значит, к утру моя физиономия с табличкой будет на первых полосах сорока изданий от Бостона до Сан-Франциско. Обзорная статья будет называться, скорее всего, как-нибудь патетично – «Конец порнографа из Калифорнии» или «Час расплаты для короля кроликов».

Отпечатки сняли быстро и грубо: полицейский взял мою ладонь, прокатали каждый палец по чёрной маслянистой подушечке, потом прижал к карточке. Десять овалов, плюс два контрольных – большие пальцы. Карточку дежурный аккуратно убрал в плотный жёлтый конверт – судя по разговорам – её утром отправят в Вашингтон, в Бюро идентификации ФБР, где она ляжет в общую картотеку.

Чернила оказались густыми и въедливыми, как тушь моего деда, и оттереть их в умывальнике с обмылком серого хозяйственного я не смог даже наполовину.

Личные вещи описывали так – дежурный называл вслух, второй полицейский записывал в книгу. Часы наручные, золотые, «Лонжин», один. Запонки, золото, инициал «K», пара. Зажим для галстука, серебро, один. Бумажник кожаный, чёрный, один: банкнот сто долларов – две, банкнот двадцать долларов – шесть, банкнот десять долларов – три. Не поленились и вписали даже номера.

Ключи на металлическом кольце, восемь штук. Ремень кожаный, чёрный, с латунной пряжкой, один. Запонки с галстуком и ремень я отдал особенно неохотно – без них я чувствовал себя так, будто меня раздели. Видимо, в этом и был смысл процедуры. Сорочка моя, прежде безупречно отглаженная для голливудской вечеринке в местной прачечной, к этому моменту приобрела вид, прямо скажем, не презентационный.

Меня провели по узкому коридору в допросную – серая клетушка три на четыре метра, металлический стол, прикрученный к полу, два стула по одну сторону, один по другую. На стене – большое зеркало, явно одностороннее. Или я так себя накручиваю и односторонние еще не изобрели? Лампа на потолке светила голым казённым светом, от которого все лица сразу становятся виноватыми. Меня усадили на одиночный стул, наручники не вернули – уже что-то.

Я успел просидеть в одиночестве минут пять, гоняя в голове разные нехорошие мысли – за мылом в душе не наклонятся и все такое подобное – когда дверь открылась. Первым вошёл тот самый длинный детектив, что меня арестовывал – Догерти. С ирландской физиономией и сигаретой в зубах. Сел напротив, бросил на стол кожаную папку, в которой что-то лежало.

А следом за ним вошла она.

На пороге допросной возникла молодая женщина лет двадцати пяти – тёмные волосы убраны в строгий низкий пучок, никакого макияжа за исключением аккуратного слоя помады цвета хорошего бордо, безупречный двубортный костюм цвета графита, подобранный по фигуре, белая блузка, маленький жемчуг в ушах, кожаный портфель в руке. У меня в голове заиграла песня «Черные глаза».

Она шагнула в комнату с такой уверенной строгостью, какая бывает только у людей, которые в свои двадцать пять успели десять раз доказать, что имеют право здесь находиться. Дверь за ней закрылась, и я мысленно перекрестился: господи, благодарю тебя, в этом тёмном царстве всё-таки есть лучик света. Фигурка у «черных глаз» была загляденье – песочные часы, грудь где-то между двойкой и трешкой. И кольца на пальце нет! Я бы такую чаровницу хоть завтра снял в журнале…

– Мистер Миллер, – произнесла она, садясь рядом с Догерти и раскрывая свой портфель, – меня зовут Хелен Прескотт. Я заместитель окружного прокурора графства Лос-Анджелес, бюро экстрадиций.

– Очень приятно, мисс Прескотт, – я попытался изобразить лучшую голливудскую улыбку, какой пользовался на вечеринках. – Признаюсь, я даже немного рад. Если бы я знал, что моё знакомство с системой уголовного правосудия начнётся со столь очаровательной её представительницы, я бы давно уже что-нибудь нарушил, специально и с удовольствием.

Догерти у себя в углу хмыкнул – короткое, как кашель, мужское хмыканье, означающее «ну посмотрим, как тебя тут размотают». Прескотт даже не моргнула. Лицо у неё было как у статуи в зале суда – Фемида, только без повязки и без меча, зато с папкой документов. Она достала из портфеля плотный лист и положила его передо мной на стол.

– Прежде чем мы начнём, я обязана ознакомить вас с документом, на основании которого вы задержаны.

Я опустил глаза на лист. Бумага плотная, гербовая, шапка официальная: The State of Texas, County of Dallas, District Court of the Criminal District Court No. 2. Дальше шёл текст в той тяжеловесной канцелярской манере, в какой американская юстиция формулирует претензии к своим гражданам с серединных годов эдак девятнадцатого века. Из текста явствовало, что я, Кристофер Миллер, проживающий по такому-то адресу в Лос-Анджелесе, штат Калифорния, обвиняюсь по статьям Уголовного кодекса штата Техас, регулирующим распространение непристойной литературы и материалов на территории штата, а также сопутствующего сговора. Конкретно – в том, что посредством пересечения границы штата организовал систематическое распространение порнографического журнала «Ловелас», содержащего материалы, признанные непристойными по законодательству Техаса. Пострадавшие – жители округов Даллас, Тэррант и Хэррис. Ордер был подписан судьёй Уильямом Дж. Кокраном, скреплён печатью суда, дата – трехдневной давности. Внизу – заверенная отметка Superior Court Лос-Анджелеса о признании ордера к исполнению на территории штата Калифорния.

Прочитав, я почувствовал, как где-то в районе диафрагмы образовалась знакомая холодная пустота. Но все-таки сумел сохранить на лице игривую улыбку.

Прескотт убрала ордер обратно в папку.

– Мистер Миллер, поскольку ордер выдан судебным органом штата Техас, ваше задержание оформлено в порядке, предусмотренном Единообразным актом об уголовной экстрадиции в редакции, принятой штатом Калифорния.

– Звучит страшновато

– Это означает следующее. – «черные глаза» говорила ровно, размеренно, словно зачитывала с листа, хотя в руках у неё ничего не было. – Власти штата Техас в лице окружного прокурора графства Даллас в ближайшие дни направят официальный запрос губернатору своего штата о выдаче вас как лица, скрывающегося от правосудия. Тот в свою очередь, направит формальное требование губернатору штата Калифорния. После рассмотрения требования губернатор Калифорнии подпишет ордер о выдаче – так называемый governor’s warrant. На основании этого ордера вы будете переданы под охрану представителей штата Техас, которые этапируют вас по месту предъявления обвинения. До этого момента вы будете содержаться в окружной тюрьме графства Лос-Анджелес.

– Это сколько по времени? – я тяжело вздохнул

– По нашей практике – от двух до восьми недель, – ответила Прескотт. – В зависимости от загрузки канцелярий обоих губернаторов. Как вы понимаете, впереди Рождество, Новый год, все в отпусках. У вас есть право в этот период подать habeas corpus и оспорить экстрадицию через суд штата Калифорния. Вы можете также – здесь и сейчас – отказаться от процедуры экстрадиции, в этом случае вы будете переданы техасским властям в течение двух-трёх рабочих дней, без рассмотрения вашего дела губернатором Калифорнии. Такой отказ оформляется письменно, в моём присутствии, с подписью.

Она слегка наклонила голову, давая мне понять, что наступил момент, в который я должен ответить. Я смотрел на неё – на эту изумительно красивую, абсолютно холодную молодую женщину в графитовом костюме, прокладывающую себе дорогу в мужском прокурорском мире с и понимал ровно одно. Что бы я ей сейчас ни ответил, я скажу глупость.

– Мисс Прескотт, – я постарался придать голосу максимум возможной твёрдости, – я отказываюсь отвечать на любые вопросы и подписывать любые документы до прибытия моего адвоката. Я хочу воспользоваться правом на телефонный звонок.

Она кивнула. Без удивления, без раздражения, без какой бы то ни было эмоции. Будто я выбрал в меню кофе вместо чая.

– Это ваше право. Сержант Догерти проводит вас к телефону. Не прощаюсь.

Догерти поднялся, открыл дверь, сделал жест ладонью – «вперёд». Я встал, и в этот момент Прескотт впервые посмотрела мне в глаза, прямо, без отвода, и на одну секунду в этом темном омуте мелькнуло что-то – не сочувствие, нет, скорее лёгкая тень профессионального любопытства. Как у энтомолога, разглядывающего новый вид жука. Жук был я.

Телефон стоял на тумбочке в коридоре, чёрный, эбонитовый, с тяжёлой трубкой и диском, который вращался с астматическим хрипом. Я набрал номер редакции. Длинные гудки – три, четыре. Ну же… Уже девять, рабочий день начался. На пятом сняли. Голос Долли.

– Алло!

– Кит!! Это ты?

– Это я, Долли. Всё в порядке. Аарон?

– Уже выехал! – она почти плакала. – Уже двадцать минут как! Он будет у тебя через… через десять минут, наверное!

– Долли, – сказал я в трубку как можно ровнее, – Китти в курсе?

– Я звонила, ее нет дома, думаю едет в офис.

– Долли, если позвонят журналисты – никаких комментариев, ничего, ни одного слова. «Без комментариев», и всё. Поняла?

– Да

– Молодец. Пусть Китти, как появится, проведет общее собрание, всех успокоит. У меня отличный адвокат, все закончится хорошо.

Догерти скептически на меня посмотрел, хмыкнул.

– Скажи Синклеру, чтобы начинали делать третий номер. Чтобы никто не расслаблялся.

– Поняла!

Я положил трубку и почувствовал, как ладонь оставила на эбоните влажный отпечаток. А пальчики то дрожат… Догерти отвёл меня обратно в допросную и оставил там одного, заперев дверь снаружи. Прескотт ушла, видимо, дать мне возможность дождаться адвоката в относительной тишине. Я сидел и считал плитки на потолке. Их было сорок восемь. Потом посчитал трещины. Их было больше.

Аарон прибыл через двадцать шесть минут – я засекал по своим внутренним часам, потому что наручные сержант Догерти отобрал. Я услышал его раньше, чем увидел – в коридоре раздался знакомый рокочущий баритон, в котором смешались бруклинский акцент, гарвардская юридическая школа и тридцать лет практики в LA. Аарон с кем-то спорил, требовал, ссылался на конкретные параграфы Калифорнийского кодекса. Дверь распахнулась, и он вошёл – плащ нараспашку, шляпа в руке, в свободной – портфель, в портфеле, я был уверен, лежали уже подготовленные бумаги.

– Кит. – Он подошёл ко мне, крепко пожал руку – Теперь с копами говорю только я.

Оставалось только пожать плечами, кивнуть.

– На крыльце журналисты, – сказал он чуть тише, склонившись ко мне через стол. – Двое от Херста, один от «Таймс», один от «Экземинер». Дежурят. С камерами.

В этот момент в допросную вернулась Прескотт. Услышав последнюю фразу, она остановилась на пороге, и впервые за весь вечер на её безупречном лице мелькнуло что-то живое – недоумение, переходящее в недоверие.

– Этого не может быть, – произнесла она, и голос её прозвучал суше обычного. – Мистера Миллера задержали меньше двух часов назад. Информация о задержании не покидала пределов дивизиона. Ни мой офис, ни сержант Догерти не делали никаких комментариев.

– И тем не менее, мисс… – Аарон вопросительно посмотрел в её сторону.

– Прескотт. Заместитель окружного прокурора.

– Аарон Штейн, защитник мистера Миллера. – Он коротко кивнул. – И тем не менее, мисс Прескотт, на крыльце вашего дивизиона прямо сейчас стоят четыре газетных репортёра с фотокамерами. Один из них, между прочим, прямым текстом крикнул мне в спину, что «Миллера наконец-то взяли». Очень может быть, что утечка случилась с вашей стороны. Может быть, кто-то из дежурных. Может быть, кто-то выше. Но факт остаётся фактом – пресса узнала об аресте моего клиента раньше, чем об этом узнал я.

Прескотт молчала. Лицо её снова стало ледяным, но я видел – где-то под этой ледовой коркой первая трещинка пошла. Ей это очень не понравилось. Она была из тех людей, которые ненавидят, когда что-то в их работе идёт не по протоколу.

Аарон, воспользовавшись её молчанием, наклонился ко мне совсем близко.

– Кит, – он почти не разжимал губ, – там была Эстер. Из Вашингтон пост.

Я тяжело вздохнул. Воздух из лёгких вышел медленно, как из проколотой шины. Что такое не везёт и как с этим бороться?

Я смотрел на Хелен Прескотт, на её безупречный графитовый костюм, на жемчуг в ушах, на спокойно сложенные на столе руки с короткими, без лака, ногтями, и мысленно прокручивал, как именно техасский окружной прокурор так быстро собрал заявления от «пострадавших», все оформил…

Аарон сжал моё плечо.

– Мы справимся, Кит. У меня есть план.

Я очень хотел ему верить.

Глава 2

– Мисс Прескотт, – Аарон выпрямился, не отпуская моего плеча, и его голос приобрёл ту особую сухую отрывистость, которая у юристов означает «теперь мы говорим официально». – От лица моего клиента и в его присутствии я заявляю, что мы оспариваем экстрадицию. Соответствующий пакет документов будет подан в Высший суд Лос-Анджелеса. До рассмотрения наших возражений по существу никакая передача мистера Миллера техасским властям невозможна. Это – раз. Второе: я требую немедленного слушания о залоге.

Прескотт даже не моргнула. Видимо, она, сидя у себя в кабинете, проигрывала эту сцену в голове ещё до того, как я успел доехать в их «Форде» до дивизиона. Каждый ход ей был знаком, как ходы в шахматной партии, разыгранной тысячу раз.

– Мистер Штейн, – она говорила тем же ровным, отполированным до глянца голосом, каким недавно зачитывала мне процедуру, – апелляция в порядке habeas corpus – ваше безусловное право, и я никоим образом не намерена в этом препятствовать. Что касается залога – должна вам напомнить, что в делах, инициированных по ордеру другого штата, окружной прокурор Лос-Анджелеса не определяет ни вид меры пресечения, ни условия освобождения. Решения по существу обвинения принимает суд того штата, который выдал ордер. Вопрос залога – компетенция Уголовного окружного суда графства Даллас. Когда мистер Миллер прибудет туда, его адвокат сможет ходатайствовать о назначении залога перед судьёй Кокраном или его коллегой. Здесь, в Калифорнии, мы лишь обеспечиваем выполнение их работы – никаких самостоятельных полномочий по этому делу у моего офиса нет.

– То есть вы говорите, – Аарон чуть подался вперёд, и я увидел, как у него на скуле дёрнулась жилка, – что мой клиент должен либо отказаться от защиты и поехать в Техас сдаваться, чтобы там попытаться выкупить себя из техасской тюрьмы, либо сидеть в калифорнийской тюрьме без права на залог в течение всей процедуры экстрадиции, которая может длиться месяц, два, три? До конца зимы? До весны?

Пошел пейнтбол. Юридический мячик летает туда-сюда.

– Мистер Штейн, – Прескотт впервые за вечер позволила себе лёгкое движение лицом – приподнять одну бровь, – я говорю ровно то, что говорит закон. Если ваш клиент хочет оспаривать экстрадицию, он содержится под стражей до завершения процедуры. Если он хочет получить залог быстрее – он отказывается от оспаривания и через двое-трое суток оказывается в юрисдикции, где этот залог может быть назначен. Это его выбор и ваш выбор. У окружного прокурора графства Лос-Анджелес в этом вопросе нет ни прав, ни обязанностей, кроме как обеспечить надлежащее содержание задержанного и своевременную передачу его представителям запрашивающего штата.

Ну это уже шантаж… Аарон смотрел на неё несколько секунд так, как опытный игрок в покер смотрит на сдавшего карты крупье – оценивая не саму раздачу, а то, как именно она была сложена. Потом коротко кивнул.

– Хорошо. Ваша позиция мне ясна. Мы в любом случае будем подавать на пересмотр в Высший суд – там у судьи есть дискреционные полномочия. Я хочу также внести в протокол, что считаю условия задержания моего клиента неудовлетворительными в части соблюдения его прав на конфиденциальность: на крыльце вашего здания дежурит четыре газетных репортёра, осведомлённых о факте ареста раньше, чем сам задержанный успел уведомить семью и адвоката. Это означает утечку из правоохранительных органов либо из вашего офиса, и я оставляю за собой право поднять этот вопрос отдельно.

– Зафиксируйте, сержант, – Прескотт коротко глянула на Догерти, и тот действительно что-то записал в блокнот, не поднимая головы. – Мистер Штейн, ваш протест принят. Если мы установим источник утечки, виновные будут привлечены к ответственности по внутренним правилам департамента. На этом, полагаю, наш сегодняшний разговор закончен. Сержант, оформляйте мистера Миллера в камеру временного содержания до утра, после чего этап в Дворец правосудия по обычной процедуре.

Она встала, поправила юбку, собрала бумаги в портфель одним отточенным движением и вышла, не попрощавшись. В дверях обернулась – на одно мгновение – и снова посмотрела мне прямо в глаза. И снова тот же лёгкий энтомологический интерес, не больше. Я ответил ей улыбкой, на которую у меня в этой ситуации хватило сил.

Аарон сжал моё плечо ещё раз, наклонился к самому уху:

– До завтра. Не болтайте ни с кем, кроме меня. Если будут пытаться разговорить – молчи и проси адвоката. Понятно?

– Да.

– Утром я приеду во Дворец. Семье сообщить?

Вот вопрос на миллион! Меня наверняка, покажут по федеральному ТВ.

– Пока не надо

Адвокат ушёл вслед за Прескотт. Догерти посмотрел на меня с выражением «ну вот мы и одни» и поднял со стола кожаную папку.

– Поднимайтесь, мистер Миллер. Пойдёмте.

* * *

Камера временного содержания в голливудском дивизионе оказалась узкой комнатой шесть на четыре с двумя длинными деревянными лавками вдоль стен, унитазом в углу за низкой кафельной перегородкой, в которой не было ни двери, ни шторки, и зарешечённым окном под самым потолком, через которое в камеру падал холодный свет уличного фонаря с Вилкокс-авеню. Тут уже пахло дезинфекцией с очередной отчётливой нотой блевотины. Так я скоро стану настоящим тюремным парфюмером.

К моему приходу в камере уже находились четверо.

Двое бомжей – тощих, неотличимо однотипных, в одинаково замызганных пальто, с одинаково красными от мороза и портвейна лицами – спали в обнимку на дальней лавке, и я не сразу понял, кто из них кому брат, а кто, может, любовник. Третий, толстый в съехавшем набок галстуке, сидел в углу и тихо шмыгал разбитым носом – судя по обрывкам бормотания, его взяли за драку в баре, и теперь он мысленно сочинял оправдательную речь для жены. Четвёртый, молодой белый парень лет двадцати в рабочем комбинезоне, сидел прямо на полу, прислонившись спиной к стене, и напевал что-то рождественское – без слов, на мотив, в котором я узнал «О, святую ночь». Интересно, а Джингл белс уже написана? Я так то я ее могу даже спеть…

Голос у него был неожиданно красивый, низкий, бархатный.

– Сочельник в каталажке встречаешь? – спросил я его, опускаясь на свободную лавку.

Парень открыл один глаз, посмотрел на меня, оценивающе, без злобы, и снова закрыл.

– У таких, как я, он всегда тут проходит, – ответил он тихо. – Первый раз, красавчик?

– Ага.

– Первоход, – резюмировал он и продолжил свой беззвучный гимн.

Часы на стене коридора, видимые через прутья решётки, показывали без четверти полдень. До Рождества оставалось двенадцать часов. И потянулись они в невыносимой скуке.

Сначала увели бомжей. Потом забрали ноющего толстячка. И почти сразу певца. Остался я один.

Я не спал. Ровно в полночь где-то далеко, сквозь два этажа казённых перекрытий, донёсся слабый удар колокола – кажется, с близлежащей пресвитерианской церкви. Где-то в Лос-Анджелесе сейчас зажигались огни на ёлках, открывались подарки, целовались под омелой. Сотрудники Ловеласа тоже поздравляли друг друга. Я старался не думать о зайках, о Китти… Зачем себя мучать? Думал о несравненной Мэрилин. Ну и чуть-чуть о Мэй. Интересно, получится у нас с ней еще разок? С этой мыслью я закрыл глаза и уснул.

 * * *

Утром, в семь, без какой-либо торжественности и почти без слов, в камеру вошли двое в форме окружного шерифа – в тёмно-зелёных кителях с золотистыми звёздами шерифа графства Лос-Анджелес, с наплечными ремнями и кобурами. Меня вывели в коридор, на запястьях защёлкнули свежие наручники – на сей раз спереди. В тех же сорочке и брюках, в которых меня брали, в том же помятом за ночь смокинге, без галстука, без ремня, без запонок, с осунувшейся за ночь физиономией и щетиной, – я был выведен из «дивизиона Голливуд» через парадный выход.

И оказался прямо в эпицентре.

На крыльце, перед чугунными ступенями, освещёнными утренним солнцем калифорнийского декабря, толпились журналисты. Их стало уже не четверо – десять или двенадцать плюс оцепление из копов. С блокнотами, с микрофонами на проводах, с громоздкими камерами наперевес. Посыпались вспышки, я даже прикрыл глаза.

Подобного приема я ожидал, успел обдумать свои действия – ни в коем случае нельзя на камеру закрываться руками. Особенно если руки в наручниках. Снимок «человек загораживается ладонью от объектива» в любой газете мира читается одинаково: «виновен, и сам это знает, ему стыдно». А вот «человек идёт сквозь толпу прямо, с поднятой головой и улыбкой» – это уже совсем другая картинка. Это картинка «травля невиновного», «политический заказ», «давление на свободу слова». Через сутки эту картинку начнут перепечатывать всё те же издания, которые сейчас её снимают, только с другими подписями.

Я выпрямил спину. Поднял подбородок ровно настолько, чтобы получился правильный угол. Раздвинул губы в улыбке – не самодовольной, но уверенной, той самой, какая получается у человека, искренне считающего, что произошло какое-то нелепое недоразумение и он скоро будет дома. И пошёл по ступенькам вниз, ровным неспешным шагом, не убыстряя и не замедляя, словно вышел не из дивизиона под охраной копов, а из ресторана «Романофф» на Беверли-Хиллз, где отужинал с приятным обществом.

– Мистер Миллер! Мистер Миллер! – тут же посыпались крики журналистов – Признаёте ли вы обвинения⁈

– Скажите хоть пару слов нашим читателям!

– Это правда, что вас экстрадируют в Техас?

– Что вы скажете о бойкоте, объявленном журналам Лигой нравственности⁈

– Для меня и для всего «Ловеласа» – я решил ответить только на последний вопрос – Это большая трагедия. Сотрудники издательства уже заказывают черные одежды.

Шутка удалась, репортеры заулыбались.

Дальше я только улыбался. Кивал. В какой-то момент в задних рядах толпы, чуть в стороне, между двумя более напористыми коллегами, я увидел её.

Эстер.

В тёмно-зелёном плаще, с собранными в низкий хвост светлыми волосами, с маленьким блокнотом в руке. Она просто стояла и смотрела. Лицо у неё было – растерянное. То самое лицо, которое бывает у человека, когда ситуация развивается совсем не так, как ожидал.

Я остановился. Шериф в зелёном кителе слегка дёрнул меня за локоть, я мягко высвободился. Поднял обе скованные руки до уровня груди – ровно настолько, чтобы вышло вежливо, а не патетично. Сложил губы трубочкой и послал ей через головы журналистов отчётливый, медленный, киношный воздушный поцелуй.

– Эстер, дорогая! – крикнул я громко, через всю площадку, и журналисты начали еще сильнее напирать на оцепление, потому что репортеры понятия не имели, кто такая «Эстер, дорогая» и откуда у обвиняемого порнографа знакомая в первых рядах прессы. – Бронирую столик в «Эль Марко» на пятницу, восемь вечера! Только не уезжай из города! У меня к тебе есть очень важный разговор!

Лицо у неё стало такое, что мне почти стало её жаль. Она быстро, машинально, покрутила пальцем у виска и тут же опомнилась, опустила руку, сделала вид, будто поправила локон. Но было поздно. Двое или трое фотографов, сообразив, что между задержанным и кем-то в толпе только что произошёл невербальный обмен, повернули объективы и щёлкнули в сторону Эстер. Её сняли. Утром в газетах рядом с моей физиономией будет её. Удачи, дорогая, объясняйся теперь со своим папашей.

Шериф уже поторопил меня всерьёз, и я зашагал дальше – улыбаясь и кивая, как болванчик. Меня усадили на заднее сиденье чёрного «Форда» с золочёной звездой шерифа на двери, цепочку наручников зацепили карабином за металлическую скобу на полу, и автомобиль медленно тронулся, прокладывая путь сквозь редеющую толпу.

 * * *

Ехать долго не пришлось. Уже через полчаса «Форд» зарулил на подземную парковку городской тюрьмы.

Меня вывели длинным гулким коридором с зелёным кафелем по стенам к служебному лифту – старый, с раздвижной решёткой и медной табличкой «ОТ ПОЛА ДО ПОЛА. ГРУЗОПОДЪЁМНОСТЬ 1500 ФУНТОВ».

На втором этаже меня сдали с рук на руки – двое шерифов в зелёных кителях передали меня двоим в синих, надзирателям окружной тюрьмы графства Лос-Анджелес. Подпись в журнале, подпись на квитанции, два экземпляра, три копии. Один из синих, плотный, с голубыми водянистыми глазами и фамилией ХЕНДРИКС на латунной нашивке, оглядел меня без любопытства, как оглядывают мешок с почтой.

– Миллер, Кристофер. Дело номер восемь-один-три-два-семь. Карантинное содержание до медицинского осмотра. Пройдёмте.

Меня отвели в приёмное помещение – комнату метров пятнадцать в длину и пять в ширину, со скамьёй вдоль одной стены, длинной стойкой по другой и двумя дверьми в глубине: одна вела, судя по табличке, в медблок, другая – в санпропускник. На стене висела доска с инструкциями для прибывающих, отпечатанными типографским шрифтом, с уже выцветшим до серости заголовком «ПРАВИЛА СОДЕРЖАНИЯ В ОКРУЖНОЙ ТЮРЬМЕ ЛОС-АНДЖЕЛЕСА». Я успел пробежать глазами первые три пункта – всё про неподчинение, нарушение распорядка и попытки передачи предметов между камерами – пока Хендрикс с напарником листали бумаги.

– Снимайте всё, – сказал Хендрикс ровным голосом человека, который повторяет эту фразу шестой раз за смену. – Складывайте на стойку. Носки и трусы тоже. Часы, цепочки, всё металлическое – на отдельную тарелку.

– У меня уже всё забрали в дивизионе.

– Здесь начинаем заново. Раздевайтесь.

Сняли наручники. Я начал раздеваться – смокинг, сорочка, брюки, нижняя рубашка-майка, трусы, носки. Ботинки сами по себе уже стояли отдельно, без шнурков – шнурки забрали ещё там. Каждый предмет напарник Хендрикса называл вслух, а сам Хендрикс записывал в трёхгранный бланк под копирку. Сорочка белая, хлопок, манжеты двойные – одна. Брюки серые, шерсть, складки спереди – одна пара. И так далее, до носков чёрных шёлковых – одной парой. Бельё уехало в отдельный жёлтый мешок с биркой, верхняя одежда – в большой брезентовый мешок с моей фамилией и номером. Подпишите, что приняли по описи. Подписал. Голым, на холодном линолеуме, чувствуя сквозняк от вентиляционной решётки в углу.

– Теперь поприседайте

Понятно. Ищут спрятанное в полостях тела.

Поприседал.

Дальше – рот: пальцы под язык, под щёки, оттянутые губы, осмотр зубов сверху. Уши. Подмышки. Ступни – приподнять одну, потом другую, между пальцами. Волосы – пальцами по голове, как мать ищет вшей у первоклассника. Ничего, не нашёл. Кивок: одевайтесь – и тут же поправил сам себя: пока не надо. Сначала медблок.

Меня обернули полотном грубого серого холста – что-то вроде простыни-туники – и провели через дверь в медблок.

Тот оказался единственным помещением во всём этом зелёно-кафельном царстве, где пахло не дезинфекцией и человеческим страхом, а спиртом и йодом. За столом сидел врач в белом халате – лет пятидесяти пяти, с серыми усами щёточкой, в круглых очках в металлической оправе, с потухшей папиросой за ухом и видом до такой степени усталым, что само по себе его дежурство в Рождество казалось продолжением какого-то длинного и не очень удачного жизненного расклада. Рядом, на табурете, сидела медсестра – толстая, пожилая, в накрахмаленном чепце, с синей карточкой на коленях.

– Миллер, – врач посмотрел в карточку, потом на меня поверх очков. – Возраст двадцать два. Так. Аллергии есть?

– А я его видела по телевизору! – сообщила нам всем толстушка. Медсестру все проигнорировали.

– Аллергии нет

– Хронические заболевания? – продолжил доктор

– Нет.

– Туберкулёз в семье?

– Нет.

– Венерические?

Я посмотрел на него ровно. Он посмотрел на меня ровно. Где-то на середине этого взгляда я понял, что у этого человека в его кабинете перебывали уже все возможные ответы, и ни один его не интересует кроме ответа «нет», потому что любой другой влечёт за собой бумажную работу.