Текст книги "Ловелас. Том 4 (СИ)"

Автор книги: Илья Взоров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 13 страниц)

Глава 21

В этот момент дверь студии открылась, пороге застыла Рейчел.

Это было настолько не вовремя и одновременно настолько кинематографично, что я на секунду потерял дар речи. Девушка стояла, словно сошедшая с обложки журнала «Vogue», но совершенно растерянная. На ней был строгий, но элегантно подчеркивающий фигуру плащ из плотного габардина карамельного оттенка, из-под которого виднелся воротник скромной блузки. Её светлые волосы, уложенные аккуратными волнами, слегка растрепались от ветра. Но главным был её взгляд – огромные, круглые от ужаса и изумления глаза, устремленные прямо на обнаженных натурщиц.

В ту же секунду Рейчел резко прижала обе ладони ко рту. Густой, пунцовый румянец мгновенно залил её бледные щеки, шею и ушел куда-то вниз, под воротник блузки. Её буквально бросило в краску от этого зрелища.

– Ой… – глухо выдавила она сквозь плотно прижатые пальцы. – Мне… мне сказали, что тут кастинг… Я, кажется, последняя…

Из-за её спины тут же высунулась физиономия Хэнка. Телохранитель и по совместительству палочка-выручалочка в разных делах выглядел не менее комично. Увидев голую грудь Маргарет и замершего с открытым ртом Берни, Хэнк сделал квадратные глаза. Он активно закивал, беспомощно пожал плечами и развел руками, беззвучно артикулируя губами: «Не виноватая я, он сам пришел!».

Я среагировал первым, пока Берни не успел выдать какую-нибудь из своих фирменных пошлых шуточек, которая навсегда спугнула бы мою главную недотрогу. Поднявшись со стула, я быстрыми шагами направился к дверям, буквально на ходу перехватывая инициативу.

– Рейчел! Какая приятная неожиданность, – громко и максимально уверенно произнес я, загораживая собой обзор на обнаженных девиц. – Познакомьтесь, господа, это Рейчел. Возможно, еще одна наша модель. Давайте я все ей объясню сам.

Надо срочно взять паузу. Иначе она сбежит. Я обернулся к Берни, который уже вовсю рассматривал вошедшую взглядом профессионального ценителя женских форм.

– Берни, ты продолжай сам съемку с девушками, не отвлекайся. Время – деньги. А я пока подготовлю Рейчел, введу её в курс дела.

– О, без проблем! – ухмыльнулся фотограф – А мы тут пока настроим композицию. Девочки, вернемся к ракурсу три четверти!

Я мягко, но настойчиво взял Рейчел за локоть и увлек её вглубь студии, за широкую тяжелую ширму из плотного бархата, которая разделяла помещение на съемочные зоны. Хэнк и крутившийся рядом красный, как рак, Ларри, такой же бордовый, попытались было сунуть свой нос следом за нами, надеясь на продолжение зрелища.

– Так, джентльмены, вы пока свободны, – не оборачиваясь, бросил я через плечо.

Олсен понимающе подмигнул и утащил упирающегося Ларри за дверь. Мы остались вдвоем за ширмой. Здесь царил приятный полумрак, нарушаемый лишь отблесками софитов, пробивавшимися сквозь ткань, и теплым светом небольшой настольной лампы.

– Кит… я не знаю… – прошептала Рейчел, её голос всё еще дрожал. – Ты уверен, что мне стоит…

– Тише, тише, всё хорошо, – успокаивающе произнес я, заходя ей за спину.

Я аккуратно расстегнул верхнюю пуговицу её плаща и плавно снял его с её плеч. Под верхней одеждой скрывался настоящий шедевр, который заставил мое сердце забиться чаще. На Рейчел была тонкая шелковая блузка кремового цвета, которая мягко облегала её высокую, упругую грудь. Ткань была настолько деликатной, что сквозь нее угадывались контуры кружевного бюстгальтера. Юбка-карандаш из темной шерсти сидела точно по фигуре, подчеркивая крутой, соблазнительный изгиб бедер и тонкую талию. От нее исходил невероятный, едва уловимый аромат лаванды и дорогого мыла. Это был потрясающий, чертовски сексуальный образ – смесь строгой благопристойности и скрытой, манящей чувственности, которая заводила куда сильнее, чем открытая нагота девиц за ширмой.

Я усадил её на мягкий кожаный диванчик. Рейчел сидела, плотно сжав колени, её пальцы нервно перебирали сумочку.

За ширмой тем временем вовсю кипела работа. До нас доносился отчетливый щелкающий звук затвора фотоаппарата, шуршание одежды и веселый, раскатистый голос Берни:

– Отлично, детка! А теперь наклонись чуть вперед… Да, именно так! Грудь вперед! Эва, а ты прижмись к ней со спины, обними за талию! Прекрасно, снимаю!

Судя по звукам, сначала шли групповые снимки. Девушки за ширмой явно расслабились, почувствовав вкус свободы, из-за перегородки доносился их звонкий, кокетливый смех.

Я присел на край дивана рядом с Рейчел.

– Я так тобой горжусь, – тихо, проникающим в самую душу тоном начал я, заглядывая ей в глаза. – Ты даже не представляешь, какая ты смелая. Все-таки решилась прийти. Это шаг в совершенно новую жизнь, поверь мне.

– Да, Кит… но я… я чувствую себя здесь чужой, – Рейчел все еще колебалась, ее дыхание оставалось прерывистым. – Они такие раскованные. А я… я умру со стыда, если Берни заставит меня раздеться перед всеми.

– Тебе не нужно ничего бояться, ведь я рядом, – прошептал я.

Моя ладонь как бы невзначай опустилась на её колено. Ткань юбки была гладкой, но под ней чувствовалось живое, бьющееся тепло. Я начал медленно, едва ощутимо сдвигать подол её юбки вверх, сантиметр за сантиметром обнажая подтянутые бедра. Рейчел вздрогнула, но ноги не убрала. Одновременно с этим мои пальцы свободной руки поднялись к её воротнику. Я аккуратно захватил маленькую перламутровую пуговку блузки и потянул её из петли. Одну. Затем вторую.

Шелк разошелся в стороны, обнажая ложбинку между грудей и край белого кружева.

За ширмой девицы рассмеялись еще громче. Берни, видимо, выдал очередную шутку, настраивая их на нужный лад. Этот чужой смех, запах феромонов, близость раскрепощенных тел и общая атмосфера порока, царившая в студии, действовали на Рейчел опьяняюще. Её зрачки расширились, а на щеках снова проступил лихорадочный румянец. Она задышала так, что грудь заходила ходуном.

Я продолжал двигать руку по её ноге выше, забираясь под юбку. Пальцы наткнулись на плотную полосу шелкового чулка, а затем нащупали металлические зажимы подвязок. Рейчел судорожно вздохнула, её бедра едва заметно качнулись навстречу моей руке. Я начал медленно, с легким щелчком расстегивать подвязки.

– Ты уникальная, Рейчел, – шептал я ей прямо в губы, обдавая её своим горячим дыханием. – Те девчонки за ширмой – просто обертка. А в тебе есть настоящая, женская глубина. Твоя красота неповторима, и мир должен её увидеть. Но сначала её еще раз увижу я.

Я почувствовал, как под моими пальцами, проскользнувшими к трусикам, ткань стала влажной. Девушка буквально текла от возбуждения, разрываемая между врожденной стыдливостью и диким, первобытным желанием, которое я в ней пробуждал. Да и не только я – вся окружающая атмосфера.

– Кит… пожалуйста… я так не могу, сходу… – пролепетала она, пытаясь перехватить мою руку, но её хватка была слабой, лишенной реальной воли к сопротивлению. Это такое «нет», которое любому мужчине слышится как «да»!

Вместо ответа я продолжил её раздевать, попутно лаская самые чувствительные зоны. Блузка окончательно соскользнула с её плеч, обнажая идеальную, гладкую кожу. Бюстгальтер отправился следом. Её грудь, высокая, с нежно-розовыми, уже напряженными сосками, вздымалась от частого дыхания. Я впился в них глубоким поцелуем, чувствуя, как отзывается мне Рейчел.

В этот момент фон за ширмой словно подстроился под наше настроение. Берни поставил музыку – какую-то новую, тягучую, невероятно сексуальную джазовую пластинку. Медленный, ленивый саксофон заполнил пространство студии, переплетаясь с ударами баса, что еще сильнее способствовало возбуждению.

Я помог Рейчел полностью освободиться от юбки и белья. Теперь она лежала на кожаном диване абсолютно голая, если не считать чулок. Она была прекрасна – чистая, белая кожа, изящные изгибы и эта невероятная смесь страха и вожделения в глазах.

Я припал к её телу, мои пальцы и губы творили с ней то, чего она, судя по всему, никогда в жизни не испытывала. Я ласкал её нежно, но с нарастающим напором, проникая в её тайны под тягучие звуки саксофона. Рейчел выгнулась дугой, её пальцы намертво впились в мои волосы, а затем перекинулись на плечи. Я все усиливал и усиливал амплитуду движения пальцами в ее вагине.

Сначала я туда засунул средний. Нащупал точку G на верхней стенке. Начала наращивать давление. Потом добавил указательный и почти сразу безымянный палец. Большим жал на капюшон клитора. Не сильно, но постоянно. Она была на пределе. В моих руках её тело вдруг напряглось, задрожало мелкой дрожью, и она кончила – бурно, содрогаясь от мощного, каскадного оргазма. Чтобы сдержать рвущийся наружу стон, который мог перекрыть даже музыку Берни, она резко подалась вперед и изо всей силы укусила меня в плечо сквозь ткань рубашки.

Я едва сдержал судорожный выдох от вспышки приятной боли. Медленно отстранившись, я посмотрел на нее. Рейчел тяжело дышала, её глаза были подернуты туманом невероятного удовольствия…

– Вот теперь… теперь ты готова, – прошептал я, поправляя растрепавшуюся прядь её волос.

– Боже, как стыдно… – в ответ едва слышно выдохнула Рейчел, пряча лицо у меня на груди. – И как сладко… Пойдем сниматься?

Она попыталась приподняться, но я удержал её за талию. Мой собственный пах горел, брюки стали невыносимо тесными. Я был взвинчен до предела её оргазмом и близостью этой запретной плоти.

Рейчел вдруг замерла, заметив мое состояние. Она перевела взгляд на выдающийся бугор на моих брюках, и в её глазах промелькнуло понимание, смешанное с робким желанием угодить.

– А разве… я не должна тебе сделать приятно? В ответ? – тихо спросила она.

Вся её фигура, от кончиков ушей до пальцев ног, снова вспыхнула ярким румянцем. Она полыхала от собственной смелости.

– Только быстро. Минет, – мой голос сорвался на хрип.

– А вдруг… вдруг они выйдут из-за ширмы? – испуганно пискнула Рейчел, бросив косой взгляд на плотную бархатную перегородку.

– Нет, они заняты, им не до нас, – отрезал я.

Одним движением я расстегнул ремень, ширинку и освободил свой напряженный, пульсирующий член. Схватив Рейчел за затылок, я мягко, но настойчиво притянул её голову к себе, заставляя опуститься на колени передо мной. Пока её губы и язык неумело, но с поразительным старанием принимали меня, я запустил руки к её груди, вовсю лаская и сминая упругие полушария, доводя и себя, и её до полного безумия. Саксофон за ширмой продолжал свой греховный мотив. Чувствуя приближение финала, я начал надавливать на её голову все сильнее, задавая жесткий, бескомпромиссный темп, и через несколько секунд бурно кончил прямо ей в рот.

Рейчел не ожидала такого напора. Она закашлялась, слегка давясь густой спермой, пара капель сбежала по её подбородку. Она смахнула их тыльной стороной ладони, преданно и немного виновато глядя на меня снизу вверх. Это было неповторимо!

В этот самый момент музыка на пластинке закончилась, и в наступившей относительной тишине раздался зычный голос Берни из-за ширмы:

– Эй, Кит! У вас там все нормально? Вы скоро?

– Да! – твердо и громко ответил я, быстро приводя свою одежду в порядок и застегивая ширинку. – Все отлично, Берни! Мы почти готовы, выходим!

– Подпиши согласие на съемку и договор – я протянул девушке бумаги, ручку. Рейчел все еще с затуманенным взглядом черкнула подпись внизу двух документов. Отлично, дело, считай, сделано! Теперь у нас есть все права на ее снимки бессрочно.

Я протянул руку все еще сидящей на полу, абсолютно голой Рейчел. Она ухватилась за мою ладонь, поднялась, сделала глубокий вдох, словно перед прыжком в ледяную воду, и я решительно завел её за ширму, прямо под слепящий свет софитов.

Картина, которая открылась нам на съемочной площадке, была поистине монументальной. Берни превзошел сам себя в выстраивании мизансцены. На большом шелковом покрывале, раскинутом прямо на полу, расположились все четыре модели. Две из них, полулежа, сплелись в откровенных объятиях, нежно лаская грудь друг друга и прикрыв глаза от напускного удовольствия. Две другие девушки, стояли перед ними на коленях, тесно прижавшись щеками к их округлым попкам, создавая невероятно порочную, геометрически выверенную живую композицию.

Рейчел, увидев это зрелище вблизи, коротко выдохнула:

– Ах!..

Она тут же рефлекторно закрыла лицо обеими руками, пытаясь спрятаться от этого буйства наготы, хотя сама стояла перед ними точно в таком же виде.

Берни, заметив наше появление, буквально подскочил на месте. Оставив камеру, он подбежал к Рейчел, бесцеремонно, но аккуратно взял её за запястье и отвел руки от её лица. Его глаза за стеклами очков лихорадочно блестели.

– Боже… какая красота! – почти пропел старый развратник, оглядывая безупречные формы Рейчел, её растрепанные волосы и этот неподражаемый, искренний румянец стыда. – Не двигайся! Я тебя сейчас прямо такой сниму! Это же чистый мрамор! Это шедевр!

– Венера Милосская, – согласился я, делая шаг назад к выходу и подмигивая Берни.

Я окинул взглядом всю эту потрясающую студию, залитую светом, наполненную ароматами женщин и греха. Рейчел уже несмело делала первый шаг к подиуму, ведомая опытной рукой Берни, а остальные девицы приветственно замахали ей, освобождая место по центру композиции.

– Продолжайте пока без меня, – скомандовал я, уже взявшись за ручку входной двери. – Схожу вниз, распоряжусь насчет шампанского для дам. Заслужили.

Я обернулся ко всем присутствующим, чувствуя себя абсолютным хозяином положения.

– Сегодня вы все, в честь этой фотосессии, которая, я абсолютно уверен, войдет в историю, приглашены на нашу закрытую вечеринку на крыше!

Глава 22

Я толкнул тяжелую дверь фотостудии и вышел в коридор, чувствуя, как по спине между лопаток катится крупная капля пота. Достал из кармана платок, шумно выдохнул и тщательно вытер лоб. Черт возьми, у меня за плечами была целая прошлая жизнь в двадцать первом веке, но такого напряжения я не испытывал давно. Эта сессия действительно войдет в историю «Ловеласа». Да что там в историю журнала – мы только что заложили динамит под ханжескую мораль эпохи, и фитиль уже вовсю тлел.

Внутри, под тягучий саксофон, целомудренная Рейчел превращалась в настоящую богиню греха, а Берни создавал шедевр, который заставит пуританские Штаты захлебнуться собственной слюной.

В коридоре, как и следовало ожидать, кучковался народ. Новость о том, что за ширму ушла та самая недотрога Рейчел, да еще и при наличии четырех уже раздевшихся натурщиц, разнеслась по редакции со скоростью лесного пожара.

Прямо у дверей студии стоял Хэнк. Олсен оперевшись о косяк, и изображал из себя нерушимую стену.

– Ну что там⁈ Что там происходит, Кит? – Ларри подскочил ко мне первым, едва не наступив мне на туфлю. Его глаза горели лихорадочным блеском. – Она разделась?

Этот же вопрос горел в глазах журналистов издания.

– Получилось⁈ – из-за плеча высунулся Синклер, у которого от волнения даже галстук съехал набок. – Все⁈ Кит, не томи!

Чуть поодаль стояли Полли и Китти. Наш женсовет вперед не лез и мужского фанатизма в глазах у них не было. Тем не менее их любопытство выдавали головы, склоненные друг к другу. Они тихо, шептались, бросая на меня заговорщицкие взгляды и пытаясь по моему лицу угадать масштаб катастрофы или триумфа.

Я поднял руки вверх, призывая эту бурлящую массу к спокойствию.

– Так, дамы и господа, все хорошо, все идет строго по плану. Хэнк, пост не сдавать, никого не пускать, пока Берни не закончит. А теперь дайте мне пройти, мне нужно подышать свежим воздухом.

Я двинулся в сторону лестницы, но Ларри, естественно, не отстал. Он увязался следом, буквально наступая на пятки, и засыпал меня вопросами, как заведенный: «А Рейчел сильно волновалась? А Берни какие команды отдавал? А свет хорошо лег? А ракурс какой?» Я молчал, упрямо шагая вверх по ступеням. Мне не хотелось отвечать, да и сил, честно говоря, не было – нужно было просто перевести дух, прийти в себя и смыть с губ вкус Рейчел.

Мы поднялись на четвертый этаж, в нашу огромную гостиную. Бесшумной работал телевизор фоном, здесь было прохладно, даже свежо из-за открытых окон. У барной стойки, лениво покачивая бедрами в такт какой-то радиотрансляции, сидела Камилла. Перед ней стояло маленькое зеркальце, и она тщательно, с чисто женской медитативностью, подводила губы ярко-алой помадой.

Я огляделся вокруг, не обнаружив остальных наших штатных красавиц.

– Привет, Камилла. А где близняшки? – поинтересовался я, переводя дух.

– Привет, Кит, – она обернулась, блеснув белозубой улыбкой на фоне своей безупречной смуглой кожи. – На медосмотр поехали. К гинекологу.

Внутри у меня на мгновение все похолодело. Сердце сделало трусливый кульбит и ухнуло куда-то в район желудка. Задержка? Черт, у меня же совсем недавно было и с одной, и со второй. Если они обе прилетели от меня в один и тот же месяц – это не просто скандал, это крах всей кроличьей программы. Рожать близнецов от близняшек в 1952 году – сценарий для паршивой комедии, в которой я точно не хотел играть главную роль.

– Успокойся, Кит, лица на тебе нет, – из темного коридора, ведущего к кабинетам, вышла одетая в костюм зайки Кристи. Она несла стопку каких-то бумаг и, заметив мою секундную панику, понимающе усмехнулась. – Никто не беременен. Мы же теперь официально оформлены в штате «Ловеласа». Китти умница, она сделала нам полноценные медицинские страховки от компании. Так что это просто плановый осмотр, положенный по полису. Все чин по чину. Тоже, кстати, скоро собираюсь.

Я облегченно выдохнул, чувствуя, как к лицу возвращается нормальный цвет. Слава богу. Китти действительно золото, а не директор. Надо будет выписать ей премию.

– Ясно, – я быстро взял себя в руки и перешел на деловой тон. – Отлично. План такой: Кристи, Камилла, берите три бутылки шампанского. Бокалов восемь, не меньше. И тащите из шкафа униформы заек – те, которые мы про запас пошили. Несите все это добро вниз, в фотостудию. Пусть девчонки, как закончат с нюшками, отснимутся в образах заек. Для каталога и анонсов самое то.

Кристи удивленно приподняла идеальную бровь:

– У нас что, новые модели?

– Да, – я улыбнулся, предвкушая ее реакцию, когда она увидит за ширмой Рейчел. – Настоящие самородки. Сейчас спуститесь и сами со всеми познакомитесь. Ларри! – я зыркнул на топчущегося у порога парня. – Хватит слюни пускать. Помоги девушкам дотащить коробки с костюмами и бутылки.

Вся троица, нагрузившись в баре бокалами и шампанским, послушно потянулась к выходу. Когда дверь за ними закрылась, в гостиной наконец воцарилась блаженная, звенящая тишина. Я с удовольствием сорвал с себя пиджак, галстук, швырнул все на журнальный столик и буквально рухнул на мягкий кожаный диван.

Надо было перевести дух. Уж очень ударный выдался день, плотность событий зашкаливала за все мыслимые пределы, а ведь впереди еще была вечерняя тусовка на крыше.

Я сходил, остро жалея, что еще нет нормальных дистанционных пультов, включил звук новенького телевизора «RCA». На экране сменялись черно-белые кадры, и я, уставившись в одну точку, начал машинально прислушиваться к ровному, хорошо поставленному голосу ведущего вечерней программы новостей.

– … Сегодня из Вашингтона пришли важные известия, – вещал диктор, поправляя листы бумаги на столе. – Администрация президента Эйзенхауэра делает решительные шаги в вопросах гражданских прав. Сообщается, что Белый дом намерен последовательно снимать запреты на расовую сегрегацию на федеральной службе, а также в столичных школах округа Колумбия. Это решение уже вызвало бурные дебаты среди законодателей…

Я приподнял голову от подушки дивана, сфокусировав взгляд на экране. Ведущий продолжал, а на заднем плане за его плечом появилась фотография строгого здания Верховного суда США.

– Тем временем в Верховном суде полным ходом идет рассмотрение громкого дела «Свит против Пейнтера». Речь идет об отдельной юридической школе для чернокожих студентов в штате Техас. По мнению ведущих юристов, высока вероятность того, что создание подобных «изолированных» учебных заведений будет признано неконституционным. Это может стать прецедентом, который обяжет университеты и школы по всей стране принимать цветных студентов на общих основаниях. Похоже, устоявшаяся десятилетиями политика сегрегации начинает трещать по всем швам…

Экран моргнул, сменившись кадрами из южных штатов: толпы людей с плакатами, искаженные злобой лица, марширующие активисты.

– В южных регионах страны тем временем поднимается мощная волна протестов против курса Вашингтона. Местные власти заявляют о готовности отстаивать свои традиции, фиксируются новые эксцессы и выступления активистов Ку-клукс-клана…

Новые кадры мужиков в белых балахонах, с белыми заостренными колпаками тусуются возле костров.

Я сел на диване, полностью растеряв остатки сонливости. Мой мозг мгновенно просчитал комбинацию. Опыт подсказывал: там, где ломаются старые социальные устои и трещит по швам политика, всегда выделяется колоссальная энергия. И если оседлать эту волну правильным образом, можно получить такой пиар и паблисити, который не купишь ни за какие миллионы долларов.

«Ловелас» должен стать зеркалом эпохи. Дерзким, прогрессивным, ломающим шаблоны.

Я начал взволнованно потирать руки, чувствуя, как внутри разгорается чистый азарт игрока. Эйзенхауэр ломает сегрегацию? Прекрасно. Верховный суд дает слабину? Отлично. Значит, в мартовский номер мы бахнем так, что у консервативного Юга лопнут глаза. Мы запустим на разворот Камиллу. Но этого мало. У нас ведь в архиве лежат те потрясающие, глубокие, невероятно чувственные фотографии негритянки из Уоттс, которые Берни сделал в прошлом году. Там же не просто эротика – там социальный подтекст, тема гетто, контраст нищеты и фантастической, дикой красоты. Мы упакуем это не как пошлость, а как манифест свободы и равенства. Это будет культурный шок. Нас попытаются сжечь на кострах в Алабаме, но в Нью-Йорке и Лос-Анджелесе тиражи сметут за полчаса. Я стану миллионером уже к лету! А может даже и весной. Но будет нужна поддержка «наверху». Дабы в южных штатах не затравили по судам.

Я резко поднялся с дивана, подошел к своему рабочему столу и выудил из визитницы небольшую, лаконичную карточку из дорогой плотной бумаги. Визитка Говарда Хьюза. Человека, который контролировал половину авиастроения, Голливуд и имел выходы на самые верха. Наше последнее общение оставило открытыми несколько очень интересных вопросов, сейчас, когда «Ловелас» был готов выйти на принципиально новый уровень влияния, пришло время делать ход.

Я снял трубку тяжелого черного телефона, набрал указанный номер. На том конце провода после третьего гудка раздался сухой, профессионально вежливый голос секретарши.

– Офис мистера Хьюза, добрый день.

– Добрый день, – я прижал трубку плечом к уху, доставая из пачки сигарету и щелкая зажигалкой. – Говорит Кристофер Миллер, издательство «Ловелас». Передайте, пожалуйста, мистеру Хьюзу, что я полностью готов к личной встрече по известному ему вопросу. Пусть мне назначат удобное время и место. Я подстроюсь под его график.

– Секунду, мистер Миллер, я зафиксировала, – отозвалась девушка. – Я передам информацию мистеру Хьюзу, как только он освободится. Мы свяжемся с вами.

На всякий случай я продиктовал номер редакции, попрощался.

Колеса завертелись. Продолжал бубнить телевизор, новости шли потоком, внизу же Берни создавал историю, а я только что бросил кости в большой игре. И сдавать назад я не собирался. Теперь надо собраться, принять душ и готовиться к вечеринке. Она тоже должна войти в историю, как и фотосъемка!

* * *

Утро после большой вечеринки – это особое физиологическое состояние, в котором голова существует отдельно от тела.

Я сидел за своим столом в рабочем кабинете на третьем этаже и пил третью чашку кофе. Между второй и третьей я почти дошел до состояния «нормальный человек», но потом вернулся обратно в похмелье. Поэтому явно требовалась четвёртая, может быть, пятая. Долли об этом знала и каждые двадцать минут, без дополнительного напоминания, приносила свежую чашку.

За окном тёплое калифорнийское солнце светило неприлично весело для моего состояния. Хотелось тумана, дождя, а может и снега. Боже, как же я скучаю по нормальной, русской зиме! Со снегопадами, метелями, катком… Хотя последний в Лос-Анджелесе был. Крытый, естественно. И я даже планировал на него заглянуть вместе с зайками. Покататься на коньках, может даже поиграть в хоккей.

Стоило вспомнить про заек, как в голове у меня сами собой проявлялись отдельные кадры со вчерашнего веселья.

Вот Камилла показывает шпагат на коктейльном столике. Шерил пыталась повторить, но потом упала, разбила хрустальную пепельницу.

Маргарет отплясывает твист с близняшками. У нее получается прямо с первого раза, без тренировок. Талант!

Сэнди Хартвелл – техасская рыжая «cowgirl gone Hollywood» – в зелёном коктейльном платье, обучавшая Хэнка ковбойскому танцу под пластинку Хэнка Уильямса – того самого Уильямса, который, кстати, умер всего две недели назад – в новогоднюю ночь, на заднем сиденье своего «Кадиллака», по дороге в Огайо на концерт. В газетах пишут, умер нанюхавшись белого порошка. Может и врут. Танец у них получается неплохим, но не идеальным. Не как Чжоу.

Эва Хименес – в красном платье, в красных туфлях, со всеми сразу и ни с кем конкретно. Эва, я понял, обладала редким голливудским даром: быть в центре внимания всей вечеринки и при этом не давать никому из мужчин никакого аванса. Профессионалка!

Из Голливудских актёров вчера были: Тони Кёртис без Джанет Ли (она снимается в Канаде), Дин Мартин с Джерри Льюисом (они дрались за внимание Эвы и проиграли оба), Билли Уайлдер с женой, Шелли Уинтерс, и – отдельный сюрприз – Орсон Уэллс, который никто не приглашал, но он пришёл и просидел весь вечер в углу гостиной с бокалом и сигарой, наблюдая за всеми с тем особым взглядом, каким режиссёр оценивает потенциальную массовку.

Дождавшись когда я освобожусь, он начал выпытывать насчет сценариев, которыми владеет моя новая продюсерская компания, которую мы без затей назвали Ловелас-синема. Я держусь, делаю загадочный вид. Нужно поднимать градус, раздувать интригу. Орсон подливает виски, рассчитывая, что по пьяни я расколюсь и все ему выложу. А может и дам авансы насчет съемок. Нет уж, так не пойдет, за моими сценариями режиссеры в очереди будут стоять. А я выбирать.

На вечеринке был также Брукс с Литл Ричардом, который прилетел в LA вчера утром и которого парень сразу же притащил к нам на крышу. Литл Ричард, попавший сразу с «корабля на бал» в общении показал себя застенчивым церковным мальчиком с Юга, который не пьёт, не сквернословит и обращается ко мне «сэр». Я ему сказал, что он отличный парень и что мы из него сделаем звезду. Он сильно засмущался..

В общем – было хорошо.

А утром – мне было плохо.

* * *

Телефон на моём столе тонко звякнул. Я посмотрел на него с раздражением. Снял трубку.

– Миллер.

– Привет, Кит. – в трубке раздался низкий бархатистый голос с лёгкой кокетливой хрипотцой.

Я выпрямился в кресле. Голова сразу частично прояснилась – голос Мэрилин действует на меня лучше любого кофе.

– Мэрилин, привет! Где ты сейчас?

– На съёмочной площадке «Фокса». В гримёрке. У меня перерыв на двадцать минут – Хоукс сегодня решил переснять три сцены, которые мы делали ещё в декабре, потому что ему в монтаже не понравилось освещение. Я в купальнике уже два часа, представляешь?

Очень даже! Монро в красном купальнике висит у меня в спальне.

– Ужасные условия труда…

– Дикие условия. У меня плечи болят от того, что я держу в них правильное «декольтированное» напряжение с восьми утра. – Она зевнула в трубку, медленно и с удовольствием. – Я слышала, ты вчера на крыше Ловеласа собрал полгорода.

– Да, отмечали историческую фотосессию. Захомутал сразу 5 новых моделей.

– Нюшки?

– Они. Закрыл сразу пять номеров до августа включительно. Большая удача.

– Поздравляю. Я слышала твое приглашение на автоответчике, но приехать, не смогла. У Хоукса режим. До шести съёмка, потом два часа постановочной репетиции назавтра. Я после этого только до кровати доползла, и сразу – спать.

– Тебя все ждали.

– Знаю

Монро тяжело вздохнула. А я действительно, поверил, что она хотела приехать и развлечься в моей компании. Сразу вспомнил наш поцелуй в вертолете… И это меня взбодрило лучше, чем 4 чашки кофе.

– Кит, у тебя странный голос. Хриплый. Ты болен?

Мэрилин включила заботливую мамочку. Тоже отличная роль!

– Я в похмелье.

– О-о-о. И сильное?

– Среднее по голливудским меркам. Слабое по русским.

– Откуда ты знаешь, какое у комми бывает похмелье?

– Читал где-то. Они пьют огуречный рассол. Гениальное изобретение, между прочим.

– Первый раз слышу.

– Кислая, солоноватая жидкость, в которой квасят огурцы на зиму. Утром после праздника выпиваешь стакан – и через двадцать минут ты человек. Восстанавливает электролитный баланс.

– Звучит ужасно.

– Говорят, творит чудеса.

На меня опять напала ностальгия. Открыла дверь кабинета с ноги, нагло вошла и сразу залезла в голову.

– Слушай, Кит. У меня осталось тринадцать минут. – Мэрилин сменила тон на чуть более деловой. – Чайнатаун. Четырнадцатого. Помнишь?

– Четырнадцатое февраля. Китайский Новый год. У тебя дома. Я помню каждый день в моём ежедневнике, который был связан с тобой.

– Будешь?

– Буду.

– Без зайцев.

– Без зайцев.

– И без усов.

– Я их уже сбрил. Верхняя губа, как у младенца.

– Хороший мальчик. – Она хохотнула. – До скорой встречи, Кит. Меня зовут на грим.

– До скорой, Мэрилин.

Я положил трубку.

И сразу же поднял глаза. У двери кабинета, прислонившись плечом к косяку, стояла Полли.

Сколько она там простояла – десять секунд или пять минут, – я не знал. Очень тихо зашла. На лице у неё было выражение, которого я при ней видел редко и не любил: мрачное, а-ля «у меня для тебя есть говнеца». И в руках она держала журнал. Не наш, левацкий «THE NATION». Я почувствовал как у меня нехорошо защемило в груди.