Текст книги "Ловелас. Том 4 (СИ)"

Автор книги: Илья Взоров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 13 страниц)

Она опустила глаза, маршалы один за другим повернулись и строго посмотрели на меня. Стенографист в углу хихикнул.

Смут с правой стороны от меня медленно прикрыл глаза и потёр переносицу пальцами. Аарон взял меня за локоть, потянул обратно.

– Кристофер! – прошептал он – Сейчас же прекрати!

Сорок минут прошли невероятно медленно. Я их провёл, внося правки в драфты скриптов, помечая на полях для сценариста, где и что надо расписать подробнее.

Наконец дверь за возвышением открылась. «Всем встать! Суд идёт!» Мы все встали.

Судьи заняли места. Маккалистер взял в руки лист с резолюцией. Поднял очки на нос. И ровным, будничным голосом – тем же, что и в прениях, начал читать.

Глава 13

– По итогам рассмотрения апелляции защиты в порядке habeas corpus коллегия установила следующее. Заявитель Кристофер Эндрю Миллер физически не находился на территории штата Техас в момент инкриминируемых ему деяний и, согласно доктрине, установленной Верховным судом Соединённых Штатов в деле Hyatt против народа штата Нью-Йорк, не подпадает под определение лица, скрывающегося от правосудия. Апелляция удовлетворяется. Ордер о выдаче, ранее представленный властями штата Техас, признаётся не подлежащим исполнению на территории штата Калифорния. Заявитель освобождается из-под стражи немедленно. Решение коллегии единогласно.

Маккалистер. Гольдштейн. И Тейлор тоже!

Мы все трое вскочили на ноги, начали обниматься. Победа!

Маршалы у задней стены переглянулись, потянулись на выход. Хелен тоже.

– Спасибо, Аарон, – сказал я Штейну, повернулся к Смуту. – Уильям, с меня премия за победу.

– Наша война еще не закончена! Завтра еще одно ключевое заседание, по гражданскому иску в Далласе.

– Я помню.

* * *

На каменных ступенях Hall of Justice меня ждали.

Длинный чёрный «Кадиллак Флитвуд» стоял прямо возле крыльца. На месте водителя сидел Гвидо в шофёрской фуражке, с которой он выглядел как Витторио Гассман в постановке «Большой ограбления». У открытой задней двери стояла Полли – в строгом тёмно-сером костюме, с жемчугами на шее и с бутылкой шампанского в левой руке. Рядом – Китти, в зелёном платье, с второй бутылкой. И за ними, плотной шеренгой, четыре зайки – но не в рабочих корсетах, а в кремовых плащах, с голубыми шейными платками, на которых был вышит наш кролик.

Я остановился на верхней ступеньке. На секунду.

И – потерял всю свою выдержку.

Я слетел вниз, перепрыгивая по три ступеньки. Полли с Китти c радостными улыбками выстрелили обе бутылки одновременно – двойной хлопок отскочил эхом от мрамора фасада. Пена полилась через горлышки на ладони, на пальто, на ступени. Шерил завизжала, кидаясь мне на шею. Сью следующая. В глазах Камилла стояли слезы. Объятия, поздравления, все смешались в кучу.

Я выхватил у Китти бутылку – холодное, мокрое, тяжёлое стекло – и приложился прямо из горла. Пенный «Перье-Жуэ» полился по щекам, по подбородку, по белому накрахмаленному воротничку рубашки, по бордовому галстуку с двойным виндзором. Этот первый, дикий, грубый глоток на каменных ступенях суда был, я тебе скажу, дороже, чем любая высокая дегустация в высокой жизни.

Двое маршалов из Далласа спускались по ступенькам как раз в этот момент. Я им подмигнул, поднимая бутылку, прокричал «Ура, свобода!».

И тут меня увидели журналисты, налетели. Посыпались фотовспышки, вопросы:

– Мистер Миллер! Что в решении суда?

– Полностью невиновен! – заорал я, поднимая бутылку. – Признан полностью невиновным! Все обвинения сняты! Я свободный человек!

– Но решение было о выдаче в Техас, не о виновности!

– Полностью невиновен! – повторил я с той же интонацией.

– Мистер Миллер, прокомментируйте отношение к…

– Нот гилти!

Они засмеялись. И стали фотографировать как пулемёт. Полли, мудрая Полли, в этот момент по-хозяйски отодвинула меня плечом от микрофонов, повернулась к репортёрам и громко, чётко, по слогам произнесла:

– Господа, развёрнутый комментарий мистер Миллер даст вашим редакциям завтра письменно через офис издательства. Будет опубликован специальный пресс-релиз. Имейте совесть, Кристофер только из тюрьмы вышел.

И – мне в ухо – ласково и твёрдо:

– Кит, в машину. Сейчас же.

Я попрощался с юристами, меня загрузили в «Кадиллак» – буквально четыре зайки и втолкали, Китти с другой стороны втянула. Полли села последней. Гвидо плавно тронулся, поднимая руку на ходу прощально маршалам, которые уже грузили свои портфели в служебный «Форд». Журналисты загрузились в свои машины – два «Шевроле» и один обшарпанный «Бьюик» – и поехали следом, не отставая. Вот же… прямо папарацци!

– На Сансет, – скомандовал я Гвидо. – В «Мокамбо».

– Я сейчас позвоню Микки – Полли взяла трубку. Оказывается, в лимузине помимо бара, был еще и радиотелефон!

– Бронируй весь клуб на всю ночь! – решился я, допивая шампанское – Будем гулять!

Зайки закричали от радости, Китти покачала головой.

– Где Ларри?

– Кто-то же должен был остаться главным в Ловеласе…

– Звони в издательство тоже, сегодня гуляем, пусть закрывают офис и едут в клуб.

– Тогда и Монро нужно позвать – резонно заметила Китти

– Всех, кто подписал письмо в мою поддержку!

 * * *

«Кадиллак» катил по Спринг-стрит, выруливал на Сансет-Стрип. Зимний калифорнийский день – тёплый, прозрачный, с тем особым жёлто-золотым светом, который бывает в LA только в январе, после первых дождей. Пальмы на бульваре сияли. Вывески ресторанов, киноафиш, баров, автосалонов мелькали мимо. Над крышей справа промелькнули и ушли назад знаменитые ворота «Парамаунт». Слева – «Граумэнс Чайниз», с пагодами и драконами.

В лимузине я открыл люк на крыше – была такая роскошная штука у этого «Кадиллака», раздвижная панель в кровле, под которой можно было высунуться по грудь. Зайки попытались втащить меня обратно. Бесполезно. Шерил мне ухватилась за фалду пиджака – я её мягко отвёл, заверещала. Камилла потянула за брюки – тоже не помогло. Я вылез по пояс, держась обеими руками за окантовку проёма, и помахал бутылкой шампанского журналистам, которые ехали в трёх машинах сзади.

Со встречной полосы мне посигналил какой-то «Студебеккер» – водитель махал рукой. Из бокового окна продуктовой машины с надписью «Helms Bakery» на борту мне свистнул развозчик хлеба. Какие-то две дамы с собачками на тротуаре у газетного киоска показали в мою сторону пальцами. На пересечении Сансета и Ла-Бреа на меня нацелился ещё один уличный фотограф, не из штатных журналистов – какой-то любитель с маленькой «Лейкой». Мне всё это безумно нравилось. Я свободен. И сделаю этот мир свободным. Три раза ха!

Зайки внизу хохотали, тянули меня за ноги, кричали в общий гомон. Полли смеялась, прикрыв рот ладонью. Китти – впервые за весь день – расслабилась и смеялась тоже, прижавшись к Адлер. Сью просунула мне снизу полную бутылку – взамен моей опустевшей.

Я пил, махал, орал «Полностью невиновен!» во всё горло – и обнаруживал, что у меня впервые за три месяца в этом теле полное, абсолютное, неподдельное счастье. Без оговорок. Без вторых смыслов. Без подвохов. Просто – солнце над Сансет-Стрипом, чистый воздух свободы, шампанское, четыре зайки, верная команда, и три недели тюрьмы остались позади.

Через двадцать минут «Кадиллак» подвёз нас к высоким арочным дверям «Мокамбо» на 8588 Сансет-Бульвар.

* * *

Управляющий клубом, Чарли Моррисон, лысоватый итальянец с круглым добрым лицом – встретил нас лично на крыльце под полосатой бело-зелёной маркизой. Расцеловал Полли в обе щёки. Пожал мне руку обеими – двумя, как мэр пожимает руку приезжему чемпиону. Журналисты остались за бархатным шнуром, фотографировали через швейцара.

Внутри «Мокамбо» был тот, каким я его помнил по прошлому визиту. Длинный изогнутый бар. Танцпол посередине. Шесть рядов круглых столиков с белыми скатертями вокруг. Сцена с латиноамериканским оркестром, который уже играл «Маленький цветочек» – мягкое ча-ча-ча. По периметру было несколько вип-комнат. Каждый кабинет был оформлен в уникальном стиле – китайском, японском, античный… Но и было кое-что новенькое. Вдоль всех стен в больших стеклянных вольерах сидели живые тропические попугаи – алые, голубые, зелёные, жёлтые, штук пятнадцать. Они орали и свистели вразнобой, перекрикивая оркестр, и от этого казалось, что ты не в ночном клубе на Сансет-Стрипе, а в каком-то очень дорогом борделе где-то в Гаване.

Зайки сразу же потянулись к танцполу. Камилла, латинская кровь, повела Кристи показывать па к ча-ча-ча. Сью и Шерил сели у бара, что-то заказали. Я же отправился освежиться в туалет. Который тут был весь в мраморе, позолоте…

– Кит, мне надо с тобой поговорить

Нимало не смущаясь ситуацией, в мужской сортир за мной зашла Полли, плотно закрыла дверь. Включила воду сразу в двух умывальниках, проверила туалетные кабинки. Слава богу никого внутри не было, поэтому мы смогли переговорить приватно:

– Что это за история с твоей «матерью»⁈ Приезжает женщина, странная, берет от тебя денег. Мне Китти все рассказала.

– Операция прикрытия – коротко ответил я – Центр решил, что мне нужна более полная легенда, раз уж я так засвечен в СМИ.

– Если журналисты начнут копаться…

– Они найдут в Аризоне «мою семью». Она типа «бедствовала», теперь дела у них пойдут на лад. Мать взяла деньги, что я передал ей с Китти.

– Все это очень…

– Да, опасно – согласился я – Но иначе никак.

– Может мне…

– Не надо

– А…

– И этого не стоит!

У нас прямо с ней случился диалог милиционеров из «Бриллиантовой руки».

– Ты на своем месте, тобой в Центре довольны. Продолжай искать крысу в издательстве и на тебе тема ночных клубов. Деньги на покупки «Мокамбо» выделены, скоро мне их передадут.

– Тайниковая операция?

– Типа того.

– Надеюсь, они знают, что делают.

– Не только знают, но и усилили направление. Мне предложено купить поместье на голливудских холмах. Кроме того, возможно, я куплю дом на побережье в Вашингтоне.

– Кит, совсем в логово лезем? Там же контрразведывательный режим ого-ого! Я же даже не могу вычислить пока, кто сливает сведения в издательстве. Нужно усиление.

– Мы подчиняемся приказам. Партия сказала надо… Ну же?

– Комсомол ответил есть?

– Иди, паси заек, а то Кристи или Шерил на какого-нибудь запрыгнут.

– Уже опять штрафовала – Полли тяжело вздохнула, поправила помаду перед зеркалом. Ушла.

Я же зашел в кабинку, сел на крышку унитаза. Все завертелось сильнее, чем я хотел и планировал. Нужна какая-то внятная стратегия. Но какая? Издательство по первым прикидкам может приносить пару миллионов в год. Это по нынешним временам очень большие деньги, которые вряд ли останутся без внимания власть предержащих. Значит, надо выстраивать альянсы, искать союзы. И первый тут Хьюз. У него отличные отношения с Гувером, он дает деньги республиканцем, от которых победил Эйзенхауэр. Значит, придется воевать с Херстом. Это будет входной билет в американскую элиту.

 * * *

Когда я вышел из туалета, Китти отвела меня в вип-кабинет, к столику, где Чарли лично уже расставил два ведёрка со льдом и шестью бутылками «Дом Периньона» сорок седьмого, устрицы, лимон, какие-то тарталетки с хамоном и разными сырами. Я тут же набросился на последнее, сильно опьянеть не хотелось после поездки в лимузине, да и живот уже подводило.

– Кит, – сказала она. – К семи начнут подъезжать гости. Наша редакция, плюс я отзвонилась всем, кто подписывал письмо. Согласились приехать: Билли с Одри Уайлдер, Тони Кёртис с Джанет Ли, Шелли Уинтерс, Фрэнк Капра. Из артистов из «Парамаунт» – Дин Мартин с Джерри Льюисом, без жён. Марлон Брандо с агентом.

– Мэрилин?

– Да, будет!

– А Мейми Ван Дорен?

– Кит, что у тебя с ней⁈

Я сделал самое честное лицо из всех возможных:

– У меня? С ней⁈

– Глаза заблестели, ноздри раздулись!

– Так уж и раздулись… Китти, три недели без женской ласки! – я взял ирландку за руку, та сразу полыхнула румянцем по всему лицу и шее – Как ты думаешь, что я сейчас хочу?

– Нет, нет, я так не могу… Тут люди!

– Можешь!

Я дотянулся до двери, не отпуская Китти, защелкнул замок двери. У нас было полчаса пока соберуться все и я не собирался терять их впустую. Преодолевая сопротивление усадил ее к себе на колени. Поцеловал. Её губы, со вкусом шампанского, накрыли мои. Поцелуй был глубоким, требовательным, с тем самым оттенком долго расставания, который бывает у людей, не касавшихся друг друга месяц.

Мои ладони скользнули по её бедрам, ощущая прохладную гладкость шелка. Я медленно, дюйм за дюймом, начал задирать подол её платья. Китти на мгновение замерла, но не отстранилась, лишь теснее прижалась ко мне. Когда пальцы коснулись тонкой полоски кожи над кружевной резинкой чулок, я почувствовал, как её накрыла мелкая дрожь. Я ласкал её ноги, чувствуя пальцами фактуру нейлона и теплоту плоти, и это сводило меня с ума не меньше, чем её рваное дыхание.

– Кит… – выдохнула она, отрываясь от моих губ. Её глаза блестели в полумраке, как два драгоценных камня.

Я не ответил. Мои руки уже переместились выше, к вырезу её платья. Лиф и бюстгальтер были лишь досадной помехой, которую я безжалостно смял и стянул вниз, освобождая её грудь. Она была совершенной – белой, с нежной кожей, торчащими сосками. Я припал губами к ареолам, поочередно лаская их языком и слегка прикусывая. Китти издала тихий, едва слышный стон, выгнувшись в моих руках. Её пальцы зарылись в мои волосы, прижимая мою голову к себе всё сильнее.

Она перехватила инициативу с той страстью, на которую была способна только сильная женщина, долго сдерживавшая свои порывы. Китти начала осыпать поцелуями мою шею, переходя к уху, а затем её язык проник внутрь, вызывая во мне электрический разряд. Она кусала мочку, шептала что-то неразборчивое, и я чувствовал, как внутри меня разгорается настоящий пожар.

Не разрывая контакта, я просунул руку под её трусики. Она была уже совсем мокрой – горячее, тягучее желание, которое невозможно было игнорировать. Мои пальцы начали исследовать её вагину, сначала осторожно, а затем всё более властно. Я чувствовал, как её мышцы сокращаются, Китти начала все громче стонать. Слава богу в этот момент оркестр громко заиграл Hit Parade и это нас немного спасло. Не сбавляя темпа, я ввел сразу три пальца внутрь нее, двигаясь резко и грубо, так, как она того требовала всем своим телом.

Китти закинула голову назад, её рот приоткрылся в беззвучном крике. Она начала содрогаться в мощном, затяжном оргазме, вцепившись ногтями в мои плечи. Её тело вибрировало, она едва не соскользнула с моих колен, теряя ориентацию в пространстве от интенсивности ощущений. Пришлось ее ловить, прижимать к себе.

Когда первая волна экстаза чуть схлынула, она, всё еще тяжело дыша, сползла на пол. Её движения стали быстрыми, почти лихорадочными. Она дернула замок моей ширинки, высвобождая мой член, который уже буквально пульсировал от напряжения. Китти посмотрела на меня снизу вверх – в её глазах была смесь вызова и обожания. Она обхватила меня губами, действуя умело и жадно, заставляя меня вцепиться в подлокотники кресла до хруста в суставах.

Но ей этого было мало. Минет не продлился долго. Ирландка поднялась, одним резким движением сбросила с себя лишнюю одежду, оставшись лишь в чулках и туфлях на шпильках. Раздвинув колени, она оседлала меня, начала двигаться, но не в привычном ритме вверх-вниз. Она елозила вдоль, совершая бедрами сложные, ввинчивающиеся движения, которые задействовали нервные окончания, о существовании которых я раньше и не подозревал. Это было чертовски ново и безумно возбуждающе.

Я почувствовал, как контроль ускользает от меня. Финальная точка была уже совсем близко, слишком близко. В моей голове промелькнула мысль, что стоит притормозить, я потянулся к её талии, чтобы осторожно снять её с себя и закончить по-другому, более «безопасно» для нас обоих. Но Китти не далась. Она перехватила мои запястья, прижимаясь всем телом к моей груди, и горячо прошептала прямо в ухо, обжигая дыханием:

– Нет, Кит… Не останавливайся. Кончай в меня! Прямо сейчас! Я хочу ребенка от тебя!

Вот это номер! В мире, где за каждый неосторожный шаг приходится дорого, эта женщина готова сжечь все мосты.

Глава 14

Поражаюсь практичности женщин. Я еще только переводил дух, а Китти уже быстро поправила одежду, занялась макияжем. Попутно болтая о том, о сем. Как-будто между нами сейчас был просто обычный секс.

Я застегнул брюки, галстук с двойным виндзором – мокрый от шампанского и помятый – снял и перекинул через спинку кресла. Чёрт с ним, мне уже никому ничего не надо доказывать актерской братии.

И тут на меня опять накатил голод. Не аппетит – настоящий жор. Перед глазами заплясали серебряные ведёрки со льдом, тарталетки, устрицы под лимоном, тонкая малиновая полоска хамона на белом фарфоре. Я начал все это быстро поедать, не чувствуя вкуса.

– Ты как с того света, – сказала она.

– А я и есть с того света. – Я схватил тарталетку с пармезаном – её крохотные размеры меня в этот момент откровенно оскорбляли. Кинул в рот всю целиком, прожевал двумя движениями челюсти, потянулся за второй. – В Hall of Justice кормили баландой. Знаешь, что это такое?

Китти помотала головой.

– В кипящую воду целиком кладут картофель, немного крупы, соль и «шрот» – отходы от переработки рыбы или кости. Варят до разваривания картофеля – получается мутный, крахмалистый отвар. Господи, тарталеточки, ну подойдите же ко мне сами!

Я добил закуску, подцепил вилкой устрицу – холодную, в каплях ледяного сока – закинул себе в глотку, не жуя. Солёная свежесть океана прокатилась по нёбу, и у меня где-то в районе диафрагмы вспыхнул крохотный салют. Я подхватил второй раковинный полумесяц, потом третий, потом ломоть багета с гусиным паштетом, кусок горгонзолы, ещё устрицу. Жевал и набирал темп, как локомотив, забывший на полустанке тормоза.

– Кит, – Китти, оправив подол, села напротив меня на низкое креслице. – Ты сейчас подавишься. Сбавь обороты.

– Я три недели на лагерной похлёбке, дорогая. Дай мне насладиться.

Она смотрела на меня с какой-то тёплой, материнской снисходительностью, какая бывает у женщин, наблюдающих за откровенным мужским обжорством. В этот момент – я уверен – она уже всерьёз представляла, как будет смотреть на сына, точно так же бросающегося на еду после школьного матча по американскому футболу. У них это, у баб, без переключения работает. Только что – содрогалась в оргазме на твоих коленях, а минутой позже – уже мысленно завязывает кому-то шнурки. Эстроген в крови сменился на окситоцин.

Я подхватил со льда тяжёлую запотевшую бутылку «Дом Периньона», ловко свинтил мюзле, надавил большим пальцем под пробку. Хлопок вышел приглушённый, аристократический – без той дикой пены, с которой Полли и Китти салютовали мне на ступеньках суда. Я разлил по двум хрустальным бокалам – сначала чуть, чтобы пена осела, потом долил до полутора пальцев от края. Пузырьки поднимались мелкие, частые, ровными нитями – сорок седьмой год не подвёл.

Китти тем временем достала из своей маленькой сумочки серебряную пудреницу – изящную, с гравированной монограммой «К. Д.», – щёлкнула замочком. Внутри блеснуло круглое зеркальце и спрессованная пудра тёплого, чуть розоватого тона. Она прищурилась, склонила голову набок, начала промакивать тампончиком крылья носа, скулы. Ровные движения, привычные, как у пианиста за гаммами.

Я отпил шампанского. Холодное, сухое, с ноткой засушенной груши и чего-то минерального – словно лизнул мел. Тут же отрезал себе ещё ломоть багета, мазнул паштетом.

– Кит, – Китти отложила платок. Голос у неё стал чуть глуше, серьёзнее. – Ты ел сегодня вообще что-нибудь?

– Только тосты утром на завтраке, в спешке. Сэл занёс. И на этом, кажется, всё.

Рука сама собой снова потянулась к устрицам. Это было сильнее меня.

– Китти. – Я положил вилку. Посмотрел на неё через стол. – Давай-ка кое-что обсудим.

Она замерла. Поняла, что сейчас будет не про устриц.

– Ты понимаешь всю серьёзность своего решения?

– Какого?

– Не валяй дурака. Того, что ты приняла десять минут назад. На моих коленях.

Она опустила глаза в бокал. Чуть-чуть. Полсекунды. Потом подняла.

– Понимаю.

– Не уверен, что до конца. – Я подался вперёд, локти на стол. – Послушай меня. Я не смогу на тебе жениться, если ты забеременеешь. Не потому что не хочу. А потому что не имею права. Я веду очень рисковую жизнь, Китти. Очень. То, что я три недели пробыл в окружной тюрьме, – это, поверь, ещё цветочки. Будут истории и поинтереснее. Не дай бог, конечно. Но «не дай бог» – это не страховка.

– Я знаю.

– Подожди. Это «знаю» – оно ведь у тебя пока в теории. Хьюз подталкивает меня на войну с Херстом – это один из самых богатых людей этой страны, у него армия адвокатов и связи в ФБР. Дальше – Вашингтон. Сенаторы, конгрессмены, комиссия по нравственности. Меня могут посадить, могут убить…

Я осёкся.

– … И тогда – ты остаёшься одна, – закончил я. – С ребёнком на руках. И весь этот Голливуд, что сейчас к нам заявится, с тобой перестанет разговаривать. Просто потому, что «фабрика грез» – лицемерна до самой последней актриски в массовке.

Китти сложила руки на коленях.

– Послушай меня теперь ты. – Голос у неё был ровный, без надрыва. – Мне тридцать два года. Я родилась на Брэндон-стрит, мать рожала меня на кухонном столе, потому что в больнице не было мест. Я с шестнадцати лет работаю. Я с двадцати трёх знаю, что такое «недостача в кассе» и как её закрыть из своего кармана. Я повидала в своей жизни мужчин и видела, какие из них получаются мужья. Хороших – двое из десяти. Это статистика, Кит, я с цифрами работаю.

Я молчал.

– Мне пора рожать. – Она это произнесла спокойно, как «мне пора в банк» или «мне пора заехать в типографию». – Через пять лет будет поздно. Через семь – точно. И знаешь что? Я не хочу рожать ни от милого парня из бухгалтерии «Лос-Анджелес Таймс», ни от ирландца-полицейского с пенсией. Я хочу ребёнка от тебя. Мальчика. Очень хочу мальчика, Кит.

– А если получится девочка?

– Девочка тоже будет отлично. – Она улыбнулась, чуть криво. – С девочкой я, может, даже лучше управлюсь. Меня мать всему научила.

Я выдохнул.

– Ладно, – сказал я. – Раз так. Если у тебя сейчас овуляция…

– У меня сейчас овуляция. Я считала.

– … То нам бы ещё пару-тройку раз надо. На неделе. Чтобы с гарантией.

Китти засмеялась.

– Кит. В этом деле гарантий нет. И не бывает. Это тебе не оборотный капитал считать. Это, дорогой мой, биология. Сработает – слава Богу. Не сработает с первого раза – попробуем со второго.

Я хмыкнул. Налил себе ещё шампанского.

– Ты точно все просчитала? Я смогу обеспечить тебя и ребенка, но я не буду верным парнем, который всегда рядом.

– Нельзя в жизни получить все. Но можно получить нужное.

Я на автомате подвинул наполненный бокал к Китти. Но она мягко накрыла его ладонью.

– Нет, Кит. Мне теперь не стоит алкоголь.

Я замер.

– Уже так все серьезно?

– Совершенно. Я решилась.

Я задумчиво покрутил бутылку во льду. Что-то у меня в груди тихонько сжалось – не страх, не радость, а какое-то новое, незнакомое чувство. Подчинение? У женщин ведь огромная власть. Репродуктивная. Просто она не видна сходу.

– Тогда я пью один, – буркнул я. – За тебя. И за…

– Не загадывай. Плохая примета.

– Откуда у вас, ирландцев, такие приметы?

– Оттуда и у всех.

Я отхлебнул шампанского, потянулся за вилкой – добить последнюю устрицу, – и в дверь постучали. Не громко, не настойчиво.

Китти быстро провела пальцем под нижним веком, проверяя, не съехала ли тушь, ещё раз глянула в зеркальце пудренице, защёлкнула её, спрятала в сумочку. Поднялась – и вот тут я мысленно ей зааплодировал. За четверть секунды она из размякшей, тёплой, разнеженной любовницы превратилась в подтянутую, собранную мисс Кларк, финансового директора издательства. Платье поправлено, волосы пятью движениями уложены за уши, плечи прямые. Профессионалка.

Открыла, за порогом стояла Полли.

Её взгляд скользнул сначала по Китти – задержался на полсекунды на её слегка покрасневших щеках, на чуть припухшей нижней губе. Потом перешёл на меня. По галстуку. По воротничку. По столу – на котором лежала разорённая мной батарея устриц и тарталеток, и одна бутылка «Дом Периньона» так и осталась с открытой пробкой и с одним полным бокалом.

Полли всё это считала за секунду. Я почти услышал, как у неё в голове защелкал калькулятор и она нас просветила рентгеном.

– Народ собирается уже, – сказала она ровным голосом, обращаясь как бы сразу к нам обоим, но глядя только на меня. – Хорошо бы тебе, Кристофер, выйти к публике.

– Иду, – сказал я, поднимаясь. – Полминуты.

* * *

К девяти вечера «Мокамбо» гудел так, что попугаи в вольерах заткнулись и забились в дальние углы своих клеток. Латинский оркестр сменил мелодию на самбу. Зайки крутились в центре с разными партнёрами – Камилла с Тони Кёртисом, который, как выяснилось, неплохо двигался; Кристи с Дином Мартином, который двигался ещё лучше; Сью с Джерри Льюисом, который топтался и давил ноги, но явно смешил её до колик. Уайлдер с женой Одри сидели за нашим столиком, и Билли мне рассказывал какие-то жуткие истории из недавних съёмок «Стейлаг 17». Что-то ужасное про войну, лагерь нацистов… Шелли Уинтерс, выпив пару бокалов, начала громко обещать Полли, что собирается «через два года получить „Оскар“, попомните моё слово, мисс Адлер!».

Клуб был битком – журналисты Ловеласа пришли парами, с подругами, женами. Актеры и продюсеры так и вовсе со свитами по три, пять человек. Нормальных списков мы составить не успели, Гвидо с охраной на входе фильтровал народ по каким-то своим принципам, но откровенного быдла не было, в основном городская и студийная богема.

А главная фишка вечера – это был бар. Как оказалось, в Мокамбо не только придумали ход с попугаями. Но еще над барной стойкой, в нишах между обычными лампами, повесили шесть ультрафиолетовых ламп, такие в полицейских лабораториях используют для проявления отпечатков. Их слабый фиолетовый свет на общем фоне был почти не заметен. А вот то, что в них светилось – заметно было всем и сразу.

В бутылках на самом видном месте бара стоял специальный коктейль «Вспышка в Неваде». Назван в честь недавних ядерных испытаний на полигоне – у американцев они идут нон-стоп и даже стало модно приезжать на экскурсии, смотреть на «грибы».

Коктейль внутри был совершенно безобидный. Джин «Бифитер», тоник «Швеппс», лимонный сок, лёд – обычный джин-тоник, который в Штатах пьют миллионами бокалов. Плюс один секретный ингредиент: щепотка рибофлавина. Витамина B2, который ярко флуоресцирует под ультрафиолетом в пронзительно-жёлто-зелёный, ядовитого вида свет. Плюс тоник – в тонике хинин, который флуоресцирует светло-голубым. Под чёрной лампой коктейль в бокале светился не одним, а двумя цветами одновременно – жёлто-зелёным внизу и голубоватым по краям, – как маленький радиоактивный реактор в стакане.

Голливудские звезды и богачи у бара пришли в полный восторг. Дин Мартин выпил подряд два и попросил третий. Тони Кёртис принёс свой на танцпол – попугаи в вольерах при виде светящегося бокала впервые за вечер снова заорали. Шелли Уинтерс попросила Билли Уайлдера написать сценарий «про этот напиток». И – главное – зубы.

Дело в том, что зубная эмаль под ультрафиолетом тоже светится – слабо, бело-голубым. А если человек только что выпил коктейль с рибофлавином, и часть его осталась во рту, на дёснах, на языке – то улыбка под чёрной лампой получалась ослепительно зелёная. Народ соревновался, у кого ярче. Стояли у бара, оскаливались, фотографировались. Один из журналистов, которого Полли вежливо впустила «на десять минут поглядеть», аж уронил и разбил камеру от шока. Такого развлечения американская элита еще не видела!

И в этот момент в зал – под жёлтыми и красными лучами обычных ламп, контрастно – вошла Мэрилин.

Она была в белом платье-колокольчик в красную горошину, с поясом, в туфлях-лодочках, без шляпки. Волосы платиновой россыпью на свободе. Минимум косметики, только ярко-красная помада и тушь. Это, я понял, был её «частный» образ – не «Мэрилин Монро на красной дорожке», а Норма Джин в свой выходной. И именно поэтому она выглядела убийственнее обычного. Просто на контрасте!

Чарли Фельдман, её агент, шёл рядом – невысокий, седой, в смокинге. С другой стороны – какая-то худая брюнетка лет двадцати четырёх, в черном свитере и юбке. Видимо, начинающая, которую Мэрилин притащила для собственного комфорта.

– А где Мэй? – удивился я, расцеловываясь в щеки

– Да ну эту сучку… Улетела на Гавайи с каким-то богачом.

– Спасибо за поддержку! – я тепло улыбнулся Монро, потянул ее от бара, на который она уже положила глаз, в вип-комнаты. Позвал с собой Чарли. Худую брюнетку отцепил от паровоза, поручил ее Китти.

– За добро плачу добром – я положил на стол пачку сценариев, что сделал в тюрьме. Не зря я у капо просил копирку, каждый скрипт у меня был задублирован, те что я писал в карантинной камере карандашом, я тоже сумел повторить в машинописном виде.

– Что это⁈ – удивилась Монро, хватая «Призрак» сверху

– Это сценарии нескольких художественных фильмов, которые я придумал, сидя в тюрьме. Делать было нечего, взялся за перо так сказать, от скуки. Специалисты прочитали, сказали, что это все имеет потенциал. Поэтому я открываю продюсерскую компанию, буду сам, на свои деньги, снимать, в партнерстве с киностудиями. Все скрипты должным образом зарегистрированы в Гильдии, уже нанят молодой сценарист Раус Рассел расписывать сцены внутри. Хотел бы, чтобы в этих фильмах снялась мисс Монро.

– Знаю его, левак – кивнул Чарли, быстро просматривая бумаги – Но талантливый. Кажется, фигурировал в списках Рейгана для Маккарти.

– Меня это волнует мало – я следил, как открывается ротик Мэрилин по мере того, как она читала «Призрака». У Чарли тоже уже были квадратный глаза. Он изучал «На гребне волны». Читал он быстрее Монро, когда она закончила свой сценарий, он уже почти добил «Крепкого орешка».

– Мэрилин, это очень талантливо! – Чарли покачал головой – Надо звонить Джулиану! Пусть срочно едет сюда. Это же бомба!

Я понял, что речь идет о продюсере студии «Фокс» Блаустине, с которым я познакомился перед эфиром на ТВ.

– Кит, но как?!? – Мэрилин подняла на меня глаза. В них стояли слезы. Я увидел, что она застряла на сцене прощания героев в финале, когда Патрик Суэйзи возносится на небо.

– У меня мама очень верующая… – тут я даже сумел немного покраснеть. «Моя» верующая матушка не постеснялась взять деньги порнографа и с ними отбыла в свою Аризону.

– Это и правда потрясающе талантливо! Я хочу в этом сниматься. Уже вижу себя в роли Молли. Я так ее сыграю! Все будут плакать.

Мы переглянулись с Чарли, тот ушел к телефону названивать Блаустину. А я подмигнул Монро, сказал: