Текст книги "Ловелас. Том 4 (СИ)"

Автор книги: Илья Взоров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 13 страниц)

Глава 7

После того, как я устроился, перекусил крекерами с арахисовым маслом, которыми меня любезно угостил Хэнк, меня на разговор позвал местный капо. Подобной беседы стоило ожидать, я к ней морально готовился – так что отправился туда со спокойной душой. Ничего не скрываю, говорю все, как есть. Опытные сидельцы и так все узнают – весточки с воли тут получают небось мгновенно. Телефон то доступен…

Я ожидал, что меня поведут куда-то в комнату отдыха или в столовую вне служебного времени – куда ещё можно человека подвинуть для тихого разговора в тюрьме. Но меня привели в вип-камеру. По-другому ее не назовешь.

Помещение, в которое я ступил, к окружной тюрьме графства Лос-Анджелес имело отношение ровно такое же, какое спальня курортника в Майами-Бич имеет к больничной палате. Метров шесть на четыре. Окно во всю стену, без сетки, открытое, со свежим калифорнийским декабрьским ветром. На полу – настоящий ковёр, бордовый, с восточным узором, старый, но дорогой. Двуспальная кровать у дальней стены, с настоящим матрасом – не казённым, серым, а нормальным, белым, с белым же бельём и тяжёлым шерстяным пледом. Тумбочка с настольной лампой. Этажерка с книгами – итальянские корешки, английские корешки, томик Библии сверху. Видимо для солидности. Стол посередине комнаты, под лампой с зелёным абажуром. На столе – бутылка «Джонни Уокер», две стопки толстого стекла, пепельница из тяжёлого хрусталя, и колода карт, разложенная пасьянсом. Два стула. На стене над кроватью – большой деревянный крест. Над крестом – фотография в рамке, женщина средних лет в чёрном платье, видимо, мать. Под крестом – другая фотография, женщина помоложе, с тремя детьми. Видимо, не мать.

В углу, на двух деревянных ящиках, сидели два молодых парня в одинаковых майках. Один читал «Расинг Форм». Другой – ничего не читал, просто смотрел на меня. У второго на коленях лежал свёрнутый кухонный фартук. В свёрнутом фартуке – я заметил – что-то длинное и узкое, обмотанное тряпкой. Заточка, видимо. Так, на всякий случай.

А в торце стола, спиной к окну, в собственном плетёном кресле с подушкой за шеей, сидел капо Джанко.

Лет пятьдесяти-пятидесяти пяти. Совершенно лысый – даже без обычной полоски волос вокруг затылка, голый череп блестел в свете лампы. Тяжёлый, плотный, с круглым животом и круглыми мощными плечами; руки толстые, в густых тёмных волосах, на запястье – тяжёлый золотой браслет. Сидел он в одной майке-«алкоголичке» – и даже из-под майки на грудь уходила тёмная курчавая поросль. На толстой шее – золотая цепь с массивным крестом, тоже золотым, поверх майки. Капельки пота выступали на лысине, на висках, в складках под подбородком. Не от жары – от веса. Толстым людям в этом возрасте всегда жарко.

Лицо у него – не злое. Уставшее, скорее. Большие тёмные глаза с мешками под ними. Губы – мясистые, обрамлённые двумя глубокими складками от носа. Когда он на меня посмотрел, складки эти поднялись чуть вверх – попытка улыбнуться.

– Кристофер Миллер. Слышали, слышали. Присаживайтесь.

Я сел напротив. Двое в углу даже не пошевелились.

Джанко разлил виски в обе стопки. Молча придвинул одну ко мне.

– За знакомство, – сказал он коротко.

– За знакомство, – согласился я.

Чокнулись, выпили. Виски был настоящий, не разбавленный, с дымной торфяной нотой. Я в прошлой жизни такой пил в дубовом баре «Метрополя» по тысяче рублей за порцию.

Джанко поставил стопку, посмотрел на меня – спокойно, без любопытства, тем взглядом, каким смотрит управляющий банка на нового клиента, пришедшего открыть счёт.

– Я, мистер Миллер, про вас не только слышал, но и в газетах читал. Журнал ваш – «Ловелас», правильно? Издатель?

– Издатель.

Помолчал. Поднял свою стопку, поглядел сквозь неё на лампу. Опустил.

– Вот что я хотел спросить, мистер Миллер. У моих ребят большой интерес к вашему журналу. У вас на складе ещё что-нибудь осталось? Так, штук десять-пятнадцать.

– Найдём, – сразу сказал я. – На складе у нас всегда есть резерв. Я предупрежу в офисе на Уилшире.

Джанко кивнул, удовлетворённо.

– Тогда так. Завтра в офис заглянет наш человечек. Назовётся – «от Винченцо». Пусть ему передадут.

– Без проблем.

– А уж к нам сюда мы журналы затянем сами, не беспокойтесь, маршрут отлажен.

Я тоже улыбнулся. Помолчал секунду. И – ровным голосом, спокойно и не рисуясь уточнил:

– Мистер Джанко. Если будет нужно, за меня могут словечко замолвить в семье Гальяно. У капо Рокко.

Стопка у Джанко в руке дрогнула. Не сильно – но я заметил. Двое в углу – те, что сидели на ящиках, – впервые за всё время посмотрели на меня внимательно.

– Ого, – сказал Джанко мягко. – Это, мистер Миллер, серьёзно.

– Я знаю.

– Очень серьёзно. – Он медленно поставил стопку. Промокнул лысину тыльной стороной ладони. – Откуда такие связи?

– Пересекались… по делам. В Вегасе.

Джанко покивал.

– Я сегодня, мистер Миллер, сделаю пару телефонных звонков. По нашим каналам. Если всё, что вы сказали, подтверждается – у вас тут проблем не будет вообще никаких.

– Спасибо.

– Их и так бы не было, между прочим. У нас тут на блоке всё ровно, шериф нас не трогает, мы шерифа не трогаем, заключённые сидят, охрана охраняет, никто никого не режет. Скучно даже. – Он чуть усмехнулся. – Но если вы – от Рокко, то всё ровно превратится в очень ровно. Если вы понимаете, о чём я.

– Понимаю.

– Так. Если вам что-нибудь будет нужно. – Он начал загибать пальцы, толстые, в тёмных волосках. – Виски, карты, травка мексиканская…

Я, признаться, сидел и про себя посмеивался. Это, ребятки, был не тюремный режим. Это было гостиничное обслуживание. «Прямо в номер». Только вместо консьержа в галстуке – лысый капо в майке.

Я кивнул:

– Спасибо, мистер Джанко. Пока – ничего особенного не нужно. Кроме одной вещи.

– Какой?

– Пишущая машинка. Любая. «Ремингтон», «Ундервуд», «Смит-Корона» – без разницы. Лента запасная, бумага – пачку, копирка. В офисе, когда ваш человек будет заходить, по чеку оплатят.

– Хорошо. Завтра – будет вам машинка.

Джанко еще раз разлил. Мы чокнулись.

– Чирс, мистер Миллер.

– Будем здоровы, мистер Джанко.

Виски пошёл по горлу второй раз, и я подумал: ну вот, кажется, я в этом доме официально прописан.

 * * *

Жизнь моя в окружной тюрьме графства Лос-Анджелес выстроилась в распорядок ровно за двое суток. И, надо сказать, в этом распорядке было что-то почти санаторное.

Подъём – в шесть. Из коридора грохочет железная палка о решётки, по очереди, дверь за дверью, словно дворник в Сочи стучит метлой по перилам, чтобы перебудить весь курорт. Через пять минут – отпирают замки, всех выгоняют в коридор, мы стоим вдоль стены руки за спину, и Хендрикс с напарником считают по головам, сверяясь со своими списками на планшетках. Рядом идут trusty – так называют особо доверенных заключенных, «вставших на путь исправления». Да, в американской тюрьме тоже есть «секция дисциплины и порядка». И «красноголовых» тоже ненавидят все порядочные заключенные. Trusty помогают считать заключенных, конвоировать их по каким-то делам внутри тюрьмы, ну и в целом они тут служат на посылках. Взамен имея какие-то преференции в передачах, свиданках…

На счёт уходит минут пятнадцать. Возвращаемся в камеры. Хэнк сразу же скидывает форменную рубашку и говорит коротко: «Размялись».

Тренируемся прямо в проходе между нарами и столом – три шага в одну сторону, три в другую. Места хватает, если двигаться по диагонали и не делать высоких махов. Хэнк начинает с растяжки – садится в продольный шпагат на бетонном полу, как балерина у станка. Я же заслужив несколько комплиментов моей форме, начинаю со «складок», «бабочек» и прочих садистских упражнений.

Хэнк ставит мне базу. Он, как выясняется на третьей тренировке, учился на Окинаве у мастера по имени Тёдзюн – это, объясняет он, школа Годзю-рю, «жёсткая-мягкая». Жёсткие глубокие стойки, низкий центр тяжести, короткие резкие удары на близкой дистанции, много дыхательных упражнений с напряжением живота, специфический клич – «ки-ай!» – на каждый сильный удар. Не та красивая летающая каратэшка из будущих фильмов с Чаком Норрисом, а приземистая, плотная, рабочая. «Годзю-рю – для драки в проулке, – говорит Хэнк. – Шотокан – для зала и для зрителей. Мы с тобой делаем Годзю.»

Мне это подходит – короткая внезапная схватка с нападавшим на средней дистанции, разорвать, достать револьвер. И дальше по пословице – Бог создал людей разными, полковник Кольт их уровнял.

Хэнк ставит мне три стойки – санчин (носки внутрь, бёдра подобраны, дышать через диафрагму), дзенкуцу (длинная передняя), кокуцу (отклонённая задняя) – и три удара: сэйкэн (прямой кулак), уракэн (перевёртыш) и тот же самый маэ-гери прямой ногой, что он мне показывал в первый вечер. На каждое движение – выдох, на каждый выдох – короткий резкий звук, чтобы пресс автоматически каменел. Плюс связки этих ударов.

К семи нас выводят на завтрак и это отдельное унижение. Помещение столовой огромное, с гулкими сводами, длинные алюминиевые столы, скамьи привинчены к полу. Гремят тарелки, гремят ложки, дежурный монотонно орёт «не разговаривать в очереди, не разговаривать в очереди, не разговаривать в очереди». Кормят так, что лучше об этом не думать. Овсянка на воде – серый клейкий комок, слегка солёный, с одним кусочком масла размером с напёрсток, который тает раньше, чем доходит до стола. Кофе с цикорием – мутная коричневая вода без запаха. Кусок белого хлеба – толщиной в палец, чёрствый с краю. На обед – фасоль с подозрительной сосиской либо тушёное мясо «mystery meat», происхождение которого, кажется, неизвестно и поварам тоже. На ужин – снова фасоль, либо макароны с томатным соусом, либо тот же супчик, что вчера, только разведённый водой. Раз в неделю, по пятницам, – рыба. От рыбы лучше держаться подальше: если её привезли в понедельник, к пятнице она доехала.

Поэтому почти весь блок готовит сам.

Хэнк показал мне, как делается классический «спред». В жестянку из-под сардин кладёшь раскрошенные галеты «Saltines», сверху банку тунца со всем масляным соком, ложку арахисового масла из ларька (звучит дико, на вкус – нормально, оно даёт жирность), мелко наструганный карманным ножом репчатый лук, соль, чёрный перец из бумажного пакетика. Размешать до плотной массы. Завернуть в полотенце. Подержать тридцать минут под матрасом – давление и тепло работают как «запекание». Получается плотный, питательный, едкий по запаху пирог. Сытость держится до вечера. Хэнк уверяет, что это блюдо у местных сидельцев стало почти ритуалом, и что в каждом блоке есть свой «фирменный спред» – с тунцом, с курицей в банке, со «Спамом-ветчиной», с горчицей, с майонезом, в зависимости от того, что есть в ларьке на этой неделе. Я пробую сделать свою версию – с двумя сардинами вместо тунца и с тёртым сыром (сыр Хэнк достаёт через Trusty с кухни за две пачки «Лаки», как валюту). Получается, по общему мнению, вкуснее.

Бутерброды – это совсем уж основа основ. Белый хлеб «Wonder Bread», арахисовое масло, виноградное желе – святая троица американского зэка. Хлеб с тунцом и майонезом. Хлеб с «Спамом» и горчицей. Хлеб с консервированным паштетом. Кофе делаем на банке-печке: пустая жестянка из-под сардин, фитиль из скрученной туалетной бумаги, фитиль пропитан вытопленным жиром от свиных колбасок (Хэнк бережно сливает его в отдельную баночку после каждой банки) – горелка коптит так, что слезы льются, но воду в кружке доводит до кипения за десять минут. Завариваешь молотый кофе, который Джанко прислал из своих личных запасов, заливаешь в большую кружку – и понимаешь, что жизнь, в общем-то, ещё не кончена. И вполне даже себе нормальная. А если вспомнить какой-нибудь «Один день Ивана Денисовича» и лесоповал советских зэков с бараками в минус сорок, то вполне себе отличная.

Из ресторанов нам тоже иногда приносят – благо деньги есть. Но я этим стараюсь не злоупотреблять.

Это правило я установил себе сам, без подсказок. На третий день, когда trusty Сэл принёс мне горячий стейк в полотенце из «У Майка», – я поймал на себе взгляд от соседней камеры напротив. Не злой. Просто внимательный. И понял, что если я сейчас, посреди тюрьмы, где люди едят серую овсянку и жуют чёрствый хлеб, начну каждый день получать стейки и китайскую утку, – это до добра не доведёт. Не сегодня, так через неделю. Зависть тут растет как на дрожах, поэтому стейк я разделил на три части, две отдал Хэнку и Сэлу – у каждого по тонкой полоске, символически. Третью съел сам, медленно, наслаждаясь. На следующий день не заказывал ничего. На третий – взял у «Чен Ли» только большую миску овощной лапши с грибами, поделил поровну между нами тремя. С тех пор так и пошло – раз в три-четыре дня, небольшая порция, обязательно с раздачей.

Алкоголь я не заказывал вообще. Виски в тюрьме – это короткий путь к скандалу: либо ты пьян и ляпнул лишнего, либо тебя кто-то увидел и обиделся, что ему не налили. Плюс тренироваться наследующий день после бухла… Ну такое себе развлечение.

Шмон случился на следующий же день, как я заехал на кичу. Шериф Бискаюс, видимо, должен был отчитаться кому-то наверху, что в его учреждении всё под контролем, и устроил парадный осмотр. Только знали об этом все, начиная с trusty Сэла и заканчивая самим капо Джанко, ещё с вечера накануне. С шести утра до восьми в нашем блоке шла тихая, методичная подготовка. Бухло, травка, вся запрещенка тут же уехало в прачечную в наволочке. Колоды карт, заточки тоже было тщательно спрятано. Прачечную, как объяснил мне Хэнк, шериф не шмонает никогда – там десятки тележек и баков, огромное количество разного рода белья, которое невозможно быстро обыскать.

К десяти, когда в коридор вошли семеро охранников с овчарками в камерах не было ничего, кроме того, что положено по уставу. Овчарки прошлись по проходам, сотрудники пометили себе что-то в планшетах галочки, шериф остался доволен. К двенадцати из прачечной всё вернулось обратно.

После обеда у меня начинался, как я это называл про себя, «карнавал свиданок». Аарон устроил звонок из канцелярии губера в тюрьму, мне дали приличные лимиты на встречи. Можно каждый день, по одному посетителю.

Первой пришла Полли. В сером платье, с новой завивкой на голове, на лице «улыбка Моны Лизы». Я знаю, больше, чем скажу. Привезла мне новости в концентрированном виде – за двадцать минут она рассказала больше, чем я мог бы прочесть в газетах за неделю. Все рвутся ко мне на свидание, она составила график: завтра Китти, послезавтра зайки по одной раз в два дня. Их разбавит Синклер, который притащит исправленный макет 2 номера, потом Берни, что должен меня отснять за решеткой. Ага, «в темнице сырой». Редколлегия решила срочно поменять во 2-м номере вступительную статью. Свобода слова, самовыражения, нет цензуре… Такой вот манифест в защиту Миллера. «Когда пришли за коммунистами, я молчал, я же не коммунист. Потом пришли за социал-демократами, я молчал, я же не социал-демократ. Потом забрали профсоюзных деятелей, я молчал, я же не член профсоюза. А когда пришли за мной, и уже не было никого, кто бы мог протестовать». Эту цитату какого-то немецкого пастора решили вставить прямо в передовицу.

В редакции я был целиком уверен, поэтому решил не лезть. Спросил то, что меня волновало больше всего:

– Гвидо приехал?

– Нет, еще не было. Я что-то должна знать о его делах?

– Пока нет. Что по клубам?

– Кит, в своем ли ты уме? – Полли покачала головой – Ты сидишь в тюрьме и думаешь о расширении?

– Микки готов обсуждать продажу доли в сети клубов «Мокамбо». С дальнейшим переименованием. Я сделала бизнес-план, как нас учили в университете. Прямо по лекалам – выручка, инвестиции, маржинальность. Там все сходится, если перепозиционировать клубы, поменять вывеску на Ловелас, запустить официантками заек… Можем утроить прибыль. Особенно если журнал поможет с рекламой.

– Поможет, даже не сомневайся.

– Тогда, как только выйдешь – Полли во мне и не сомневалась – Сразу поедем к Микки. Только боюсь, цену он заломит…

– Деньги будут! – уверенно ответил я. Знал, что скоро приедет Гвидо. И порадует меня цифрой на бумажке.

Глядя, как уходит из комнаты свиданий Полли и глядя ей вслед – я подумал насчет женских брюк. Не пора ли вкинуть идею нормального делового костюма для дам? Ну и заодно еще разок подорвать пердаки пуританской Америки, которая усадила меня в тюрягу…

Глава 8

Вал посетителей не спал и под Новый год. Сначала пришла Китти. Вынесла мне весь мозг своей тревожностью. Прямо птица-наседка, все контролирует, обо всем заботится. Плюс всей этой ситуации – за Ловелас я был полностью спокоен. Финансы, следующий номер, выплата зарплаты и покрытие расходных чеков —все было в надёжных руках Китти. Потом приходили по одной зайки, первая Кристи. Уже она одна произвела неизгладимое впечатление на сидельцев, что были с нами в комнате свиданий. Те, разумеется, раззвонили всей тюрьме.

А уж когда заявились близняшки, а потом и вовсе Камилла, в белом платье в пол, широкой шляпе… ко мне в камеру пришла целая делегация из соседних дормиторий. Все хотели знать, что это за гарем, да как я себе заполучил таких красавиц.

– Это модели журнала, во 2-м номере сможете полюбоваться близняшками. Распоряжусь заслать десяток экземпляров

– Неужели голые⁈

– Показали больше, чем разрешено в Техасе. Чего вы думаете, я тут парюсь на нарах? Все, ради вас.

После заек заявился Ларри с целой папкой производственных вопросов, опять с кислой рожей.

– Третья допечатка первого номера запущена. Ещё сто тысяч экземпляров, типография в Окленде взялась на условиях прошлого контракта плюс пять процентов за срочность. Срок – пять рабочих дней. По расчётам, разойдётся за неделю, может быть, за десять дней.

– Хорошо. Дальше.

Дела журнала шли в гору, второй номер может выйти и на пятьсот тысяч. Сколько я с него заработаю? Тысяч двести. Из них стольник чистыми.

– На переговоры приехали ещё двое дистрибьюторов. Несмотря на праздники. Один – Маркус Лейбовиц из Чикаго, у него сеть на Среднем Западе и часть Огайо. Второй – Барни Холл из Сиэтла, у него северо-запад, до Портленда и Спокана. Примчались несмотря на праздничную неделю. Хотят встретиться, обсудить условия. Я пока их кормлю кофе и обещаниями.

Отлично. Будет альтернатива Хью.

– Жми их по цене. Четверть продажной цены, предоплата. Никаких возвратов. Один дистрибьютор – это, Ларри, удавка на шее. Три дистрибьютора – это уже рынок.

Он кивнул, что-то черкнул в блокноте.

– Реклама. К нам стучатся «Шевроле», «Кэмел», «Зенит», «Жилетт» и одна авиакомпания – «Транс Уорлд». Это во второй и третий номера. Тариф я поднял, как ты говорил, на тридцать процентов. Никто не отвалился.

– Подними ещё на десять.

– На десять?

– На десять. Они стоят в очереди. Когда стоят в очереди – надо поднимать. Кто не выдержит – уйдёт, на его место придут трое.

– Понял.

– Что ещё?

Он перевернул страницу. И – я заметил – рука у него едва заметно дрогнула.

– По остальным направлениям всё в норме. Песни для лайбла Аарон выкупил, документы подписаны. Брукс дозвонился двум музыкантами, имена я не запомнил, приедут в LA после Нового года. Оба черные. Кит, ты уверен, что…

– Уверен. Чернокожим дадут права, уже в следующем году начнутся перемены.

– Это тебе Хьюз сказал?

– Ну не Херст же.

– Еще Сол звонил. Заказов все больше, нужно брать еще один цех под производство досок.

– Пусть берет. Контролируй плотно его финансы, куда идут деньги.

– Тогда пока это всё.

Я смотрел на него.

Он смотрел в стол.

– Ларри. А чего ты такой мрачный?

Он молчал секунды три. Потом – поднял глаза, и в этих глазах за роговыми очками было что-то такое жалобное, что я внутренне крякнул. Знакомый огонёк. Два раза я уего уже видел и два раза это заканчивалось лекциями.

– Кит, я после Кристи я попробовал к Рейчел подкатить.

Так. Понятно.

– И?

– Ты помнишь, достал ей два пригласительных на нашу рождественскую вечеринку. Думал – придёт, посидим вместе, потанцуем, ну как у нормальных людей. Она пришла. Посидели. Потанцевали. А потом она меня мягко так… ну, осадила. Сказала, что я хороший парень и она меня очень ценит как друга. Та история на пляже была случайностью, давай забудем про нее. И всё.

Понятно, френд-зона.

Он замолчал.

– Я её проводил до такси, попрощались, она поцеловала меня в щёку, а в щёку, понимаешь, целуют только… только…

– Только в щёку, – закончил я. – Понял. И ты с тех пор ходишь как раздавленный.

– Кит, ну это уже вторая. Сначала Кристи переметнулась к тебе…

– Ларри.

– … хорошо, не «переметнулась», просто… ушла. Потом Рейчел. Я что, какой-то проклятый?

Я внимательно его рассмотрел.

Так. Дешёвая хлопковая рубашка в клетку, рукава длинноваты – выпускают манжеты на сантиметр больше, чем надо. Воротник чуть растянут. Галстук – узкий, чёрный, дешёвенький. Брюки – вельветовые, потёртые на коленях. Ботинки – приличные сами по себе, но не чищенные, кажется, со дня покупки. Часы – «Таймекс» долларов за пятнадцать, на потёртом ремешке. Очки – нормальные, рога чистые, хорошо. Волосы – пострижены неровно, видимо, сам подровнял ножницами над раковиной. Плечи – опущены. Спина – слегка ссутулена. Руки – на столе, пальцы постукивают по обложке папки. Бессознательно, нервно.

– Ларри, – сказал я. – А теперь снимай очки и посмотри на себя в зеркало.

– Какое зеркало?

– Любое мысленное. Что ты видишь? Рубашка из «Сирз» за три доллара. Галстук, который ты, кажется, носил ещё в школе. Брюки на размер шире нужного. Ботинки, не видевшие щётки с дня рождения. Часы за пятнадцать баксов. И всё это – на парне, который, между прочим, на голову выше большинства мужчин, который раньше играл в институтский футбол и который сейчас зарабатывает в «Ловеласе» больше, чем любой менеджер среднего звена в любой кампании вдоль по бульвару Уилшир.

– Кит, ну при чём тут…

– При том. Сядь нормально. Разверни плечи.

Он сел нормально. Развернул плечи.

– Лучше. Уже лучше. Так. Слушай меня внимательно. Сейчас я тебе расскажу одну простую штуку, и если ты её усвоишь, у тебя через месяц будет очередь, как у нас сейчас за тиражом. Готов?

– Готов, – сказал он мрачно.

– Скажи мне сначала вот что. Тебе кажется, что женщина решает, нравишься ли ты ей, после того, как с тобой поговорит? После того, как ты пошутишь? После того, как расскажешь о работе?

Он подумал.

– Ну… да. Логично же – узнать человека, потом решить.

– Логично, Ларри. Но неправильно. Решение принимается раньше. Намного раньше. Ещё до первого слова. Когда ты входишь в комнату. Когда ты подходишь к ней. Когда ты стоишь в десяти шагах и она ещё не слышала твоего голоса. Вот в эти первые секунды у неё уже сидит в голове ответ – «да» или «возможно» или «никогда». Ты после этого можешь говорить что угодно. Шутить как Чаплин. Цитировать Шекспира. Ничего не поменяет ее ответ.

– А чем определяется этот ответ?

– Тем, как ты вошёл. Как стоишь. Куда смотришь. Что делаешь с руками. Сутулые плечи, бегающие глаза, переминание с ноги на ногу, постоянное поправление воротничка – всё это считывается мгновенно. Это сигналы того, что у мужика внутри какая-то возня и неуверенность. И женщина – любая, не только Рейчел, любая, – это видит за секунду. Красивые – они просто больше насмотренные. Из-за серьезного потока кавалеров, что к ним подкатывают. Но инстинкты работают одинаково у всех. И ставит галочку: «не лидер». А если стоишь ровно, плечи расправлены, движения экономные, никакой суеты – ставит другую галочку: «у этого внутри порядок». И дальше работает уже совсем другая логика.

Он молчал. Кажется, начал слушать.

– Дальше. Когда ты Рейчел пригласил – кто решал, во сколько встречаться, куда идти, что делать?

Ларри подумал.

– Ну она хотела на вечеринку в Ловелас, я пообещал помочь с пригласительными. Она согласилась. Потом я спросил, во сколько ей удобно встретиться у входа, она сказала «как тебе удобно», я сказал «как тебе удобно», в итоге она назвала время. Я спросил, что она хочет выпить у бара, она сказала «а что ты будешь?», я сказал «а что ты хочешь?»…

– Стоп, – сказал я. – Дальше можешь не продолжать. Ты понял проблему сам?

– Я… ничего сам не решал?

– Ты переложил все решения на неё. Каждое. И женщине это не нравится не потому, что она капризная, а потому, что для неё свидание – это редкая возможность быть ведомой. Не «командовать тобой», а наоборот – отдохнуть от собственных решений на пару часов. Прийти, расслабиться, идти за тем, что предложит мужик. А ты её, бедную, заставил решать каждый шаг. Она ушла с вечеринки уставшая. Я тебя уверяю. И в её голове ты теперь – «милый, но утомительный». А «милый, но утомительный» – это, Ларри, прямой билет в френд-зону, синяя печать наискосок.

– То есть мне надо было… указывать ей?

– Не указывать. Предлагать. Конкретно. «В пятницу в семь заезжаю за тобой, едем на крышу, потом ужин в „Браун Дерби“. Платье вечернее. Согласна?» И всё. Если она согласна – отлично. Если у неё в пятницу занято – она тебе сама скажет. Тогда – «хорошо, тогда в субботу, тот же план». Это не давление. Это план. Женщине дают план, она по нему живёт, и ей хорошо. Дают «как сама хочешь» – она пожимает плечами и уходит к тому, у кого есть план.

Он молча кивнул. Я видел, что в голове у него что-то поскрипывает.

– Третье. Когда она тебе мягко отказала – что ты сделал?

– Извинился, пожелал ей хорошего вечера и…

– И исчез, – закончил я. – На сколько?

– Неделю где-то.

– Вот это, Ларри, и есть твоя главная ошибка. У женщины есть две крайности, обе тебя топят. Одна – слабак, который при первом «нет, давай как-нибудь потом» извиняется и пропадает на месяц. Другая – псих, который начинает её допрашивать, упрашивать, обижаться и звонить каждый час. Обоих она вычёркивает за день. А правильно – между. Спокойно принять «нет». Не обидеться. Не запить. Подождать пару дней. И через эти пару дней спокойно, без надрыва, выйти с конкретным новым предложением. Не «как у тебя дела», не «прости, что я тогда…», а «в субботу есть симпатичный концерт у Бенни Гудмана, два билета у меня уже на руках, в семь подъеду». Если она опять отказывается – спокойно принять. Подождать ещё неделю. И опять предложить конкретное. Так – три или четыре раза. Если за это время не получается – окей, она правда не интересуется, идёшь дальше, ищешь новую. И это, Ларри, единственная настойчивость, которая работает. Настойчивость без нытья и без давления. Уверенный человек, который знает, чего хочет, и не разваливается от первой заминки.

– А если она просто… просто не интересуется?

– Да у нее там сотни причин может быть сказать тебе нет, даже если ты ей нравишься. Ноготь сломала и плохое настроение, месячные, чулки порвала, а на новые нет денег… И она тебе их никогда не озвучит прямо.

– Как все сложно…

– Ларри, у меня сильное подозрение, что в случае Рейчел она тебе сказала «нет» не потому, что ты ей не интересен. А потому, что ты на той вечеринке весь вечер выглядел и вёл себя как парень, которому жалко себя из-за Кристи. А жалость к себе – это, Ларри, самый сильный яд для женского интереса. Любая запах за версту чует.

– Я действительно поглядывал на Кристи… Ты же помнишь, она там блистала

– Это Монро блистала. И я

– Это безусловно. Но после того, как вы ушли…

– Давай закончим с вечеринкой. Когда ты с ней рядом стоял – ты говорил о чём?

– Ну… я ей рассказывал про типографию. Про тиражи.

Я подавил вздох.

– Ларри. На первом свидании про типографию рассказывать не надо. Никогда. Никому. Даже если она работает в типографии. Особенно если она работает в типографии. На первом свидании ты слушаешь её. Задаёшь короткие вопросы. Смотришь в глаза. Шутишь, если есть повод. И главное – ты чувствуешь обстановку. Когда ей скучно – меняешь тему. Когда она оживилась – развиваешь. Когда повисла пауза – не пугаешься, спокойно держишь паузу секунды три и идёшь дальше. Это называется социальная чуткость. Это, Ларри, важнее, чем красивое лицо. И этому, кстати, можно научиться, в отличие от лица.

– А как этому научиться?

– Наблюдать. Когда сидишь в баре – смотри, как разговаривают пары вокруг. Кто кого слушает. Кто перебивает. У кого лица расслабленные. У кого напряжённые. Через месяц ты начнёшь видеть это, как видишь грязь на ботинках. А там и применять научишься.

– Понял. Дальше.

– Дальше – про твоё место в мире. Ты – операционный директор журнала «Ловелас». Это, между прочим, в сегодняшнем Лос-Анджелесе – должность, которой завидует половина выпускников Эс-Си. У тебя в подчинении тридцать пять человек! К тебе на стол приходят счета на десятки тысяч долларов. Выше тебя только я и Китти в иерархии. Ты третье лицо! И ты лично принимаешь решения, которые меняют жизни наших дистрибьюторов и наших читателей. А ходишь ты – как стажёр из бухгалтерии, который боится увольнения. Слушай меня внимательно! Женщина – любая – оценивает мужика не только лично, она смотрит, как тебя оценивают другие. Если ты в своём кругу – авторитет, к тебе прислушиваются, тебя уважают – это для неё сигнал: «этот парень держит позицию». Если ты в собственной компании ходишь, как будто извиняешься за то, что зашёл, – она это тоже считает.

– Я понял, Кит.

– И последнее. Самое простое и самое всеми проваленное. Внешний вид. Я тебе сейчас не про моду рассказываю. Я тебе про чистоплотность. Рубашка должна быть твоего размера и свежая. Брюки – твоего размера и отглаженные по стрелкам. Ботинки – чистые. Ногти – подстриженные. Запах – твой, мужской, ни одеколон ведром, ни пот трёхдневный. Часы – нормальные, не «Ролекс», но и не пятнадцатидолларовый «Таймекс». Стрижка – у нормального парикмахера раз в три недели, а не самостоятельно над раковиной.

– Откуда ты знаешь про раковину?

Хотел буркнуть «в общаге с тобой жил», но не стал. Тем более

– Видно, Ларри. Это всё видно. Ты же раньше чистюлей был! Я помню по общаге

– Времени совсем не хватает. Учеба плюс работа.

Парень виновато развел руками. Да… пора искать замов уже Ларри. Разрастаемся стремительными темпами.

– Так вот. Когда ты выходишь из дома и у тебя всё на месте – это, во-первых, сигнал женщине, что ты сам себя уважаешь. А во-вторых – главное – сигнал тебе самому. Ты по-другому стоишь. По-другому идёшь. По-другому говоришь. Это работает в обе стороны.

– То есть мне надо начать тратить деньги на себя.

– Тебе надо начать тратить деньги на себя. Ты в «Ловеласе» зарабатываешь хорошо. У тебя нет жены, нет детей, нет ипотеки. Куда у тебя уходят деньги, Ларри?

– Коплю на первый взнос по ипотеке…

Вот оно. Кредитное рабство капитализма.

– Короче. Половину из того, что лежит на счёте, потрать в течение двух недель. Полдюжины хороших рубашки, чтоб портной подгонял под плечи. Два приличных костюма – серый, из «Брукс Бразерс». Пара ботинок «Флоршейм». Часы – «Гамильтон» или «Эльгин», долларов за восемьдесят, не больше. Стрижка у Эдди на Ла-Сьенега. И всё. Ты на месяц перестанешь себя узнавать в зеркале.