Текст книги "Ловелас. Том 4 (СИ)"

Автор книги: Илья Взоров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 13 страниц)

Она вышла. У нашего стола уже маячил бейлиф с полицейским.

– Я могу поговорить с друзьями, которые пришли меня поддержать?

– Увы, мистер Миллер, это запрещено. Только на официальных свиданиях.

Я встал, расстроенно развел руками. На меня смотрели сотни глаз, большая часть сочувственно. Потом на руках опять защелкнулись наручники.

– Бейлиф, адвокату разрешено переговорить с подзащитным?

– Да, мистер Штейн. У нас есть для этого специальное помещение в суде.

Ну вот… сейчас я узнаю нашу стратегию защиты.

Глава 5

Комната для адвокатских встреч находилась в полуподвале здания суда – узкая, без окон, с серо-зелёными стенами в облупившейся казённой краске и тяжёлым дубовым столом, привинченным к полу. Над столом – лампа в проволочной сетке. У стены – два стула с прямыми спинками. На двери – глазок и табличка «ПОМЕЩЕНИЕ ДЛЯ ВСТРЕЧ ЗАЩИТНИКА С ПОДЗАЩИТНЫМ. ВРЕМЯ ВСТРЕЧИ – НЕ БОЛЕЕ ТРИДЦАТИ МИНУТ». Уютно, как в морге.

Пристав закрыл за нами дверь. Засов щёлкнул – но мягко, не как в камере. Здесь это была формальность. Аарон, едва мы остались вдвоём, по-деловому распахнул свой портфель – тёмный, потёртый, с латунными уголками – и выложил на стол толстую пачку газет. Сверху лежал «Лос-Анджелес Таймс», под ним – «Геральд-Экспресс», ниже – «Дейли Ньюс», «Экзаминер», ещё какие-то, я не сразу разглядел.

С каждой передовицы на меня смотрело моё собственное лицо.

С «Таймс» – я во вчерашней рубашке с расстёгнутым воротничком, в момент задержания у входа в редакцию, под руку Гвидо, с поднятой ладонью у лица. Заголовок: «ПУБЛИКАЦИОННЫЙ МАГНАТ АРЕСТОВАН ПО ЗАПРОСУ ИЗ ТЕХАСА». С «Геральд-Экспресс» – я уже постарше, на крыше «Ловеласа» в смокинге, в обнимку с Ван Дорен и Монро (Берни постарался, хорошая ракурсная съёмка), заголовок: «РОЖДЕСТВЕНСКАЯ ВЕЧЕРИНКА ГОДА – ПОСЛЕДНЯЯ ДЛЯ КИТА МИЛЛЕРА?». С «Дейли Ньюс» – я в одной майке, у окна офиса, пьющий кофе, заголовок попроще: «ВИНОВАТ?». Гилти ор нот гилти? Прямо перефраз Шекспира.

Я взял верхнюю газету, мельком пробежал заголовок ещё раз. Отложил. Взял вторую. Отложил. Третью.

– Аарон. Я их в камере посмотрю. Если разрешат взять с собой.

– Прессу разрешат, – тут же отозвался Аарон. – Это не переписка и не запрещённые материалы. Газеты – стандартный пункт в правилах содержания.

– Ясно

Я вытащил из-за пазухи три серо-жёлтых разлинованных листа, исписанных мелким химическим карандашом с обеих сторон.

Положил перед Аароном.

– Что это?

– Сценарий фильма. Рабочее название – «На гребне волны». Набросал ночью. В одиночке делать особо нечего, а голову занять надо.

Аарон взял листы аккуратно, по одной странице, поправил очки. Стал быстро читать. А я тем временем его инструктировал:

– Сделай надо вот что. Первое – копию заверь у любого свободного нотариуса прямо сегодня, до конца дня. Это страховка от того, что идею у меня уведут. Второе – зарегистрируй меня и этот скрипт в Гильдии сценаристов Америки, западное отделение. Третье – пусть Полли найдёт нам сценариста на договор. Не звезду, нам сейчас не нужно имя – нам нужны рабочие руки. Кого-нибудь молодого, голодного, уже работавшего на студиях. Он распишет диалоги по моим репликам, подгонит ритм, опишет локации. Гонорар – оговорите по рынку, я не торгуюсь, лишь бы быстро.

Губы у адвоката начали неуловимо поджиматься в тонкую линию. Это у Аарона признак удивления.

Он перевернул лист. Перевернул второй. Дочитал до конца, помолчал, поднял на меня глаза поверх очков.

– Кит. Это всё, – он постучал пальцем по бумаге, – за одну ночь? В одиночке?

– За одну ночь. В одиночке. С казённым карандашом и фасолью на ужин.

– Я сценариев не писал, – медленно сказал Аарон, – но в Голливуде проработал достаточно лет, чтобы понимать, как они выглядят. У тебя тут сюжет, расписанный поактно, есть герой, антагонист, любовная линия, философская подложка и три сценических кульминации. Это не наброски. Это синопсис, готовый к продаже. Студии с руками оторвут!

– Я не собираюсь продавать скрипт. Я хочу войти в партнерство с MGM или Фокс – кто предложит лучшие услвоия – и самому, как продюсер, снять фильм. Нанять режиссера, актеров и так далее.

– А от студии тебе нужна площадка и оборудование – покивал Штейн

– Дистрибьюция еще и продакшн. Рекламу дадим в журнале.

– Пока особых проблем не вижу. Кит, но вместе с делами по лейблу, покупкой прав на музыкальные композиции… Я уже не справляюсь. Нужны помощники. Плюс суды!

– Нанимай сразу двух – тяжело вздохнул я – Но обязательно с лицензией

– Это будет дороже.

– Скажи Китти, что я одобрил.

Аарон коротко улыбнулся. Сложил листы в папку, папку – в портфель, рядом с бумагами по моему делу. По его движению – медленному, аккуратному, с тем особым уважением, с которым кладут на полку только что прочитанную хорошую книгу – я понял, что синопсис ему понравился по-настоящему.

– Аарон. Ручка есть? И листочек.

Он, не глядя, выудил из внутреннего кармана пиджака свою «Паркер» и протянул. Из портфеля достал чистый блокнотный лист. Подложил мне.

Я сел поудобнее. Подумал секунды три. И стал писать – ровно, без помарок.

'Дорогая Мэрилин!

Спасибо, что пришла. Это не просто красиво – это благородно! Я этого, поверь, не забуду. У меня уже есть, чем тебя отблагодарить! Пусть это будет сюрпризом.

С уважением и благодарностью,

Кит'.

Положил ручку. Развернул лист на сто восемьдесят градусов, придвинул к Аарону. Ничего не говоря.

Аарон прочёл – медленно, не поднимая глаз. Дочитал. Снял очки, протёр их платком, надел обратно.

– Да, – сказал он наконец. – Это умно, Кит. Очень умно. Тайлер будет играть Монро?

– Хотелось бы. Но ей придется освоить серф.

– Актерам и актрисам не привыкать учиться при работе над ролью. Думаю, тут проблем не будет. Но у Монро долгосрочный контракт с Фокс.

– Поэтому сначала пойдем к Спиросу. Тем более у Фокса контракт и с Ван Дорен. Ее попробуем на подружку Бодхи.

– Она кстати, сегодня в суд не пришла.

– Аарон, я уже давно руководствуюсь принципом, чтобы не разочаровываться в людях, лучше в них не очаровываться. Мэрилин то сильно рисковала…

– Это да. Записку ей передам сегодня же, через ее продюсера. Так корректнее.

– Согласен.

Он сложил листок вчетверо, положил во внутренний карман. Туда же, где паркеровская ручка. Помолчал, собрался. Открыл другую папку – толстую, чёрную, с синими наклейками на корешке. Достал из неё пачку машинописных страниц, разложил на столе передо мной – веером, чтобы я мог видеть все заголовки сразу. Английский, латынь, латынь, английский. Прецеденты. Калифорнийский кодекс. Статья «Об экстрадиции», параграф такой-то. Дело «Хайатт против народа». Ещё одно дело.

Поправил очки. Положил ладонь на папку. Посмотрел на меня.

– А теперь, Кит, – сказал он, – обсудим стратегию защиты.

– Суд, кажется, прошел не очень удачно для меня.

Аарона покачал головой.

– Не расстраивайся. Я ждал такого решения. Ларкин – старый служака, для него экстрадиция – это формальность, которую нельзя ломать. Это нормально. Это первый раунд.

– А что будет вторым?

– Слушай меня внимательно. Я успел вечером и ночью изучить всю практику по экстрадиции, какая у меня есть в библиотеке, и кое-что я взял из библиотеки коллеги по дороге сюда. Картина следующая. Суд штата, в котором задержан беглец, по доктрине, закреплённой ещё в деле «Кентукки против Деннисона» тысяча восемьсот шестьдесят первого года, не имеет права рассматривать дело по существу. То есть мы не можем здесь, в Калифорнии, оспаривать обвинения Кокрана и техасского прокурора. Это бесполезно, в Калифорнии нас по существу никто слушать не будет.

– А что мы можем?

– Наш суд обязан. – Штейн начал загибать пальцы. – Первое: проверить, является ли запрашивающий документ надлежащим – то есть оформлен ли ордер по форме, подписан ли уполномоченным лицом, скреплён ли печатью, не истёк ли срок. Это формальная проверка. Ордер оформлен верно, тут не подкопаешься. Второе: проверить, обвиняется ли лицо в преступлении в запрашивающем штате – то есть указано ли в ордере конкретное деяние, конкретные статьи. Указаны. Третье: убедиться, что задержанный – действительно то лицо, которое разыскивают. И четвёртое – самое интересное. Является ли данное лицо «беглецом от правосудия» в юридическом смысле этого термина.

– И?

– И вот тут у нас не просто лазейка. – Аарон позволил себе очень коротко, почти мстительно, улыбнуться. – А прямо такие шестиполосное шоссе! «Беглец от правосудия» – это не любой человек, обвиняемый в другом штате. Это, по доктрине, только лицо, которое в момент совершения вменяемого преступления физически находилось на территории запрашивающего штата и затем покинуло её. То есть: совершил преступление в Техасе и сбежал в Калифорнию. Понимаешь?

– Я не был в Техасе. Никогда.

– Именно. Никогда. Я подниму людей. К завтрашнему вечеру у меня будет на руках письменный аффидевит за подписью десяти сотрудников издательства, подтверждающих, что мистер Кристофер Миллер в даты, указанные в обвинении, не мог находится в Техасе. Ибо был в Калифорнии, работал в офисе «Ловеласа».

Ничего себе… Действительно лазейка.

– Журнал ты печатаешь в типографии в Лос-Анджелесе. В Техас его рассылает дистрибьютор – по контракту, со своих складов в Хьюстоне и Далласе. Отгрузку организуют они, ты в этой цепочке физически не присутствуешь и никогда не присутствовал. Это – реальный, рабочий аргумент.

Он постучал пальцем по верхнему листу.

– Я это все оформлю и мы понесем это в апелляцию. Дело «Хайатт против Народа на стороне Коркрана», тысяча девятьсот третий год, Верховный суд Соединённых Штатов. Решение единогласное. Постановили: лицо, не находившееся в запрашивающем штате в момент инкриминируемого деяния, не является беглецом от правосудия и экстрадиции не подлежит. Это – наш прецедент. В нашу пользу, ровно и без оговорок.

– Но почему не сегодня⁉

Я представил, как выхожу с поднятыми руками на крыльцо суда, ко мне кидается в объятия Мэрилин, зайки… Эх, мечты, мечты.

– Потому, что Ларкин – консервативный судья. Мог быстро придумать какую-нибудь лазейку из прецедента. Или отложить слушания, чтобы запросить Техас насчет их позиции. Начался бы пинг-понг на недели, а то и месяцы. Нет, нам это не нужно. Я сегодня получу его решение, отнесу в апелляцию. Там будут заседать три судьи, которые сразу осознают ошибку Ларкина. И будут только рады повозить его лицом по столу. Достопочтенного очень не любят в судейском сообществе, он многим прошелся по мозолям.

– Дело в скорости.

– Не только. У нас в финальной стадии рассмотрение гражданского иска по аресту партии журнала в Далласе. Я уверен в победе, калифорнийский прецедент им не обойти. Как только мы выиграем, у нас появится что?

– Что? – подыграл я Аарону

– Преюдиция! – поднял палец Штейн – В судебном решении суда штата будет зафиксировано, что Ловелас – не порнография. А преюдиция – это обязанность для всех судов, рассматривающих дело, принять без проверки доказательств факты, ранее установленные вступившим в законную силу судебным решением по другому делу.

– Так, так… начинаю догадываться. Прокурор не сможет меня судить по делу о порнографии?

– Именно. И будет вынужден отозвать ордер. Который мы и так порушим в Калифорнии.

– Аарон, – сказал я медленно, – это гениально.

– Это не гениально, – он ровно сложил листы обратно в портфель. – Это базовый курс уголовно-процессуального права для второго года юридической школы. Просто никто из прокуратуры или полиции нравов в Далласе, видимо, не дал себе труда проверить, был ли ты у них хоть раз. Это во-первых. Они увидели имя на авторской колонке и закусились. Ну вот теперь будут разбираться. Во-вторых, пока они будут разбираться, мы их добьем преюдицией. Тут уже что быстрее случится – апелляция в Калифорнии или суд в Далласе. Но раскрывать все карты Ларкину было нельзя. Поэтому, извини, тебе придется еще посидеть.

– Как долго?

– Апелляция – две недели, может быть, три. Столько же дело в Далласе по аресту партии. Смут и партнеры работают отлично, роют землю. Спокойно сиди, жди вызова в суд, мы тебя отобьём.

Он встал. Постучал в дверь – пристав уже был тут как тут.

– До завтра, Кит. Я приеду в тюрьму с черновиком ходатайства, еще обсудим детали.

– Аарон.

– Да?

Я хотел сказать ему, что он лучшее, что у меня случилось в этой американской авантюре. Но вместо этого только кивнул и протянул скованные руки. Он коротко сжал мою ладонь поверх наручников и ушёл.

Глава 6

Еще двое суток. Карантинная одиночка. Серо-зелёные стены, пружинная койка, фасоль на ужин, каша на завтрак, кофе с цикорием. Утренняя поверка, обход в десять, отбой в десять. И – главное – стопка серой казённой бумаги, новый карандаш каждые сутки и тишина. Продуктивная, концентрированная тишина одиночной камеры, в которой голова работает так, что искры идут от висков.

За эти двое суток я сделал до кучи еще два сценария. Во-первых, «Смертельное оружие», часть первая. Пара полицейских в Лос-Анджелесе. Один – здоровый, степенный, на пороге пенсии, семья, золотые часы с гравировкой за двадцать лет службы. Второй – молодой, нервный, после смерти жены ходит со специальной экспансивной пулей для собственной головы в пистоле. Не самоубийство – но почти. Их сводит начальство. Они расследуют убийство девушки, которое выводит их на банду из бывших спецназовцев – у меня вместо Вьетнама пришлось пристроить Корею, благо она ровно сейчас и идёт. Героин в обмен на доллары. Шеф-злодей с белыми волосами, помощник-садист с татуировкой дракона на шее. Финал – драка во дворе под дождём из брандспойта, голливудский поцелуй с дочкой напарника.

Во-вторых, «Крепкий орешек». Один полицейский, один нью-йоркский небоскрёб, рождественский корпоратив, банда «террористов»-грабителей под предводительством обаятельного злодея с европейским акцентом. Все заложники в одном зале, вместе с женой главного героя. И да, этот образ тоже под Монро!

«Орешек» ползает по вентиляции, босой, в окровавленной майке. Я переписал немцев на бывших нацистов, осевших в Аргентине, – для пятидесятых такая фактура должна зайти идеально. Все сцены с броневиком, вертолетами сделаны аккуратно, один в один и стараясь не впасть ни в какой анахронизм.

К утру третьего дня оба скрипта лежали стопкой на моей койке.

В обеденный час пришёл Аарон.

Сел напротив меня, в комнате для адвокатских встреч, молча принял у меня ещё два новых фильма. Полистал. Поднял глаза.

– Кит. У тебя все в порядке?

– А что?

– Это ещё два полнометражных синопсиса. За двое суток!

– Аарон, тут в одиночке делать вообще нечего. Я уже почти жалею, когда меня переведут в общий блок.

– Голливуд лишится еще дюжины шедевров?

Мы посмеялись, потом я изучил драфт апелляции, Аарон рассказал, как продвигаются дела у Смута и партнеров в Техасе. Уже в конце встречи достал три тёмно-зелёных блока «Lucky Strike». Положил передо мной.

– Это – местная валюта. Тут всё покупается за сигареты: услуги, информация, тишина. Один блок – большое одолжение, две пачки – серьёзная договорённость. Целая пачка нераспечатанная – почти доллар по тюремному курсу. Кроме того, мисс Кларк дала мне денег, я положил триста долларов на ваш тюремный счет. Можно пользоваться ларьком, разными услугами типа парикмахера.

Я с сожалением почесал свой ежик. Когда еще отрастут?

– Понятно.

– Дальше. – Он подался вперёд, понизил голос. – Кит, поменьше болтай. Везде стукачи. С соседями по блоку разговаривай вежливо, но без откровенностей. С охранниками – тем более. Никаких подробностей про дело.

– Ясно.

– Цепляться к тебе охранники не должны. Дело на контроле у губернатора. Бедный Эрл Уоррен, – сказал адвокат почти ласково. – Знал бы ты, в каком он сейчас положении, ты бы ему свечку поставил.

– Просвети меня.

– Уоррен в ноябре поддержал Айка на конвенции – там была сложная закулисная игра, и Эйзенхауэр, по слухам, пообещал ему первое же место в Верховном суде, которое освободится. Айк президентом будет с двадцатого января. Председатель Верховного суда Винсон в любой момент может уйти – он немолод и нездоров. Почти присмерти. Уоррен ждёт этого как девушка ждёт предложения руки. Понимаешь?

– Понимаю.

– А теперь ему на стол падает запрос об экстрадиции. Молодой издатель журнала, дело о порнографии, обвинение из Техаса, в зале суда лично является Мэрилин Монро, газеты на первой полосе печатают твою фотографии. Левые требуют от Уоррена не выдавать – свобода слова, цензура… Правые требуют выдать – порок надо корчевать, мораль надо защищать, иначе Голливуд расплавит Америку, и так далее. Техас давит по своей линии, через губернатора Шиверса. И всё это – за три-четыре недели до того, как Уоррен надеется получить от Айка должность.

Мне почему-то было совсем не жалко Уоррена. Политика – это всегда дерьмо.

– Бедняга.

– Если он подпишет – потеряет калифорнийских либералов, а это половина его базы, и при утверждении в Сенате это всплывёт. Если не подпишет – техасские сенаторы при том же утверждении устроят ему ад: «Защищаете порнографа, господин Уоррен?» И в любой версии – он увязает в скандале именно тогда, когда ему нужна тишина. Самая дорогая тишина в его карьере.

– Значит, он будет тянуть.

– Он будет тянуть. – Аарон кивнул. – И это, Кит, твой главный союзник в этой партии. Время. Пока он тянет – мы готовим апелляцию, решаем все в Техасе.

Я ухмыльнулся.

– А потому, – закончил Аарон, поднимаясь, – пока сиди, пиши свои сценарии, не лезь в драки, не задирай уголовников. Договорились?

– Конечно

Он постучал в дверь, пристав отворил, и Аарон ушёл. Меня отвели обратно в карантинную «тройку».

* * *

– Миллер, на выход.

В дверном проёме появился Хендрикс. Тот же, что принимал меня в первый день. Серая форменка, дубинка на ремне, ключи на железном кольце. Лицо у него было ровно такое же, как двое суток назад, – служебно-спокойное, без интереса и без злобы.

– Берите вещи. Переводитесь.

Я завязал в простыню свои нехитрые пожитки – миску, кружку, ложку, мыло, зубной порошок, расчёску, две казённые рубашки на смену, блоки «Лаки», – взял свёрток под мышку. Подушку, одеяло завернул в матрас, тоже под мышку. Хендрикс посторонился, я вышел в коридор.

Мы пошли по длинному пролёту, потом по пролёту покороче, потом поднялись на лифте – служебном, узком, с решёткой вместо двери – на этаж выше. На каждом перекрёстке Хендрикс останавливался, вытаскивал ключ, отпирал решётку, мы проходили, он запирал решётку за нами. Звук ключа в замке тут был самым частым звуком вообще.

И на ходу он мне неторопливо рассказывал.

– У нас тут шесть тюремных этажей, со второго по седьмой. Сидят те, кто ждёт суда, и те, кто получил до года. Народу – тыщи две, плюс-минус. Текучка большая, каждый день кого-то привозят, кого-то увозят. Блоки со второго по четвертый – белые. Дальше идут цветные. Азиаты обычно к нам, к белым, если народу не очень. Тяжкие – отдельно. Бытовуха – отдельно. Спокойных – в открытые камеры, дормитории, на двоих. Беспокойных – в одиночки. Для буйных есть карцеры, имейте в виду.

Мы поднялись на пятый, прошли мимо большой общей камеры – дормитория, где сидели человек тридцать, кто на нарах, кто на полу, играли в карты на сигареты, кто-то спал, кто-то слушал маленький радиоприёмник. Все на меня посмотрели. Один свистнул – то ли в шутку, то ли всерьёз. Хендрикс рявкнул – заткнулись!' – и мы пошли дальше.

В торце коридора – отдельная камера. Дверь обычная, не решётчатая, с обычным засовом, открытая. Охранник кивнул мне:

– Заходи. Сосед уже там.

Я перешагнул порог.

И мне в первую же секунду пришлось основательно так скорчить покер-фейс, чтобы не заржать в голос.

Камера была хорошая. Метров пять на три, две койки одна над другой у дальней стены, стол под зарешёченным окном с настоящим, с видом на крышу соседнего здания и кусок калифорнийского неба. Раковина с зеркалом. Туалет за низкой перегородкой – уже хоть какое-то приличие. На полке – два жестяных стакана, пара книг, пачка газет, начатая колода карт.

А над верхней койкой, на стене, прикноплено было то, через что, собственно, я во всю эту историю и влип.

Тот самый календарь Тома Келли, пятидесятого года, «Голден Дримс» – Мэрилин Монро на красном бархате, абсолютно голая, с отведённой за голову рукой, изогнутая в той самой томной дуге, которую теперь знала весь мир.

С верхней койки на пол – мягко, почти беззвучно – спрыгнул мой будущий сосед.

Крепкий парень, чуть пониже меня, лет двадцати пяти, белобрысый, с совсем светлыми бровями и ресницами. Над правой бровью – старый шрам, идущий вверх через половину лба. Голый по пояс – в одних форменных штанах, – мускулистый, сухой, без лишнего жира; плечи и грудь обтянуты той особой ровной, фактурной мышечной броней, которая достигается долгими и специфическими упражнениями.

В руках у него что-то очень быстро вертелось. Туда-сюда, между пальцами, через ладонь, обратно. Я не сразу сообразил что. Чётки? Похоже на чётки. Тёмное дерево, маленькие бусины, кисточка на конце. Только вертит он их так, как другие крутят монету или зажигалку – на скорость, на ловкость, на разминку пальцев. Мизинец, безымянный, средний, указательный, через большой, и обратно. Бесшумно и на автомате.

– Привет, – сказал он спокойно. – Кто такой и за что к нам?

Я пожал плечами, кивнул на стену над его койкой – на голую Монро.

– Привет. За неё.

Парень поднял брови. Чётки в его руках на секунду остановились.

– Серьёзно? Или шутишь?

– Серьёзно. Я Кит Миллер. Издатель журнала «Ловелас». У нас в первом номере была обложка с голой Монро – я выкупил эти снимки. Меня приняли копы по запросу из Техаса. Шьют распространение порнографии. До двух лет.

Он смотрел на меня секунды три. Потом – впервые – улыбнулся. Широкая такая, белозубая улыбка с щербинкой между передними резцами.

– Ого. Прямо как у меня.

– Тоже за Мэрилин?

– Не. Я Хэнк Олсен. Мне шьют тяжкие телесные. По троим. Один в больничке с проломленным черепом, двое в гипсе ходят.

– Силён, – сказал я искренне. – А как ты их троих сразу-то?

Хэнк показал улыбкой ещё пару зубов.

– Я на базе флота на Окинаве служил, в Японии. Там местные особую борьбу практикуют. Еще с древних времен. Боевое искусство, без оружия, упор на удары руками и ногами. Они её называют «карате». «Пустая рука».

– Что-то слышал – покивал я

– В увольнительные не в бар ходил и не к гейшам в чайные домики, а в ихний тренировочный зал. Додзе называется. Платил за уроки рисом и сигаретами – у них после войны с этим худо. Учился. Три года.

– И? Как дошел до тяжких телесных?

Хэнк пожал плечами:

– Когда демобилизовался, вернулся в Штаты, в LA. Устроился механиком. К одной семейке – папаша Кловис, два брата, гараж на бульваре Вашингтон. У них была дочка. Мэри. – Лицо у Олсен на секунду чуть смягчилось, потом снова ожесточилось. – Я к ней начал подкатывать. Шуры-муры там, киношка по субботам. Братьям не понравилось. Они вообще-то её собирались выдавать за какого-то своего, с района. Решили меня поучить. Втроём, вместе с отцом, подъехали к гаражу после смены. Старший с битой. Средний с цепью. Папаша Кловис с разводным ключом – ну, он только вылезти из тачки успел, уже когда я их обоих успокоил.

Хэнк сделал шаг назад, на свободное место в центре камеры. И – без размаха, без подготовки, просто ровно, на одном дыхании, – вскинул правую ногу высоко, на уровень моей груди, выбросил вперёд прямой удар стопой. Стопа замерла в дюйме от моей грудины и отошла обратно. Потом – крутанулся на пятке и ударил левой ногой по дуге, сбоку, на уровень плеча. И – опустил ногу мягко, бесшумно, как кошка, ставящая лапу. Только воздух свистел…

– Маэ-гери, – пояснил Олсен. – И маваси-гери. Передний и круговой. Если знаешь как – троих можно за двадцать секунд раскидать, и не вспотеешь. Я работал с Кловисом дольше всех, минуты две. Пожалел пожилого человека, только руку сломал, когда выбил ключ.

– Под залог не отпустили?

Хэнк повесил голову:

– Судья по-началу готов был, начал расспрашивать. Но я ему нагрубил…

– Понятно.

Я смотрел на него с чистым, неподдельным интересом. Настоящий ученик окинавских стариков. Мироздание мне явно подмигивало. Вопрос с залогом был вполне решаемый. Да и с пострадавшими.

– Хэнк. А меня поучишь? Заплачу.

Он покосился. Чётки снова медленно поползли между пальцами.

– А тебе зачем? Я смотрю – ты не из тех, кому в драку надо лезть.

– Защищаться. – Я полез в свой свёрток, развязал простыню, достал блок «Лаки», сорвал целлофан, выщелкнул две пачки. Положил на стол. – Это аванс. В неделю. Будем считать, что у нас урок-другой каждый день.

Он посмотрел на пачки. На меня. Хмыкнул.

– Кит, – сказал он, – расслабься. У нас тут на «белом» блоке сейчас тихо. Его держит капо Джанко, из коза-ностры. У него тут целое отделение – человек десять-двенадцать своих, сидельцев из итальяшек, плюс кто-то на побегушках, плюс часть охраны прикормлена. На его блоке никого пальцем не трогают без его слова. А если за тебя замолвят словечко…

Он не договорил, но посмотрел вопросительно.

– Замолвят, – сказал я уверенно.

Хэнк кивнул, мир он повидал и уже кое-что понимал в людях.

– Тогда, Кит, у тебя тут будет всё, что захочешь, – сказал он. – Радио на две станции, газеты с утра, как пришли. Книжки из библиотеки, какие захочешь, в частном порядке. Еду – за сигареты – приносят из ресторанов. «У Майка», стейк-хаус через два квартала, у них тут связь. «Чен Ли» по китайской части – лапша, утка, бывает крабы. Спиртное – есть и бухло. Бутылочка «Джим Бим» в тумбочке, если нужно, прячется в полотенце. Только пьём аккуратно, без скандала.

– А девочки? – пошутил я.

Хэнк коротко вздохнул. Покачал головой.

– Нет, Кит. Вот с этим – не получится. С девочками тут действительно беда. Это уже даже Джанко устроить не сможет. Там слишком много охранников надо подкупить разом, и обязательно кто-то один настучит, такая публика. Так что по этой части – терпи до воли.

Я посмотрел на голую Мэрилин, изогнутую на красном бархате, и глубоко вздохнул. Что такое воздержание и как с ним бороться?