Текст книги "Романовы. От Михаила до Николая"

Автор книги: Илья Василевский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 25 страниц)

Отношения между Россией и Турцией имели характер хронической ссоры. Крымские татары испокон века нападали на окраины Московии, и московский царь сделал жалобы по этому поводу турецкому султану. Казаки, со своей стороны, также испокон веков нападали на турецкое побережье, и турецкий султан отсылал, со своей стороны, одну жалобу в Москву за другой.

Когда на этот раз казаки решили отстоять Азов и умудрились отразить 24 приступа двухсоттысячного турецкого войска, они послали гонцов к царю Михаилу с просьбой принять Азов под свою высокую руку. Без помощи Москвы бороться долее с турецкими войсками казакам было не под силу.

Как ни хотелось Михаилу сохранить за собой Азов, но достигший уже сорокавосьмилетнего возраста царь взять на себя решение этого вопроса не решился. Был созван особый Земский Собор, где бояре, «уставив брады в землю», стали решать вопрос, принимать ли Азов, а если принимать, то где взять деньги для войны с Турцией. Сословия, представленные на Соборе, высказались по-разному. Духовенство, не рисковавшее призывом в войска и необходимостью рисковать своей жизнью, заявило, что воевать надо и Азов необходимо удержать, но о деньгах на войну помалкивало. Дворяне и дети боярские, со своей стороны, полагали, что вопрос о деньгах можно решить легко, стоит только отобрать патриаршью казну, а также домовую казну у архиереев и в монастырях. При этом случае дворяне и дети боярские не только просили принять меры, «чтобы государева казна без ведома не терялась», но еще и жаловались на свою бедность, указывая, что «дьяки и подьячие от взяток обогатели, накупили поместий и вотчин, построили себе дома каменные, каких прежде и у великородных людей не бывало».

Купцы, со своей стороны, как и полагается, жаловались на разорение и тяготы от воевод, которые их немилостиво грабят. Хуже всех оказались «бестактные» ответы выборных от «тягловых людей». Те, не скрывая, заявили, что они «оскудели и обнищали от великих податей и от разных служб», что «впали в ничтожество до того, что многие из слобод разбрелись розно и дворишки свои весьма покидали».

Соотношение сил явно не благоприятствовало военной политике. Царь Михаил повздыхал, сколько полагается, и, предав казаков, которых только что еще благодарил и жаловал, отписал султану, что казаки-воры взяли Азов самовольно, что он им никогда не помогал и впредь помогать вовсе не намерен.

Казаки успели перехватить царскую грамоту, в которой они названы ворами. «Мы за таких воров никак не стоим, хоть их, воров, всех в один час вели перебить», – писал Михаил в грамоте султану. Еще только что пред этим, узнав о взятии Азова, царь успел послать казакам щедрое жалованье и в грамоте своей им писал: «Мы, великий государь, вас, казаков, за эту вашу службу, промысел и крепкостоятельство милостиво похваляем». Но конъюнктура уже переменилась. Реальный политик, царь Михаил не желает вспоминать вчерашних слов. Турки, однако, не поверили, резонно указывая на царское жалованье, которое прислали из Москвы донцам и деньгами, и разными товарами. Казаки, получив приказ от царя покинуть Азов, город покинули, но на прощанье решили от него камня на камне не оставить. Азов разрушили до основания. Повеселилась казацкая душа! Много забот положит в будущем Петр на завоевание и восстановление этой крепости.

Впрочем, хитрость характерна не только для одного царя. Любопытно всмотреться в то, как седобородые, малограмотные и туповатые бояре обладали все же незаурядной хитростью и даже умудрялись перехитрить, например, англичан.

Когда английский посол Меррик по просьбе царя выступил посредником в заключении мира со Швецией, ему в качестве вознаграждения были обещаны великие торговые льготы для Англии. Но когда Джон Меррик, исполнив поручение, стал требовать обещанного разрешения везти товары в Китай и Индию по реке Обь, бояре заявили: «Сибирь далеко, до первых городов с полгода езды. И то зимой. Сами туземцы не знают, откуда Обь-река и куда пошла. Страна та студеная, и по ней орды кочуют».

Таким образом английскому послу, как дважды два четыре, доказали, что ездить ему в заморские края совсем ни к чему: «Про китайское же царство сказывают, что оно не великое и не богатое. Добиваться к нему нечего. Государь наш из дружбы к вашему Якову-королю сам велит проведать, откуда Обь-река пошла, где китайское государство, а также как оно богато и есть ли чего добиваться. А теперь, не зная о том подлинно, как о том говорить?» Так ничего, кроме этих слов, советов и нудных разговоров, не дождался обманутый англичанин.

Проявил ли явившийся на трон неграмотный царь Михаил хоть в дальнейшие годы какую-нибудь любознательность?

Как оказалось, в 1623 году по приказу царя некий голландец Фандергин представил какое-то исследование «об алхимической мудрости и об иных делах». Михаила очень интересовала та соблазнительная наука, при помощи которой можно будто бы делать золото. Интерес его к этому делу был не случаен. Через три года после первого доклада, в 1626 году, от того же голландца истребовали еще одну докладную записку на ту же тему – о высшей алхимии.

Был и еще случай, когда Михаил Федорович затеял было пригласить к себе на службу иностранца Олеария, голштинского ученого, оказавшегося в Москве проездом из Персии. Царь обратился к нему с особым посланием: «Ведомо нам учинилось, что ты гораздо научен в астрономии и географии, и небесного бегу, и землемерии, и иным многим подобным мастерствам и мудростям, а нам, великому государю, такой мастер годен». Олеарий наотрез отказался. Но что интересно: даже попытка такого рода контактов с иностранцами оказалась столь опасной, что в Москве поднялся бунт. Олеария считали колдуном. Разъяренные народные толпы, узнав о переговорах царя, употребили все старания, чтобы немедленно этого опасного колдуна утопить. Олеарий спасся и, благополучно уехав, написал книгу о нравах и обычаях государства Московского.

Жуткое впечатление оставляет описание Олеария. Способы управления на Руси сводятся к «людодерству». По выражению Олеария, «судьи безмерно драли и скоблили шкуру с простого народа», «судьи никакими подарками не насыщались, а высасывали из тяжущихся людей мозги из костей до того, что обе стороны делались нищими».

Бытовые черты жизни в описании иностранца выглядят не более утешительно. Олеарий указывает, что русские знаний никаких не любят. «Нельзя встретить во всей земле человека, который бы разумел по латыни». (Именно на латинском языке писались тогда, как известно, все научные книги.)

Внешних признаков богомольности очень много. В одном только Кремле Олеарий насчитал 52 церкви. Это было главной роскошью быта того времени, и немалую гордость простодушного царя представлял собой колокол на башне Ивана Великого. К огромному языку его были привешены два каната, а к каждому из них еще 12 веревок, так что только соединенные усилия 24 человек могли раскачать эту громадину, чтобы она звонила на утеху государю.

Но внешнее благочестие ни на йоту не смягчает нравов. Близкие к царю люди, говорит Костомаров, почти на глазах его ругались и дрались между собой и не смущались тем, что их били по щекам или батогами. Летописи тех лет сохранили целый ряд описаний того, например, как боярина Леонтьева за жалобу на князя Гагарина думный дьяк бил по щекам. Или того, как другого боярина, Чихачева, за жалобу на князя Шиховского бояре приговорили было кнутом высечь, но думный дьяк Луговой и боярин Иван Никитич Романов сами, собственноручно, тут же, во дворце, отколотили его палками.

Глава VII

Очень характерной чертой эпохи является твердая уверенность московских людей, что все иноземцы представляют собой людей низшего сорта.

При Михаиле Федоровиче толпа требовала, например, чтобы немедленно сожгли немца-живописца, у которого нашли череп. Так рассказывает Олеарий.

Иностранные послы изумлены порядком, который заведен во время их приема царем. Возле трона, на котором в пышном облачении сидит Михаил, прилажен рукомойник и висит полотенце. Давая поцеловать свою руку прибывшим иностранным послам, царь, по церемониалу, после каждого поцелуя торжественно и серьезно мыл руки. Мера, конечно, гигиеническая, но послы в простоте души полагали, что вместо рукомойника для царя было бы неплохо снабдить и зубными щетками самих прикладывающихся к руке.

Обращение с послами суровое.

Олеарий, например, жалуется, что в дни его пребывания в Москве в качестве посла его не только стесняли в праве передвижения по городу, но и в пути конвой запрещал ему даже здороваться за руку со знакомыми из шведского посольства. Сразу после прибытия голштинских послов к ним приставили 12 часовых, «чтобы никто из них из дому не выходил, а также никто к ним не являлся».

Продукты присылались им от царя. В день царского приема, например, посольству прислали 8 овец, 22 сорта разных напитков и многое другое. Ежедневная порция, которая полагалась послам в тот день, когда их допускали к руке его царского величества, выдавалась в двойном размере.

Приставы, назначенные к послам представительства, являлись к ним в обыкновенном затрапезном виде, а парадное платье приносилось отдельно. Новые кафтаны и высокие шапки, отпущенные приставам на этот день из великокняжеской кладовой, несли за ними их слуги, так что царские приставы переодевались уже в комнате у послов и в их присутствии.

Шик того времени сводился к очень большому обилию одежды. Все, что было за душой, старались надевать на себя. Даже за парадным столом царь Михаил Федорович восседает в нагольной шубе. И царь и бояре старались заводить костюмы цветом поярче: красное, фиолетовое, зеленое. В довершение блеска мужчины носили еще и особые ожерелья, золотые цепи на шее весом до двух фунтов и даже серьги в ушах.

Об употреблении носового платка долгое время вообще не было известно. Но и после того, когда, наконец, это европейское новшество проникло в Россию, платки оставались украшением. Их хранили не в карманах, а почему-то в шапках и до пользования ими дошли еще не скоро. По указаниям Костомарова, «даже за столом не считалось неприличным высморкаться, а потом обтереть руки об скатерть». Впрочем, и остальные порядки за столом были, на нынешний взгляд, не менее необычны. Не говоря уже о ножах и вилках или салфетках, даже тарелки (торели) были чрезмерной роскошью и если подавались, то по одной на несколько человек и в продолжение всего обеда не менялись, хотя число блюд доходило до двухсот. Жидкие блюда подавались, к изумлению иностранцев, в больших мисках на несколько человек каждая.

В пище ценили не столько качество, сколько количество продуктов. Еще «Домострой» советует печь хлебы из той муки, которая уже подверглась затхлости. Тех же принципов придерживался и царь Михаил. В списках блюд, наряду с лебедями, особого рода «богатыми штями» (суп или щи с курицей), куриными пупками и прочим, почетное место занимало оригинальное кушанье, которое называлось «похмелье»: мелко нарезанные ломти холодной баранины с рассолом, уксусом, перцем, солеными огурцами. Это блюдо считалось необходимым для похмелья.

Иностранцы горько сетуют, что блюда, все без исключения, неимоверно густо сдабриваются луком и чесноком. Чеснок и лук считаются до такой степени необходимыми, что неизменно помещаются в списках кормов, которые обязаны были выдаваться жителями служивым людям, посылаемых для составления писцовых книг. Без чего иного, а без чеснока и лука в повседневном обиходе не обойтись.

Если еще можно понять обычай надевать на себя как можно больше одежды (пар, мол, костей не ломит, а люди пускай завидуют), то гораздо труднее понять причину, по которой даже шапки носились сразу по нескольку, причем одна надевалась на другую. Во время парада, например, боярин надевал маленькую шапочку, так называемую «тафью», на нее – остроконечную шапку – «колпак» и только сверху нее так называемую «горлатную» шапку, огромную, величиной с ведро, которую имели право носить только самые знатные люди. Как бы ни богат был, например, посадский, он не смел надеть «горлатную» шапку и даже остроконечный «колпак» должен был быть не выше определенного для «подлых людей» размера.

Сам царь во время своих выходов также надевал не менее двух шапок. Остроконечную – «колпак», а поверх еще одну. Не отсюда ли пошло убеждение о тяжелой шапке Мономаха?!

При таком обилии шапок волосы считались излишней роскошью. Было принято стричь, а еще чаще – брить голову. Этого обычая крепко держались бояре. Только те, кто попадал в царскую немилость, носили траур по кому-нибудь из близких, отпускали волосы на голове в знак печали.

Трудно понять, почему, дорожа сходством головы с биллиардным шаром и стараясь под каждый праздник стричься наголо, все носили бороды, берегли и холили их, выписывали из-за границы дорогостоящие гребни из слоновой и моржовой кости? Флетчер указывает, что «борода считалась необходимой принадлежностью человека в России, и если у кого борода росла плохо, к тому имели недоверие и считали его способным на всякое дурное дело».

Если даже мужчины носили серьги и золотые ожерелья, то количество украшений, которые цепляли на себя знатные женщины того времени, поистине потрясающе! Драгоценные камни, золотые и серебряные украшения, жемчуга… Количество всего этого было так огромно, что, например, платье, надетое на нареченную царскую невесту после взятия ее во дворец, было так тяжело от камней, золотых нашивок и жемчугов, что у невесты после того, как она недолго его поносила, болели ноги.

Не довольствуясь обильными украшениями, русские женщины того времени, во имя хорошего тона, обильно белились и румянились. Не только лицо, но и шея, руки раскрашивались белой, красной, голубой и коричневой краской. По словам Олеария, эта краска искажала до такой степени даже природных красавиц, что казалось, будто кто-то ради шутки, для смеха размалевал их. Этому требованию хорошего тона принуждены были подчиняться все без исключения. Когда при Михаиле Федоровиче княгиня красавица Черкасская вздумала было отказаться от румян и белил, она вызвала всеобщее издевательство и «лютые насмешки».

Главным признаком красоты являлась дородность. Стройность стана считалась недостатком. Принимались все меры к тому, чтобы добиться тучности и мясистости. Для этого изобретались особые мучные блюда, в огромном количестве поглощалась особая водка, настоенная на специальных, «для дородности», травах. Особенно красивым считалось почему-то, чтобы уши у женщин были продолговатыми. Щеголихи того времени вытягивали их насильно.

Если мужчины в знак печали отращивали волосы, а в обычное время наголо стриглись, то женщины и девушки наоборот: стригли волосы в знак печали.

Для замужней женщины выставлять свои волосы напоказ считалось грехом и позором. «Простоволосая» – это слово было оскорбительным для замужней женщины, обязанной носить «подубрусник» – особую шапочку, вроде скуфии, под платком – «убрусом». Особым щегольством считалось умение стянуть волосы так туго, чтобы нельзя было глазом моргнуть.

Все эти правила хорошего тона соблюдались, впрочем, только в праздники. В будни же богатые люди ходили в платьях поношенных, грязных и заплатанных. Это считалось неважным. Но в праздники надо было показать себя. Отрепья отбрасывались, вытаскивались отцовские и дедовские одежды. Их навешивали на себя, на жену, на детей. В ход шло все, что собрано было не только ими самими, но еще отцами, дедами и бабками.

На время приезда в Москву чужеземных послов из царской казны дьякам и придворным выдавались дополнительные платья – особые, шитые золотом кафтаны. Это выдавалось на время, специально для того, чтобы чужеземцы, увидев толпу людей, одетых в золото, помнили, что Россия – страна сильная и богатая, живет под царским скипетром в довольстве. После окончания приема послов бояре и дьяки обязаны были эту богатую одежду немедленно сдать обратно по описи.

Главное развлечение эпохи – бани.

«Мыльни», русские бани, являлись в те времена учреждениями казенными. Бани так и назывались – «царские мыльни». Плата, взимаемая за вход, являлась царским доходом.

В мыльню ходили обыкновенно после обеда. Очень дорожили тем, чтобы жар был нестерпимым, причем моющиеся, приказав бить себя вениками до изнеможения на полке, выбегали голыми на воздух и катались в снегу зимой или кидались в воду летом. Для этого бани строились на берегу реки или пруда.

В царских мыльнях было два отделения: мужское и женское, но вход был один. Мужчины и женщины, встречаясь друг с другом нагишом, «разговаривали между собой без всякого замешательства». А незадолго до этого мужчины и женщины «по старинке» мылись в одной мыльне и даже в монастырях чернецы и черницы парились вместе.

Баня была главным лекарством от всех болезней. Врачей в те времена не полагалось. При Михаиле Федоровиче в Москве существовала только одна аптека. Лекарства отпускались только по особой челобитной, причем правом выбора лекарств пользовались только самые знатные бояре. Остальным отпускалось не то, что нужно, а то, что дешевле стоило, независимо от того, могло ли оно принести пользу.

Единственным настоящим лекарством оставалась баня и водка с чесноком и перцем. Это было универсальное средство от всех болезней.

Глава VIII

Можно углубиться в изучение деталей быта эпохи. Можно долго, почти бесконечно перебирать цветные стекляшки исторического калейдоскопа.

Но перед нами все еще первый Романов, а ведь их было немало. Время переходить к Романову номер два. К Алексею Михайловичу. Время всмотреться, как меняется эпоха. Невеселые итоги оставляет внимательное изучение того, как живет и работает родоначальник династии – Романов первый.

Голландец Масса в своих записках о царствовании Михаила осторожно говорит, что если царь русский и подобен солнцу, то солнце это настолько покрыто облаками, что земля Московская не получает от него ни тепла, ни света. Приближенные царя ничего не понимают, к царю доступа никакого нет, а приближенные – алчные волки. Все, без различия, разоряют и грабят народ.

Этот голландец полагает, что русскому народу нужен такой правитель, как Иван Грозный. «Надеюсь, – пишет он, – что Бог откроет глаза царю, как когда-то Ивану Васильевичу, ибо такой царь нужен России, иначе она пропадет. Народ этот благоденствует только под дланью своего владыки, и только в рабстве он богат и счастлив».

Через много-много лет такие же мысли станет развивать другой «знатный иностранец» – Бисмарк. Он будет уверять, что русский народ – «женственный народ», что ему, как всякой русской бабе, нужен муж, который бы ее поколачивал. Эта популярная точка зрения на русский народ, как на народ, созданный для рабства, увы, существует и в наши дни и разделяется, как ни грустно, поныне не одними только знатными иностранцами.

Каким образом и почему приобрел неограниченную власть этот воистину ничем не замечательный человек?

У него не было мистических и импонирующих простакам «прав рождения»: от царя, мол, от помазанника Божия рожден, а потому и сам с первого дня рождения царь – особа священная. Все знали его до времени его воцарения. Все помнили, что сегодняшний царь вчера был самым обыкновенным мальчишкой, гонявшим голубей, воровавшим яблоки в соседских садах и подбиравшимся к дворовым девушкам и горничным.

Только вчера этот безусый мальчишка ничем не отличался от своих товарищей. Случайно повезло – в его руки передан царский посох. Как, каким образом хоть на минутку поверили окружающие в какие-то особые, исключительные права этого мальчика надо всеми ими, над всей землей Русской?!

Поведение бояр при Михаиле свидетельствует о том, что не только Михаил Федорович, случайно оказавшийся на троне, тянулся к увеличению своей власти над Русской землей, но и его приближенные мечтали о твердой власти, чтобы скрутить в бараний рог, задушить проявление живой жизни на Руси. Тогда, мол, порядок будет! Еще когда дворяне приглашали на престол польского королевича Владислава, они взяли с него особую «запись», договор, по которому Владислав обязывался не давать вольности холопам. Этих же принципов свято держался и Михаил.

Судебные порядки при царе Михаиле были немногосложны. Разбираться в деталях считали излишним. Чуть ли не все прегрешения карали одинаково – смертной казнью. За кражи полагалось, впрочем, отрубание рук. Иначе обстояло дело с помещиками. За убийство чужого крестьянина помещик должен был отдавать «пострадавшему» помещику лучшего крестьянина из своего поместья. Убийство своего крестьянина считалось делом семейным.

Разницы между уголовными и гражданскими делами вообще не существовало. Уголовщина считалась только частной обидой, и дело об убийстве легко было кончить миром, заплатив родственнику убитого.

В царствование Михаила проведена была любопытная реформа в области взыскания налогов. До того времени неисправимый должник отвечал только своей шкурой, рисковал только получить побои, которым подвергался на «правеже». Отныне, ввиду того, что многие задолжники, хоть и владели имениями, соглашались лучше подвергнуться битию, только бы не платить, приказано было после месяца «правежа» взыскивать долги с имения ответчика.

Вместо имен в это время употреблялись лишь прозвища. Даже в деловых бумагах человек назывался не христианским своим именем, а по «уличному прозвищу» – Козел, Злоба, Паук и т. д.

В неустанных заботах о благе подданных царское правительство надумало увеличить свои доходы продажей водки. Сивуха, как впоследствии при Витте, объявлена была монополией государства. Приказано везде строить кабаки и производить вино.

Но, как и при Витте, пользы это начинание не принесло. Усердствуя в употреблении водки и давая тем кажущийся доход государству, население, увы, только понижало свою платежеспособность, ибо, пропивая последние деньги, разоряло хозяйство. Так что это усердие пользы не принесло, а только вред.

Царь в указах своих горько жалуется, что даже и собранную денежную казну от «разбойного воровства в Москву провезти нельзя». Денежная скудность дошла до того, что Россия снова и снова просила о помощи и Англию, и Швецию, и Персию. Так просит взаймы человек, заведомо знающий, что денег ему не дадут. Знает и все же просит. Надо же делать что-нибудь, как-то проявлять себя. Даже когда московские послы отправлялись в другие страны, они бедствовали там до такой степени, что иноземцы должны были за свой счет содержать их. Московские послы Ушаков и Заборовский, посланные в Голландию с просьбой о посредничестве для примирения русского царя со шведским королем, были так бедны, что голландцы вынуждены были отпустить на их содержание тысячу гульденов. Плохо, очень плохо было с валютой у первого Романова!

Правительство приказывало не давать народу никаких отсрочек – «деньги и припасы править нещадно». Воеводы били посадских и волостных людей нещадно, с утра до вечера. Избитых и голодных отправляли на ночь в тюрьму, а с утра снова начинали «правеж» и очень многих, свидетельствует летописец, забивали до смерти. Жители разбегались, умирали от холода и голода в лесах. Налоговое искусство дошло до того, что особые налоги взимались даже на реке за водопой скотины и за стирку белья.

Уже царствование первого Романова ознаменовано крупными восстаниями и беспорядками. Они вспыхивали в различных концах страны. В Казани бунт против Михаила поднимает некий Никанор Шульгин. В Белозерске посадские люди не дают собирать подати, а когда воеводы, по обычаю, ставят их «на правеж», бьют в набат и всей толпой кидаются на воевод и сборщиков налогов. В Чердыни жители также не желают платить налогов и бьют смертным боем присланного царем князя Шаховского. В Осташковском уезде поднимает восстание Захарий Заруцкий. В Ржеве действует с большим отрядом разбойник – «полковник» Ясько. Среди шаек казаков, среди атаманов того времени отличался некий Баловень. Его шайка не дает правительству собирать налоги и хлебные запасы. Главной забавой Баловня, этого батьки Махно того времени, было насыпать людям порох в уши, в рот и поджигать.

В Вологде буйствует какой-то «сибирский царевич» Араслан, который, грабя народ, в качестве забавы занимается тем, что вешает всех вверх ногами. Разбойничьи станы покрыли всю Россию. За разбойничьими шайками следует в их постоянных переходах огромный табор – жены, дети. Эти поджигающие города и вешающие людей добрые молодцы имеют склонность к семейной жизни.

Чуть ли не главным разбойником того времени был Лисовский. У него под началом тысячи людей. Напрасно преследует его князь Пожарский. Лисовский неутомим. Его шайка появится в одном месте, разграбит, сожжет, перекалечит людей и исчезнет, чтобы появиться в совершенно неожиданном и далеком месте. Ратные люди, пришедшие для защиты жителей, находят только пепелища да обезображенные трупы, Лисовский только что был под Орлом, а вот он уже в Калуге, в Угличе, в Туле. По пути Лисовский и его товарищи бросают утомленных лошадей и отнимают у населения свежих.

Разбойниками считали русские люди в то время и служителей церкви, которые обращали любые святыни в товар. Но для Михаила представители церкви были непогрешимы. Как и они, царь убежден, что земля Русская должна быть превращена в безмолвный огромный монастырь: «песен не петь, даже на свадьбах, на игрища по вечерам не сходиться, не плясать, руками не плескать, сказок не сказывать, празднословием не заниматься, в бабки не играть».

Русское благочестие почитало преступлением учиться наукам, искусствам или чужеземным языкам. На это смотрели как на колдовство, наваждение дьявола.

Перед нами, таким образом, одно сплошное «нельзя». Это главный принцип, главный девиз царя Михаила, его единственный пафос. Это его «Я».

Все время своего царствования Михаил Федорович упорно и настойчиво борется со всякими проявлениями живой жизни. Были, например, на Руси скоморохи, увеселявшие публику песнями, складными рассказами, музыкой. Михаил немедленно восстает всеми силами против этого «бессовестного потешения», против «позоров бесовских». Правительство приказывает воеводам бить батогами не только самих скоморохов, но и соучастников «преступления» – зрителей, а инструменты скоморошьи жечь. Воспрещаются музыкальные инструменты и в частных домах тоже. В одну из облав такого рода, пишет Костомаров, удалось истребить пять возов музыкальных инструментов.

Еще греховнее в глазах Михаила пляска, особенно женская. «О злое, проклятое плясание, о лукавые жены с плясаниями многоверткими! Не зрите плясание и других бесовских прелестей супруг адовых, любовниц сатанинских!»

Еще суровее отношение к табаку, за курение которого отрезание носа не казалось мерой достаточно суровой. «Который человек начнет держати бесовскую и богоненавистную трубку, то у того человека мозг искрутит и впадет в главу его вместо того мозга смердящая вонь и начнет пребывати и в главе его, и во всех костях его».

Пляска – «ногам скакание, хребтам вихляние» – это забава бесовская. Наука – тоже искушение бесовское.

Так вот и жил, так и умер этот туповатый, быть может, по-своему добродушный, унылый человек.

Как ни старались знахари и ворожеи, но здоровье царя становилось все хуже. Все мучительнее одышка, все заметнее отеки ног.

Ворожеи и колдуны занимают почетное место при дворе. Когда в 1688 году возникло дело о порче царицы Евдокии, царь распорядился выписать колдуний, известных в то время ворожей, «женок Машку Козлиху да Настьку Черниговку». Даже в записях на верность царю верноподданный присягал, между прочим, «по ветру никакого лиха не насылать и следу не вынимати».

Но бессильными оказываются и колдуны, и ворожеи. Все очевиднее становится, что и цари смертны. Уже в 1644 году, с пятидесятого года своей жизни, Михаил не выходит из своих покоев. У царя водянка. Врачи уверяют, что недуг сей приключился «от многого сидения, холодного питания и меланхолии, сиречь кручины». 12 июня 1645 года царю во время заутрени, в самый день его именин, сделалось дурно. Его принесли в царские покои, и в третьем часу первый Романов, его царское величество Михаил, волею Божьей помер.

По всем правилам того времени Михаил не только облекся перед смертью в монашескую одежду, но еще и принял схиму.

Все готово, все сделано. Можно умирать спокойно!

На покойника надевают царское одеяние, на голову ему возлагают корону, в рот ему кладут несколько мелких монет (издержки дальней дороги). Это еще не все. В руки мертвому священник вкладывает отпустительную грамоту, которую иностранцы в своих мемуарах называют «рекомендательным письмом к святому Николаю».

Тело государя шесть недель должно пролежать в дворцовой церкви. Крестовые дьяки денно и нощно читают над ним псалтырь. Одна смена бояр и сокольничих сменяет другую на дежурстве. Все изнемогают от запаха тлена, но правило о шести неделях соблюдается свято.

Михаил имел право умереть спокойно. Дело его жизни, создание династии Романовых, сохранится на много лет, отравит целые века жизни России.

Через 300 лет, в дни празднования юбилея дома Романовых, среди многоразличных депутаций, явившихся приветствовать самодержца, к Николаю II приблизилась депутация от крестьян. Стоявший возле царя известный своими работами по русской истории великий князь Николай Михайлович с добродушной улыбкой сказал самодержцу:

– Не думаешь ли ты, что 300 лет тому назад они, крестьяне русские, были точь-в-точь такими же, как и сейчас?

Николай II не ответил. Что он думал по этому поводу, так и осталось неизвестным.