Текст книги "Град Петра (СИ)"

Автор книги: Илья Городчиков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

Глава 11

Лебедев ещё несколько мгновений стоял у двери, прижимая ладонь к медной ручке. Его молчание сообщало о госте больше, чем имя и чин. Андрей Павлович умел спорить с богатыми пациентами, выгонял из дома пьяных офицеров и однажды выставил за порог купца, который предложил расплатиться краденым серебром. Бледнел он гораздо реже.

– Кто пришёл? – спросил я. – И почему вы говорите об этом таким голосом?

– Он не представился. Велел позвать вас и ждать в гостиной, – ответил Лебедев. Потом он посмотрел мне прямо в глаза и понизил голос на пару тонов: – В доме солдаты.

Я закрыл записи, убрал перо и повернул ключ в дверце шкафа. Серые, жёлтые и почти белые кристаллы остались внутри вместе с пятью днями бесполезной уверенности. Ключ лёг во внутренний карман, специально сделанный мною в подкладке. Если посетителя интересовали мои опыты, скрывать следы уже поздно. Плохо, что я не успел озаботиться этим раньше, но уж что есть, то есть.

В коридор я вышел первым и едва не упёрся в грудь двухметровому гренадеру. Он стоял в двух шагах от двери, широко расставив ноги. Ружьё с примкнутым штыком лежало на плече, с полей треуголки капал активно таявший снег. Ещё двое заняли лестницу, четвёртый ждал возле выхода во двор.

Мгновенного ареста не последовало. Старший среди солдат приложил два пальца к шляпе и попросил пройти в гостиную. Просьба прозвучала вежливо, при этом штык за его плечом находился возле моего лица, совершенно не добавляя мне уверенности. В прежней жизни подобное называлось добровольно-принудительным сопровождением до выяснения обстоятельств.

Лебедев двинулся рядом. Солдат шагнул между нами и указал доктору на место возле стены. Андрей Павлович сжал губы, однако подчинился. Я успел понять главное: гостя интересовал именно я, хозяину дома пока отвели роль свидетеля.

В гостиной горели все свечи. У дальней стены стояли ещё два солдата, возле окна молодой писарь раскладывал на столике бумаги. Центральное кресло занимал мужчина лет пятидесяти в тёмно-синем камзоле без яркой вышивки. Он пил чай из чашки с золотой каймой и рассматривал рисунок на фарфоре.

Этот сервиз Лебедев хранил в застеклённом шкафу на самый особый случай. Марья доставала его дважды за год, а мыть доверяла только себе. После спасения Железова я однажды спросил цену и получил ответ, сравнимый с годовым заработком мастерового на крупной столичной фабрике. Сейчас блюдце стояло на папке с бумагами, крышка сахарницы лежала прямо на полированном столе.

Незнакомец мог оказаться кем угодно: придворным лекарем, богатым вельможей, человеком из сыскной канцелярии. Манера пользоваться чужой дорогой вещью сразу отбросила первые два варианта. Так демонстрировали власть чиновники, которым не требовалось повышать голос.

Время меняло покрой камзолов, названия ведомств и размеры печатей. Сам чиновник как вид сохранялся удивительно хорошо. Я встречал его прежнюю разновидность в больничных управлениях, комиссиях и кабинетах людей, способных остановить работу одной подписью. Аккуратные руки, спокойный взгляд, папка возле локтя и полная уверенность, что любой вошедший начнёт оправдываться раньше первого вопроса.

Он отпил чай и поставил чашку на блюдце. Поздороваться первым ему тоже не требовалось. Писарь у окна поднял голову и приготовил перо.

Я прошёл к свободному креслу и сел напротив. Разрешения никто не давал. Мои колени находились слишком близко к низкому столику, поэтому я отодвинул его на ладонь и посмотрел на гостя.

Страх никуда не исчез. Он устроился под рёбрами холодным плотным комком и заставил считать солдат, двери, расстояние до окна. Показывать его было нельзя. Дашь такому человеку увидеть слабину, и через минуту сам объяснишь, чем виноват, где спрятал доказательства и почему заслуживаешь наказания.

– Чай у Андрея Павловича хороший, – сказал я. – Фарфор ещё лучше. Надеюсь, Марья переживёт ваше знакомство с сервизом.

Уголок рта незнакомца дрогнул. Он впервые осмотрел меня целиком: потрёпанный домашний кафтан, свежие пятна от реактивов на манжетах, порез на пальце и сапоги, которые я не успел сменить после мастерской.

– Борис Петрович Сверидов, – произнёс он, будто смакуя моё имя. – Лекарь, прибывший из Праги через донские земли. В Петербурге живёте у доктора Лебедева, принимаете больных и изготовляете медицинские приспособления. Всё верно?

– В общих чертах. Обычно человек сначала называет себя, потом пересказывает чужую жизнь.

– Моё имя ничего вам не объяснит. Служба пока объяснит слишком многое. Зовите меня Иваном Сергеевичем, этого достаточно для нашей беседы.

Имя могло быть настоящим. С тем же успехом он взял его у первого писаря в коридоре. Я кивнул, принимая правила ровно настолько, насколько требовалось.

Иван Сергеевич не стал тратить время на вопросы о дороге, учителях и пражских знакомых. Он раскрыл папку, провёл пальцем по верхнему листу и сразу перешёл к причине визита.

– В столице последние недели ходит занятный слух. Здесь появился странный иностранец, приехавший неизвестно откуда. На Дону он успел убить человека, затем возвратил умершего к жизни. По иной версии, убитых было несколько, а оживший оказался ребёнком. Рассказчики путаются в подробностях, зато в имени лекаря проявляют редкое согласие.

Так звучала моя жизнь после прохождения через десятки чужих ртов. Отравленный Тимофей, застреленный нападавший, новорождённый Егор и Савва Медведев с пробитым лёгким превратились в одного человека. Я убил его утром, воскресил к обеду и, вероятно, успел взять плату за обе услуги.

– Слух составлен плохо, – сказал я. – Умершего я вернуть не сумел. Ребёнок родился без дыхания, сердце у него продолжало работать. Я очистил дыхательные пути и помог лёгким раскрыться. Человек, которого считают убитым мной, пришёл в мой дом с кинжалом.

Перо писаря заскрипело. Иван Сергеевич не посмотрел в его сторону. Пояснение его почти не интересовало, поскольку сведения он уже собрал.

– Вы сразу поняли, о каких случаях идёт речь. Это облегчает разговор, ведь тогда они правдивы хоть от части, – заметил он. – В нашей канцелярии лежит достаточно бумаг, чтобы занять ими отдельный шкаф. Войсковые старшины просят проверить иностранца, который вмешался в следствие. Полковой лекарь требует оценить ваши способы. Один офицер сообщает о приспособлении, способном сохранить солдату жизнь при ранении. Другой почтенный человек пишет о больном, проспавшем камнесечение. Есть просьба госпитального доктора, записка аптекаря и несколько писем без подписи.

Он перечислял их без пауз, наблюдая за моей реакцией. Орлов мог оказаться офицером с турникетом. За почтенным человеком угадывался Железов или кто-то из гостей Лебедева. Фишер вполне подходил на роль аптекаря, хотя добровольно посылать донос не стал бы. Письма без подписи оставляли простор для всех остальных.

Я заметил, что его канцелярия получила слишком много просьб. Отказать всем сразу оказалось труднее, чем прислать шесть солдат.

– Именно поэтому я здесь. Меня попросили разобраться, и я разбираюсь. Иногда государственная служба состоит в чтении большого числа глупостей ради одной полезной строки.

Я перечислил возможных отправителей: войскового атамана, Карташева, Орлова и неизвестного человека, чьё имя чиновник раскрывать не собирался. Иван Сергеевич взял щипцами кусок сахара и опустил в чашку.

Ответа я не получил. Он помешал чай, хотя сахар уже растворился, и закрыл папку.

– Происхождение сведений относится к моей работе. Ваше происхождение относится к моей работе тоже, хотя спрашивать о нём я не стану. На иностранца вы совершенно не похожи, Борис Петрович.

Я поинтересовался, имеют ли иностранцы особые признаки, и предложил пройти осмотр подходящим канцелярским инструментом. Шутка не заставила его даже моргнуть.

– У вас русская речь человека, который привык менять её под собеседника. С казаками вы говорили проще, с докторами используете латинские слова, с офицерами быстро вспоминаете их будущие титулы. Пражский лекарь мог выучить язык. Он хуже знал бы устройство донского войска, русские военные привычки и способы, которых ещё нет в книгах.

Оговорка с Орловым добралась до нужных ушей за пять дней. Возможно, сам Григорий Григорьевич написал о ней в письме. Возможно, Хитрово пересказал разговор за офицерским столом. В Петербурге тайна жила до первого хорошего ужина.

Я откинулся на спинку кресла. Солдат возле двери немного сместился, сохранив между нами прямую линию. Иван Сергеевич заметил движение и продолжил тем же спокойным голосом.

– Бумаги с Дона называют вас Борисом Петровичем Сверидовым. Их подписали люди, чьи печати признаёт Сенат. Они подтверждают службу, участие в следствии и разрешение покинуть Черкасск. Меня эти документы совершенно не уверяют.

Я напомнил о настоящих печатях и подписях. Карташев проверял меня дольше, чем многие священники проверяют покойника перед погребением.

– Документы доказывают, что человек с вашим лицом несколько месяцев жил на Дону под этим именем. Откуда он взялся раньше, бумаги молчат. Пражская история начинается с дороги и заканчивается вашим словом. Для обычного лекаря этого хватило бы. Вокруг вас обычные события держатся плохо.

Возразить было чем. Каждый отдельный эпизод имел понятное объяснение: военный опыт, университет, удача, необходимость. Вместе они выглядели хуже любого признания. Человек без прошлого появился возле Черкасска, лечил тем, чего местные доктора ещё не знали, пережил покушение, вмешался в заговор, затем отправился в столицу и за несколько недель усыпил больного эфиром.

Чиновнику не требовалось доказывать путешествие во времени. Ему хватало несоответствия между мной и рассказанной биографией. Неизвестность в государстве ценилась дешевле вражеской формы.

– Чего вы хотите? – спросил я. – Правду о Праге, признание в колдовстве или устройство турникета в трёх экземплярах?

– Для начала я хочу увидеть аппарат, о котором мне написали. Потом решим, какую правду вы способны предложить.

Он поднялся, и солдаты сразу отступили от стен. Писарь промокнул записи песком, сложил листы в папку и пошёл впереди. Чашка с золотой каймой осталась на столе. Лебедев проводил её таким взглядом, словно уже видел трещину.

В мастерскую нас повели всем отрядом. Андрей Павлович попытался присоединиться, старший солдат преградил путь ружьём. Иван Сергеевич разрешил доктору идти после короткой паузы. Разрешение выглядело уступкой и одновременно напоминало, кто распоряжается в чужом доме.

На верстаке стоял перегонный аппарат. Медные соединения потемнели от нагрева, стеклянная колба сохраняла желтоватый налёт. Рядом лежала проволочная маска с новым полотном, трубки, мерная склянка и тетрадь Фишера. Остатки эфира я держал в прохладном ящике возле наружной стены.

Иван Сергеевич обошёл стол. Руками он ничего не трогал, зато взгляд задерживался на каждой детали. Двое солдат встали по сторонам от аппарата, ещё один занял дверь во двор.

– Этим вы возвращаете мёртвых? – спросил чиновник. – Устройство выглядит скромно для такого дела.

– Этим получают пары, которые лишают человека чувствительности. Мёртвым они помогают сохранить прежнее состояние. Живого при ошибке могут к нему приблизить.

Лебедев шагнул к столу и начал объяснять перегонку. Я наступил ему на носок, после чего доктор запнулся. Утренний урок с Орловым ничему его не научил; перед новым слушателем желание рассказать о чуде снова победило осторожность.

– Средство прошло один опыт на человеке и одну операцию, – продолжил я. – Во время вмешательства больной перестал дышать. Мы восстановили проходимость дыхательных путей, он очнулся и сейчас поправляется. Надёжной дозы у нас нет. Аппарат требует переделки.

– Однако вы уже пользовались им на пациенте. Отсутствие надёжности вас тогда не остановило.

– Пациент семь лет страдал от каменной болезни и согласился на риск. Без паров его держали бы четверо слуг, а он чувствовал бы каждый разрез. Выбор был между несколькими опасностями.

Иван Сергеевич попросил показать эфир. Солдат потянулся к ящику, я перехватил его руку за запястье. В ту же секунду штык возле двери опустился и упёрся остриём мне под рёбра.

– Стекло внутри стоит без прокладки, – объяснил я. – Если ваш человек выдвинет ящик рывком, склянка разобьётся. Пары вспыхнут от лампы раньше, чем вы успеете решить, кого арестовывать.

Солдат посмотрел на чиновника. Тот коротко кивнул. Я медленно отпустил запястье, погасил ближайшую свечу и велел Лебедеву открыть створку окна.

Морозный воздух вошёл в мастерскую вместе со снегом. Я выдвинул ящик на половину, снял верхнюю дощечку и достал тёмную склянку. Пробка держалась плотно, уровень жидкости за пять дней почти не изменился.

Иван Сергеевич рассмотрел сосуд на свет. Я позволил ему осмотреть пробку, затем вернул склянку в ящик. Вдыхать эфир ради чиновничьего любопытства никто сегодня не собирался.

– Соберите аппарат, маску, сосуд и записи, – распорядился он. – Стекло заверните отдельно. За сохранность отвечаете головами.

Двое солдат принялись освобождать верстак. Лебедев наконец понял направление событий и встал между ними и столом. Он говорил спокойно, хотя пальцы на его правой руке дрожали.

– Это имущество моего дома. Аппарат изготовлен на мои деньги, препарат принадлежит больному и лекарю. Покажите распоряжение на изъятие.

Писарь раскрыл папку и протянул лист с печатью. Лебедев прочитал первую строку, дошёл до подписи и вернул бумагу. Спор закончился раньше, чем успел начаться.

Иван Сергеевич дождался, пока маску завернут в полотно. Потом он повернулся ко мне и произнёс фразу, ради которой привёл столько людей.

– Борис Петрович Сверидов, по распоряжению вы поступаете под стражу до завершения проверки. Оружие и ключи передадите старшему. Сопротивляться не советую.

– На каком основании меня арестовывают? Вы нашли в аппарате запрещённое вещество или решили, что пражанин обязан выглядеть иначе?

– Основания изложат там, где их положено излагать. Пока вас задерживают как человека с неустановленным происхождением, причастного к смерти нескольких лиц и проводящего опасные опыты. Для одного вечера этого достаточно.

Старший солдат снял с меня саблю, забрал пистоль из кабинета и потребовал ключи. Ключ от шкафа с опием я отдал отдельно, предупредив о яде внутри. Писарь записал каждую вещь, включая мешочек с деньгами и складной нож.

Лебедев не попытался преградить им дорогу. Он ещё раз посмотрел на печать и отступил к стене. В его положении сопротивление привело бы лишь к аресту хозяина, после чего Берестов остался бы на руках у Марьи.

– У Николая Семёновича вечером нужно сменить повязку, – сказал я. – Если жар поднимется снова, проверьте отток и края раны. Опий давайте прежней малой дозой, дыхание считайте до и после.

– Я помню, – ответил Лебедев. Он одёрнул камзол и обратился к Ивану Сергеевичу: – Борис Петрович живёт в моём доме и работает со мной. Куда послать человека с одеждой и кому подать прошение?

– Когда место пребывания можно будет сообщить, вас уведомят. Одежда ему пока не понадобится.

Последняя фраза прозвучала хуже угрозы. Солдаты вывели меня через переднюю. Марья стояла возле кухни, прижимая к груди край передника. В дверях комнаты показался бледный Берестов, которому хватило упрямства подняться после камнесечения. Лебедев рявкнул на него и заставил лечь, сохранив этим хоть какое-то подобие обычного порядка.

Во дворе ждала закрытая карета. Чёрные стенки не имели гербов, окна закрывали деревянные ставни. Один солдат забрался внутрь первым, второй подтолкнул меня к ступеньке и сел с другой стороны. Колени упёрлись в чужие шинели, плечи зажали с двух сторон.

Дверца закрылась, снаружи повернулся ключ. Воздух пах мокрой шерстью, кожей и ружейным маслом. Узкая щель над ставней пропускала серую полоску света, по которой нельзя было определить даже сторону движения.

Карета тронулась. Первые минуты я ждал поворота к ближайшей караульной части. Потом мостовая стала ровнее, колёса ускорились. Никто из конвоиров не разговаривал. На вопросы о дороге старший отвечал взглядом.

В воображении уже появлялась холодная камера, допрос под лампой и этап на восток. Сибирь в январе звучала особенно убедительно. Там пришлось бы снова начинать путь с пустых рук: искать жильё, лечить людей, договариваться с мастерами и объяснять каждому начальнику, почему ссыльный знает больше местного доктора.

Через шестьдесят с лишним лет по этой дороге пойдут декабристы. Пока они не родились, дворянские общества ещё не возникли. Само слово означало только месяц. Я получал возможность стать ранним участником движения, не написав манифеста и не выйдя на площадь. Для исторического первенства повод выглядел сомнительно.

Бежать из кареты было бессмысленно. Двое солдат прижимали меня бёдрами, снаружи ехали ещё люди, оружие осталось у писаря. Даже успешный побег превращал врача с подозрительными бумагами в государственного преступника. Я мог лишь считать повороты и ждать.

После длинного прямого участка грохот мостовой исчез. Под колёсами заскрипел плотный снег, лошади пошли осторожнее. Холод усилился возле щелей. Мы либо выехали на широкую площадь, либо пересекали замёрзшую воду. Через несколько минут камень снова загремел под ободами.

Карета остановилась после восьмого поворота. Снаружи раздались команды, лязгнуло железо, затем дверцу открыли. Свет ударил в глаза.

Передо мной стояло длинное трёхэтажное здание, составленное из одинаковых частей. Фасад уходил вдоль улицы, окна повторялись с пугающей аккуратностью. Над входом висела доска коллегии, возле ступеней дежурили часовые.

Тюрьма выглядела бы честнее. Коллегия означала бумаги, свидетелей и людей, способных решить судьбу за столом, ни разу не повысив голос. Иван Сергеевич поднялся следом, поправил перчатки и прошёл внутрь. Его чайная беседа оказалась лишь приглашением на настоящее представление.

Меня провели по длинному коридору и заперли в пустой комнате. Внутри стояли стол, две лавки и печь, которую не топили с утра. Решётки на окне не было, зато створка открывалась только снаружи. Под окном тянулся двор, дальше виднелась ещё одна стена здания.

На стол поставили воду и кусок хлеба. Я выпил половину кружки, хлеб оставил. Желудок слишком хорошо понимал положение и временно отказался от обязанностей.

Ожидание растянулось. За дверью менялись шаги, звонил колокол, несколько раз проносили тяжёлые ящики. Один из них звякнул стеклом. Значит, аппарат доставили целым или уже собирали его осколки.

Я попробовал выстроить обвинение. Смерть Тимофея расследовал Карташев, прямой вины за мной не осталось. Нападавшего я застрелил при свидетеле, тело унесли сообщники. Документы с Дона признавали моё имя и право на дорогу. Эфир законом не запрещался, поскольку законодатели о нём почти ничего не знали.

Самым опасным оставалось отсутствие прошлого. Любой настоящий пражанин имел учителей, соседей, записи в приходе и людей, помнивших его молодым. У меня существовала только история, которую никто не мог быстро проверить. Война делала письмо в Прагу долгим, зато государственная машина умела ждать.

К полудню дверь открыли. В комнату вошли четверо солдат, старший вернул мне только кафтан и велел следовать за ним. Руки связывать не стали. Два штыка за спиной исполняли ту же задачу.

Мы поднялись на второй этаж и прошли через галерею. Шум людей становился громче. Возле двойных дверей стояли офицеры, писари и двое мужчин в медицинских париках. Один держал под мышкой латинскую книгу, другой спорил о свойствах купоросного масла. Услышав шаги конвоя, оба замолчали.

Двери открылись в большую аудиторию. Ряды скамей поднимались к задней стене, перед ними стоял длинный стол. Комната была почти полной. Я насчитал около тридцати человек: военные мундиры, гражданские камзолы, духовное лицо, несколько врачей и трое господ, которых выдавали испачканные реактивами пальцы.

На столе уже расположили мой аппарат. Колбу закрепили в стойке, трубку соединили с приёмным сосудом, маску положили на белое полотно. Рядом стояли склянка эфира, тетрадь Фишера и блюдца с морфиновым осадком. Кто-то успел открыть шкаф Лебедева и забрать всё, что счёл интересным.

Иван Сергеевич занял место сбоку от стола. Мне указали на одинокий стул перед первым рядом. Положение подсудимого сохранилось, хотя вместо судей собрались люди, способные отличить реторту от ночного горшка.

Я сел и осмотрел аудиторию. Знакомых лиц не нашлось. Несколько человек изучали меня открыто, остальные переговаривались над бумагами. Молодой офицер в первом ряду постукивал пальцами по ножнам. Пожилой доктор шевелил губами, перечитывая записи Фишера.

Процесс не начинался. Писари приготовили перья, солдаты закрыли двери, Иван Сергеевич дважды проверил часы. Люди продолжали ждать.

Для обычного допроса собралось слишком много зрителей. Если аппарат хотели испытать, им требовался больной или животное. На столе не было клетки, ремней и хирургических инструментов. Значит, ожидали человека, чьего мнения хватит вместо опыта.

Я перебрал немногих, кого смог вспомнить. Президент Академии наук, придворный врач, кто-то из Шуваловых, важный военный. Сама Елизавета Петровна сюда не приехала бы, особенно в своём состоянии. Наследник отправил бы слугу и приказал принести диковину во дворец.

В коридоре послышались быстрые шаги. Разговоры оборвались один за другим. Иван Сергеевич закрыл часы и встал, следом поднялись офицеры, врачи и академические господа.

Дверь распахнулась, и вошёл ОН.