Текст книги "Град Петра (СИ)"

Автор книги: Илья Городчиков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

Маска вернулась к лицу. Я дождался расслабления и расширил разрез. Из глубины пошла моча с кровью. Зонд освободился.

– Убирайте его. Проводник держите.

Лебедев извлёк металл и принял расширитель. Я ввёл палец в рану. Камень обнаружился сразу: твёрдый, шероховатый, крупнее, чем обещал звук зонда. Он лежал поперёк и плохо подходил к выходу.

– Камень большой. Дайте широкие щипцы.

Лебедев вложил рукояти мне в ладонь.

– Если раскрошится, придётся собирать осколки.

– Потому сжимать буду ровно.

Щипцы прошли по проводнику. С первого раза я поймал край и потерял его. Металл щёлкнул впустую. Берестов снова застонал.

– Пульс учащается, – сказал Фишер. – Дать ещё эфир?

– Дыхание сначала назовите.

Марья считала движения груди.

– Шестнадцать. Стало тише.

– Маску оставьте на расстоянии. Пары подавайте с воздухом.

Я изменил угол. Камень царапнул щипцы и повернулся. На втором захвате он лёг между губками. Я сжал рукояти до сопротивления и потянул.

Камень дошёл до шейки пузыря и застрял. Рывок мог разорвать ткани, слабое усилие выпустило бы добычу обратно.

– Разрез придётся расширить, – сказал Лебедев.

– Вижу. Держите щипцы вместо меня.

Он принял рукояти, сохраняя натяжение. Я взял нож. Отражённый свет дрогнул: один из слуг возле зеркала переступил с ноги на ногу.

– Замрите у стены, – бросил я. – Ещё раз сдвинете зеркало, выйдете из комнаты.

Свет остановился. Я осторожно увеличил внутренний край раны. Кровь закрыла глубину, Лебедев промокнул её губкой.

– Теперь тянем вдоль оси. Медленно.

Я снова взял щипцы. Камень подался на толщину пальца. В этот момент хрип у головы оборвался.

– Грудь не движется.

Я отпустил щипцы. Лебедев перехватил их, удерживая камень на месте.

– Фишер, маску прочь. Окно распахнуть полностью.

У головы Берестова уже суетился аптекарь. Лицо больного посерело, рот был приоткрыт. Пульс под пальцами ещё бился, частый и слабый. Воздух не проходил.

Я разогнул шею и поднял подбородок. Вдоха не последовало. Нижняя челюсть была тяжёлой, язык ушёл назад и закрыл глотку.

– Ложку с тканью.

Марья подала обёрнутую полотном ручку. Я разжал зубы, открыл рот и завёл пальцы глубже. Скользкий язык удалось подцепить через край полотна и вытянуть вперёд. Берестов всхрапнул. Грудь поднялась, затем медленно опала.

– Держите язык, – приказал я Фишеру. – Всё время вперёд. Голову набок. Если отпустите, он снова задохнётся.

Аптекарь ухватил ткань обеими руками. Второй вдох оказался глубже. Потом пришёл третий.

– Пульс становится сильнее, – сказал я. – Марья, считайте.

– Восемь вдохов... девять... теперь десять в минуту.

Лебедев продолжал стоять у раны, сжимая рукояти щипцов.

– Камень держу. Кровь идёт умеренно. Что делаем?

Я посмотрел на лицо Берестова. Цвет медленно возвращался. Дыхание оставалось редким, зато каждый вдох пропускал воздух. На боль пациент пока не реагировал.

– Эфир больше не даём. Продолжаем, пока сон сохраняется. Если дыхание опять ослабеет, бросаем всё и занимаемся им.

– Согласен. Возвращайтесь к столу.

Я промыл руки в спирте и горячей воде, снова взял щипцы. Любая секунда могла вернуть больного в сознание или снова отнять дыхание.

– Тянем вместе, – сказал я. – Вы поддерживаете края, я веду камень.

Лебедев ввёл расширитель. Я потянул вдоль созданного пути. Камень прошёл ещё немного, остановился и наконец выскользнул с влажным тяжёлым звуком.

Щипцы качнулись в руке.

На их губках сидел серо-жёлтый овальный камень размером с небольшое голубиное яйцо. Поверхность покрывали острые бугры.

– Господи, и с таким внутри человек ходил? – выдохнул Фишер, продолжая держать язык больного.

– Семь лет, – ответил Лебедев. – Камень в воду.

Я положил добычу в таз и вернул палец в рану. Крупных обломков не чувствовалось. Небольшой сгусток вышел вместе с мочой. Мы осторожно промыли канал тёплой кипячёной водой.

Берестов дёрнул ногой.

– Он просыпается. Дыхание четырнадцать, – сказала Марья.

– Хорошо. Фишер, язык держите до уверенного глотка. Лебедев, осмотрите внутренний край.

Доктор проверил рану и покачал головой.

– Один сосуд кровит.

Я увидел пульсирующую точку. Зажим лёг на неё, под ним затянулась лигатура. Кровь замедлилась. Рану оставили открытой для оттока, уложили чистую полосу ткани и повязку.

– Снимаем ремни. Ноги опускаем вместе.

Слуги исполнили команду. Фишер наконец отпустил язык: Берестов сглотнул и закашлялся. Я повернул его голову набок. Кашель оказался слабым, но самостоятельным.

Мы перенесли пациента на заранее согретую постель. Возле него остались Марья и Фишер. Я сел у края кровати и считал пульс, пока дрожь в собственных пальцах не утихла.

От первого разреза до повязки прошло меньше четверти часа. Для старого камнесечения это считалось долгой работой. С эфиром время уже измерялось иначе.

Берестов открыл глаза через несколько минут. Взгляд прошёл мимо меня, задержался на потолке, вернулся.

– Где... Андрей Павлович?

– Здесь я, – ответил Лебедев. – Лежите спокойно.

Пациент облизнул сухие губы и поморщился.

– В горле словно сапогом прошлись. Когда начнёте?

Я взял из таза промытый камень, положил его на чистое блюдце и поставил перед Берестовым.

Он долго смотрел на серо-жёлтый комок.

– Это из меня?

– Из вашего мочевого пузыря. Операция закончена.

Берестов перевёл взгляд на повязку, осторожно пошевелил пальцами ног и снова уставился на камень.

– Я ничего не помню.

– Ради этого всё и затевалось.

– Совсем ничего. Был запах, потом колёса загремели. Теперь вы стоите и показываете мне эту булыжную мостовую.

Лебедев тихо рассмеялся.

– Мостовая была внутри вас. Борис Петрович её разобрал.

– Заберу камень домой.

– Если переживёте ближайшие дни, заберёте вместе с распиской, – сказал я. – Сейчас победы нет. Кровотечение может вернуться, рана способна воспалиться. Пить будете малыми порциями, вставать запрещаю. О боли, ознобе, тошноте и трудности дыхания сообщаете сразу.

– Даже после такого вы умеете испортить человеку радость.

– Это входит в плату.

Берестов закрыл глаза. Угол рта у него всё ещё подрагивал от улыбки.

До вечера мы дежурили по очереди. Моча отходила через рану с примесью крови, повязку пришлось сменить дважды. Температура не поднялась, пульс замедлился. Берестов выпил воды и уснул обычным сном.

Фишер переписал записи набело. В них были время подачи эфира, изменения пульса и дыхания, остановка, извлечение камня и пробуждение. Возле провала дыхания он оставил кляксу.

– Рука дрогнула, – признался аптекарь. – Я думал, он умер.

– Я тоже так подумал, – сказал Лебедев.

– В следующий раз один человек держит дыхательные пути с первой минуты, – ответил я. – Голова разогнута, нижняя челюсть выдвинута. Полотняную петлю для языка приготовим заранее. Маску переделаю, чтобы воздух входил свободнее.

– Вы уже говорите о следующем разе.

– После одного удачного пробуждения средство безопасным не стало.

Фишер унёс записи в мастерскую, чтобы проверить остаток эфира и закупорить склянки. Марья осталась у больного. Мы с Лебедевым вернулись в кабинет.

Комната выглядела хуже поля боя. На полу стояли тазы, возле стены лежали ремни и простыни. Зеркало отражало пустой стол и два усталых лица. Зимний свет исчез, поэтому в коридоре снова горела лампа.

Лебедев поднял блюдце с камнем. Тот занял почти всю середину.

– За двадцать четыре года практики я вырезал девять камней, – сказал доктор. – Двоих больных потерял на столе, ещё троих после. Каждый кричал так, что слуги потом отказывались входить в кабинет. Сегодня человек лежал спокойно, а через несколько минут спросил, когда мы начнём.

– Чуть раньше он перестал дышать.

– Вы вернули дыхание и закончили операцию.

– В этот раз успел.

Лебедев поставил блюдце на стол и повернулся ко мне.

– Вы понимаете, что сделали революцию?

Слово прозвучало слишком громко для пустого кабинета. Революция обещала чистый разрыв между прошлым и будущим. На столе лежала окровавленная губка, за стеной стонал Берестов, а в мастерской стояла склянка, способная подарить сон и смерть одной лишней порцией.

– Мы научились добывать новый яд, Андрей Павлович.

– Яд, который избавляет от боли.

– И останавливает дыхание. Мы не знаем точной чистоты каждой перегонки, не умеем измерять долю паров в воздухе или определять нужное человеку количество. У нас нет надёжной маски, отдельного человека для наркоза и способа быстро вентилировать лёгкие. Сегодня нас спасли внимательность и удача.

– Ещё ваши знания.

– Знаний пока мало. Нужны десятки опытов, одинаковая посуда, правила очистки, записи по каждому больному. Придётся учить людей следить за дыханием и освобождать рот раньше, чем лицо посереет. Понадобится прибор, который даст смешивать пары с воздухом, а не лить капли на ткань по догадке.

Доктор провёл пальцем по краю блюдца.

– Значит, революцию отложим до следующей перегонки?

– До дня, когда больной уснёт, проснётся и никому в комнате не покажется, что произошло чудо.

Лебедев посмотрел на зеркало, затем на закрытую дверь комнаты Берестова.

– Вы умеете портить радость даже доктору.

– Это тоже входит в плату.

Он рассмеялся, на этот раз тихо, и протянул мне лист с записями. Я сел у стола, обмакнул перо в чернила и первым пунктом написал: «Дыхательные пути». Работы впереди было много. Очень много.

Глава 10

На следующее утро наконец была закончена вся партия. Полотно легло на верстак ровной петлёй. Кожаная подкладка закрывала место давления, пряжка не цепляла ткань, закрутка свободно проходила в удерживающие петли. Я затянул устройство на деревянной чурке, проверил швы и поставил рядом с остальными девятью.

Первый образец отличался от десятого сильнее, чем хотелось. Понятно, что кустарное производство не может дать одинакового качества, но внутренний перфекционист кричал от ужаса. Да, каждое работала, но разница была невооружённым взглядом и не увидел бы её лишь слепой в абсолютно тёмной комнате.

В армии это быстро станет проблемой. Одну петлю канонир повернёт дважды, другую придётся затягивать четыре раза. Первый солдат испугается боли и ослабит полотно слишком рано. Второй решит проявить стойкость, продержит перетянутую руку полдня и потеряет её уже после спасения от кровотечения. Нужна была одинаковость, ставшую основой для дальнейших инструкций.

Я разложил рядом десять узких дощечек. На каждой выжег круг, разделённый на четыре части. Человек, наложивший турникет, должен был повернуть метку к положению тогдашней часовой стрелки. Замена точной записи получалась грубой, зато подходила даже тому, кто писал только собственное имя.

За стеной кашлянул Берестов. Кашель был слабым, осмысленным и сопровождался ругательством в адрес Марьи, которая снова принесла ему воду вместо чая. Значит, ночь он пережил.

Я накрыл турникеты полотном и пошёл к нему. Температура оставалась нормальной. Кожа сохраняла обычный цвет, пульс оказался чуть чаще вчерашнего. Повязка промокла, однако свежей крови почти не было. Берестов перенёс осмотр молча, после чего потребовал вернуть камень.

– Он лежит в кабинете Лебедева.

– Значит, Андрей Павлович присвоил моё имущество.

– Вы заплатили за извлечение. О праве собственности в договоре ничего не было.

Берестов слабо усмехнулся и тут же поморщился. Боль вернулась вместе с ясной головой, хотя по сравнению с семью годами приступов казалась ему терпимой. Я позволил дать малую порцию лауданума и велел Марье продолжать считать пульс. После вчерашнего эфира любое желание усыпить больного сильнее прежнего требовало отдельной борьбы с самим собой.

С улицы донёсся стук колёс. Карета остановилась возле дома. Следом послышался голос слуги, затем тяжёлый удар о ступеньку и раздражённое замечание человека, который плохо управлялся с костылём.

Я вышел в переднюю как раз вовремя, чтобы увидеть Орлова. Он стоял у двери, опираясь на моё изделие, и стряхивал с плеч снег. Повреждённую ногу держал чуть впереди. Рядом топтался молодой артиллерийский офицер с большой холщовой сумкой. Лицо Орлова выглядело бледнее, чем при нашей последней встрече, зато взгляд оставался весёлым.

– Я пришёл за заказом, – объявил он. – Ваш слуга хотел усадить меня в передней и побежать за доктором.

– Разумный человек. Вам следовало послушаться, граф.

Слово вышло легко и замерло между нами. Орлов перестал отряхивать рукав. Его спутник поднял голову. Даже слуга возле двери посмотрел на меня с любопытством.

В шестидесятом году графом Григорий Григорьевич ещё не был. Титул появится после переворота, вместе с деньгами, землями и близостью к новой государыне. Я успел посадить в его голову мысль о Екатерине, теперь собственным языком добавил к ней доказательство, которого просить никто не собирался.

– Кем вы меня назвали? – спросил Орлов.

Отступать следовало спокойно.

– Графом. В Праге любой человек, прибывший в хорошей карете, со слугой и офицером у плеча, требует обращения выше настоящего чина. Ошибка въелась в язык.

– Вчера я напоминал вам пражского знакомого. Сегодня получил титул. Ваши ошибки щедры, Борис Петрович.

– Могу исправить обращение на «упрямый пациент». Оно точнее.

Орлов оглянулся на ступени, которые только что преодолел.

– Если бы русские офицеры лежали в постели с каждой такой царапиной, Россия не увидела бы ни одной победы.

– Если бы офицеры исполняли приказ лекаря, победы обходились бы дешевле.

Он постучал костылём по полу. Наконечник выдержал. Спор о титуле остался снаружи разговора, но никуда не исчез. Орлов умел откладывать вопросы до удобного часа.

Я велел вести его в кабинет и позвал Лебедева. Рану всё равно следовало осмотреть. Орлов возразил, что приехал за турникетами, а свою ногу привёз лишь потому, что оставить её дома было неудобно. Возражение закончилось на первой ступени: доктор появился сверху и распорядился снять с гостя сапог.

До кабинета мы дошли медленно. Проходя мимо комнаты Берестова, Орлов услышал стон и остановился. Дверь оставили приоткрытой ради воздуха. На постели лежал вчерашний пациент, рядом Марья меняла кувшин с водой. На столике блестело блюдце с серо-жёлтым камнем.

– У вас уже другой раненый? – спросил Орлов.

– Чиновник из Камер-коллегии, – ответил Лебедев. – Вчера извлекли камень из мочевого пузыря.

– Операция прошла успешно?

– Пока жив, жара нет, кровь убывает. Не назвал бы операцию, но по моей методике выживаемость определённо будет выше стандартной.

Орлов посмотрел на камень. Потом его внимание перешло к проволочной маске, которую Марья по моей просьбе оставила на верхней полке. Полотно с неё сняли, однако форма выдавала назначение плохо.

Я положил ладонь Орлову на плечо и направил дальше.

– Пациенту нужен покой. Турникеты в мастерской.

– Сначала ваша нога, – напомнил Лебедев. – Потом турникеты. Вчера этот господин лежал на столе тихо, словно спал. Борис Петрович усыпил его новым препаратом и вырезал камень без единого крика.

Желание заткнуть приютившего меня доктора стало почти физическим. Перед ним стоял гвардейский офицер, связанный с артиллерией и двором. Лебедев выбрал именно этот момент, чтобы объявить об опыте, который едва не закончился смертью больного.

– Андрей Павлович любит успехи раньше времени, – сказал я. – Мы применили известное аптекарям летучее масло. Результат требует проверки.

– Известное масло? – переспросил Орлов.

– Сладкое купоросное, – с готовностью пояснил Лебедев. – Его пары лишают чувствительности. У нас есть особый аппарат, маска и записи. Во время операции больной перестал дышать, но Борис Петрович нашёл причину и вернул дыхание.

Я мысленно перебрал способы заставить взрослого человека замолчать без повреждения здоровья. Подходящего среди врачебных инструментов не нашлось.

Орлов пожал плечами.

– В маслах я ничего не понимаю. Если человек выжил, значит, лекарство помогло.

Речь звучала равнодушно. Взгляд говорил другое. Он задержался на маске, затем на мне. Я уже видел это выражение во время разговора о наследнике: Орлов складывал услышанное по частям и запоминал каждую. Чужой пражанин сначала предсказал будущую цену русских побед, потом случайно назвал артиллерийского офицера графом, а через несколько дней заставил человека проспать тяжёлую операцию. Для одного совпадения набралось слишком много деталей.

Лебедев наконец заметил мой взгляд и замолчал.

В кабинете я разрезал повязку на бедре Орлова. Входное и выходное отверстия выглядели спокойно. Отёк уменьшился, гноя не было, кожа вокруг оставалась тёплой без багровой каймы. При надавливании он морщился, чувствительность стопы сохранялась.

– Сколько можно ходить? – спросил он.

– От кровати до кресла и обратно. Сегодня вы уже истратили запас на дорогу сюда.

– Тогда зря приехал.

– Получите возможность похвастаться царапиной перед артиллеристами. Для офицера это тоже лечение.

Я наложил чистую повязку. Крови на снятом полотне было мало. Поездка обошлась без вреда, хотя сообщать это Орлову следовало осторожно. Он превращал разрешённые десять шагов в двадцать ещё до конца фразы.

Турникеты принесли в кабинет. Я показал каждую петлю, проверил пряжки и объяснил назначение дощечек. Спутник Орлова оказался поручиком Хитрово. Он слушал внимательнее заказчика, дважды перетянул собственную руку и сумел остановить пульс только с третьей попытки. Этого хватило, чтобы доказать необходимость общего обучения.

Орлов отсчитал восемь рублей: стоимость материалов, работа Молчанова и моя плата. За первый столичный заказ я получил меньше, чем хороший портной за кафтан, зато изделия уйдут в полки.

Перед уходом он попросил завернуть отдельно один турникет и маску.

– Маска остаётся здесь, – сказал я.

– Я хотел лишь рассмотреть.

– Рассмотрели достаточно.

Он улыбнулся и взял свёрток с турникетами.

– Через неделю соберу людей. Если сумею стоять, покажете им свою петлю. Если не сумею, покажете у моей постели. Заодно расскажете об известном масле.

– Турникет к маслу отношения не имеет.

– Теперь имеет. Обе вещи сделал один пражский лекарь, который раздаёт титулы раньше государыни.

Орлов произнёс это негромко. Хитрово уже вышел в переднюю, Лебедев складывал инструменты и мог не расслышать. Я встретил взгляд будущего фаворита будущей императрицы.

– Рану покажете через три дня, Григорий Григорьевич.

– Непременно, Борис Петрович.

Он ушёл, оставив после себя мокрые следы от костыля и ощущение затянутой на шее петли.

Лебедев искренне удивился моему недовольству. По его мнению, Орлов служил в артиллерии, знал образованных людей и мог дать новому способу известность. Я напомнил, что Берестов перенёс операцию меньше суток назад и ещё способен умереть от воспаления. Известность, пришедшая раньше результата, обычно называлась скандалом.

Доктор признал довод и пообещал впредь молчать. Обещание человека, который пять минут назад рассказывал почти незнакомому офицеру о новом препарате в коридоре, я занёс в ту же мысленную книгу, где хранились гарантии карточных игроков.

До обеда я просидел возле Берестова. Он выпил воды, съел несколько ложек жидкой каши и снова уснул. Дыхание было ровным. Записи Фишера лежали у меня на коленях.

Мы знали число капель, время и частоту дыхания. Эти сведения создавали приятную видимость порядка. В первой склянке эфир получился слабее. После повторной перегонки – чище и сильнее. Маска впитывала жидкость неодинаково, часть паров уходила через края. Берестов весил больше меня и уснул от меньшего количества, поскольку у меня испытание начиналось осторожнее и продолжалось дольше. Из четырёх крыс одна засыпала после восьми капель, другая после двенадцати. Сравнивать их по весу мы могли на глаз.

«Малое количество», «несколько капель», «дыхание стало тише» – такими словами от науки удобно прикрываться до первого покойника.

Я перенёс записи в кабинет и сел за стол. На отдельном листе выписал вес испытуемого, количество эфира, время до сна, частоту пульса и дыхания. Массу людей пришлось определять приблизительно. Аптекарские весы для человека не годились. Весов с площадкой в доме не имелось.

Попытка вывести дозу на фунт быстро превратилась в гадание. Эфир поступал через лёгкие, его доля зависела от воздуха, плотности полотна, температуры комнаты и силы вдоха. Даже точное число капель мало что объясняло. Нужна была закрытая система с управляемым притоком воздуха, мерный испаритель и способ поддерживать дыхание. Для передовой всё это выглядело слишком хрупким.

Я провёл ладонью по лицу и посмотрел на шкаф с лекарствами. В армии главная нужда возникала раньше операции. Раненого следовало вынести из-под огня, остановить кровь, уменьшить боль и довезти до хирурга. Эфир для этого подходил плохо: стеклянные склянки, летучие пары, открытый огонь, необходимость следить за дыханием. Одного сонного фельдшера хватит, чтобы обезболивание закончилось удушьем.

На полке стояла тёмная бутылка лауданума. Опий уже возили в лекарских ящиках. Его растворяли в вине, давали каплями, закладывали в пилюли. Он успокаивал боль и понос, усыплял, вызывал рвоту, сужал зрачки и останавливал дыхание. Одинаковая ложка одного настоя могла помочь, другого – убить. В прежнем времени проблема казалась давно решённой.

Я перечитал слово «опий» и стукнул себя ладонью по лбу.

Где опиум, там морфий. Булгаков всплыл в памяти раньше учебника. Врач, писатель и препарат, ставший для него спасением, зависимостью и материалом для повести. После этого пришла химия: опий содержал смесь веществ, сильнейшее обезболивающее можно было выделить, очистить и превратить в соль. На передовой раствор морфия оказался бы полезнее бутылки лауданума. Доза меньше, действие предсказуемее, перевозить легче. Иглы у меня уже были. Стеклодув мог сделать шприц после нескольких попыток.

Мысль выглядела настолько очевидной, что я несколько минут злился на себя. Я гнался за эфиром и операционным сном, пока готовое сырьё стояло в шкафу.

Потом восторг прошёл. Формулу морфина я помнил приблизительно. Способ выделения – кусками из университетского курса и истории фармакологии: вода, известь, фильтрование, осаждение, повторная очистка. В моём распоряжении находились аптекарские весы, стекло Фишера и память человека, который последний раз занимался органической химией много лет назад.

Этого могло хватить для начала.

Я отнёс Лебедеву список: опий хорошего качества, гашёная известь, нашатырь, спирт, бумага для фильтров и несколько чистых сосудов. Объяснять цель подробно не стал. После утреннего выступления доктор временно лишился права на тайны. Он прочитал перечень, спросил, не собираюсь ли я снова кого-нибудь усыплять, и получил поручение наблюдать Берестова.

К вечеру Фишер доставил два сорта опия. Один пришёл через английских купцов, другой купили у восточного торговца. Тёмные липкие куски пахли резко и отличались цветом. Аптекарь считал второй лучше, поскольку платил за него дороже. Такой способ определения чистоты был популярен во все века.

Первый опыт начали утром. Я растёр малую порцию опия, залил горячей водой и долго перемешивал. Тёмная жидкость прошла через фильтр, оставив густой осадок. Добавление извести изменило цвет и запах, часть примесей выпала хлопьями. После нового фильтрования раствор пришлось выпаривать на водяной бане, удерживая огонь далеко от спирта и остатков эфира.

Фишер следил за работой через моё плечо. Он знал свойства каждого вещества лучше меня, зато не понимал, что именно я ищу. Я понимал результат и плохо помнил дорогу. Получалось справедливое разделение невежества.

После добавления раствора нашатыря на дне появились бледные крупинки. Мы оставили сосуд до утра. Кристаллы выросли мелкими, сероватыми, смешанными с тёмной грязью.

Фишер потёр один стеклянной палочкой.

– Это соль?

– Основание. По крайней мере, должно быть им.

– Как называется?

Слово «морфин» появится лишь через десятилетия. Давать ему имя человека, который ещё даже не родился, казалось лишней наглостью.

– Пока называйте сонным веществом опия.

Малая часть растворилась в слабой кислоте. Раствор получился желтоватым. После повторного осаждения кристаллы стали светлее. Их было так мало, что весы Фишера едва показали движение.

Первую крупинку я растворил в известном объёме воды. Каплю нанесли на царапину крысе. Животное затихло через несколько минут, дыхание замедлилось, зрачки сузились. Через час оно снова двигалось и пыталось выбраться из клетки.

Лебедев наблюдал опыт молча. Утреннее обещание он пока соблюдал.

Вторая крыса получила такую же долю и почти не отреагировала.

Я повторил опыт на следующий день с новой порцией раствора. На этот раз животное обмякло слишком быстро. Дыхание упало до редких судорожных движений. Я растирал ему грудь, согревал тканью и несколько раз уже собирался признать смерть. Крыса выжила, однако до вечера лежала на боку.

Три одинаковые дозы дали слабый сон, почти полное отсутствие эффекта и состояние возле смерти.

Причина могла находиться в растворе, кристаллах, размере животных или моих руках. Все варианты были одинаково плохи.

Я вернулся к весам. Аптекарский гран был слишком велик для уверенной разовой дозы. Делить порошок на глаз запрещал здравый смысл. Раствор и счёт капель помогали лишь при известной концентрации. Наши кристаллы сохраняли примеси, втягивали влагу и растворялись не полностью. Каждая новая партия опия содержала другую долю действующего вещества.

Сырой морфий получить оказалось легче, чем чистый спирт в дороге. Превратить его в лекарство было труднее.

Следующие четыре дня я делил между больными и мастерской. Берестов на вторые сутки перенёс жар. Мы меняли повязки, промывали рану и заставляли его пить. К утру температура снизилась. На четвёртый день он уже требовал перо и служебные бумаги. Я разрешил только письмо жене и заставил указать в нём все двадцать четыре рубля. Человек, переживший камнесечение, мог позволить себе короткий приступ честности.

Орлов прислал записку. Рана оставалась спокойной, доехать он снова собирался лично. Я ответил запретом и приложил рисунок воспалённой конечности. Художественных способностей не хватило, зато угроза получилась убедительной.

Обычный приём тоже продолжался. У приказчика с кашлем я выслушал хрипы и назначил покой, тепло и питьё вместо кровопускания. Женщине с обожжённой ладонью снял грязную мазь, промыл пузыри и наложил чистую повязку. У мальчика нашёл в ухе горошину, которую его мать три дня пыталась протолкнуть глубже шпилькой. Работа возвращала чувство почвы под ногами. Здесь я видел проблему и понимал, что делать.

В мастерской уверенность исчезала.

Мы меняли количество извести, температуру воды и время выпаривания. Фишер предложил промывать осадок спиртом. Кристаллы становились светлее, выход падал почти вдвое. Из десяти частей одного опия получалось больше вещества, чем из пятнадцати частей другого. Цвет больше не говорил о силе. Запах тоже обманывал.

Я завёл таблицу для каждой партии. Вес сырья, объём воды, количество извести, время нагрева, вид осадка, приблизительная масса продукта. Рядом шли опыты на крысах. Записи заполняли листы и не давали ответа, какой раствор можно ввести раненому солдату.

Даже чистый морфий оставался опасным. Он снимал боль, дарил сон, подавлял дыхание и быстро превращал помощь в потребность. Я помнил пациентов прежнего времени, которые начинали с укола после операции и заканчивали поиском новой ампулы. У Булгакова эта дорога заняла меньше года. На войне, среди боли и свободного доступа к препарату, она могла стать ещё короче.

Значит, требовались правила: учёт каждой крупинки, ограничение доз, наблюдение за дыханием, запрет выдавать раствор без записи. Прежде правил нужен был препарат, две порции которого действовали одинаково.

На пятый вечер я поставил рядом три блюдца. В первом лежал серый порошок, во втором желтоватые иглы, в третьем почти белые кристаллы. Все три содержали нужное вещество. Ни одно я не решился бы дать человеку.

Фишер вытер руки полотном и спросил, что будем менять завтра.

Я посмотрел на исписанные листы. Моих старых знаний хватило, чтобы найти дверь. За ней начиналась работа химика: чистые реактивы, точные весы, повторяемое осаждение, проверка состава. Хирург мог запомнить последовательность операций. Понять все процессы по памяти он уже не мог.

– Завтра ничего не меняем. Опыты останавливаем.

Фишер удивился. Он считал последние кристаллы лучшими.

– Они лучшие на вид. Для лекарства этого мало. Пока каждая порция действует по-своему, перед нами яд неизвестной силы.

Я закрыл опий в шкафу и забрал ключ. Признать предел собственных навыков оказалось неприятнее, чем вскрыть гнойник без обезболивания. В прежней жизни лаборатория выдала бы чистое вещество, сертификат и концентрацию на ампуле. Здесь лабораторию предстояло создать самому либо найти человека, который понимал химию глубже аптекарских рецептов.

Фишер назвал двух профессоров и одного аптекаря при госпитале. Первый не стал бы разговаривать с лекарем без бумаг. Второй потребовал бы объяснить происхождение способа. Третий мог продать секрет тому, кто заплатит больше. Железов сумел бы открыть любую из этих дверей, но за каждой ждал новый долг.

Я вернулся в кабинет, разложил записи и начал составлять требования к весам. Коромысло должно было реагировать на доли грана. Гири придётся делать отдельно, сверяя несколько раз. Потом понадобится мерная посуда с одинаковыми делениями и способ проверить чистоту вещества без опытов на живом человеке.

За окном давно стемнело. Дом затих. Из комнаты Берестова доносился ровный храп, в коридоре горела одна лампа. Я дошёл до строки «химик» и обвёл её дважды.

Дверь открылась без стука. На пороге стоял Лебедев. За пять дней после операции он успел выспаться и вернуть обычный цвет лица. Сейчас лицо снова стало бледным.

Я отложил перо.

– Что с Берестовым?

– С ним всё спокойно.

Лебедев прикрыл за собой дверь. Несколько мгновений он молчал, словно подбирал слова, хотя фраза требовалась короткая.

– Борис Петрович, к вам пришли.