Текст книги "Град Петра (СИ)"

Автор книги: Илья Городчиков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

– Человек, который решил, что ему мало платят.

– С такого расстояния он целился в грудь.

– Поэтому больше платить ему не придётся.

Савелий улыбнулся одними губами. В дальнем конце дома глухо ударили по стене, затем кто-то вскрикнул. Я посмотрел на дверь.

– Не отвлекайся, лекарь. Стрелявший ещё был жив, когда меня сюда привезли. Теперь ребята объясняют ему, как дурно нарушать уговор.

Слова он произнёс спокойно. Ни злости, ни удовольствия в голосе не было. Обычная хозяйственная забота, вроде починки протекающей крыши.

Время тянулось медленно. Спустя полтора часа снаружи послышался условный свист. Люди вернулись мокрые, запыхавшиеся и принесли всё, что я потребовал. Аптекарь продал им две склянки лауданума, небольшой свёрток камфоры и моток шёлковой нити. Спирт оказался крепким и чистым. Увидев количество опия, я понял, что покупать они умели убедительнее обычных горожан.

– Начинаем, – сказал я. – Понадобятся четыре человека. Двое держат плечи и руки, один ноги. Ещё один подаёт свет. Остальные уходят.

Савелий подозвал седого и тихо отдал несколько распоряжений. Я расслышал лишь слова «на рассвете», «обоз» и «с той стороны». После этого главарь посмотрел на меня.

– Давай своё зелье, пражанин.

Я отмерил небольшую дозу лауданума в ложку, развёл водой и заставил выпить. Слабость и кровопотеря усиливали действие опия, поэтому спешить с добавкой было опасно. Через четверть часа Савелий перестал стискивать зубы. Взгляд поплыл, речь стала медленнее. Он всё ещё понимал вопросы и выполнял команды.

Стол пришлось придвинуть к кровати. На нём лежали кипячёные инструменты, спирт, нити, полотно и свечи. Я вымыл руки горячей водой со щёлоком, обработал спиртом и приказал сделать то же самое помощникам. Они ворчали, но подчинились.

Сначала занялся входной раной. Расширять её дальше не требовалось. При свете ламп я осторожно раздвинул края тупыми крючками и увидел в глубине пропитанный кровью обрывок ткани. Он вышел щипцами вместе с несколькими нитями. Следом показалась повреждённая ветвь сосуда. Кровь ударила сильнее.

– Дави здесь, – приказал я седому. – Чуть выше. Сильнее.

Он прижал пальцы, поток ослаб. Я подцепил сосуд изогнутой иглой, провёл под ним шёлковую нить и затянул узел. Руки слушались удивительно хорошо. После месяца в седле и ночи, начавшейся ножом у горла, сознание сузилось до небольшого окровавленного участка под ключицей.

Савелий застонал и попытался подняться. Двое навалились на него.

– Ещё настойки! – прохрипел он.

– Дам немного. Больше нельзя: перестанешь дышать.

Я добавил несколько капель. Раненый облизнул пересохшие губы.

– Надышался я уже. В Пензе купца в погребе заперли, так он трое суток орал. Мы ему воды давали, чтобы дольше орал. Всё думали, куда серебро спрятал.

Седой бросил на него быстрый взгляд.

– Савелий Кузьмич, побереги силы.

– Сил у меня на вас хватит. Купец на четвёртый день сказал. Под полом бани держал, дурень. Двести восемьдесят рублей и камни для жены. Жена красивая была.

– Молчать вам полезнее, – сказал я.

– Ты режь. Разговор боль отгоняет.

Я промыл канал тёплой водой, удаляя сгустки, пороховую грязь и волокна. Лить внутрь спирт не стал: пользы от такого ожога было мало. Края обработал отдельно. Кровотечение уменьшилось, пульс под пальцами сохранялся.

Теперь требовалось добраться до пули. Савелия повернули на левый бок. Под кожей возле лопатки металл прощупывался отчётливо. Я сделал короткий разрез над выпуклостью. Главарь дёрнулся, выругался и внезапно рассмеялся.

– Вот так же Федьку Рыжего резали. Только медленнее. Он у нас из общей доли утаил три рубля. Три! За три рубля человека жалко губить, а порядок дороже.

– И что с ним сделали? – спросил я, не отрывая взгляда от раны.

– Полосами кожу со спины сняли. Потом солью присыпали. Долго жил, крепкий был.

Щипцы коснулись свинца. Я изменил угол, захватил деформированную пулю и медленно вытянул её наружу. Металл звякнул о блюдо. По комнате прошёл облегчённый выдох.

– Достал? – спросил Савелий.

– Достал. Теперь самое опасное – грязь, которую занесли в рану.

– Вырежи грязь.

– Так просто она не уходит.

Я иссек самые размозжённые края, ещё раз промыл канал и оставил отверстие возле лопатки открытым для оттока. В переднюю рану ввёл узкую полоску чистого полотна. Наглухо зашивать пулевые отверстия было нельзя. Сверху наложил повязки, закрепив их широкими полосами вокруг груди и плеча.

Савелий продолжал говорить. Опий развязал ему язык, жар и боль разрушили остатки осторожности. Он вспоминал деревни, где его люди забирали последних лошадей; почтовую карету, сброшенную вместе с ямщиком в овраг; семью приказчика, убитую из-за ошибки в имени. О некоторых эпизодах седой, судя по его лицу, слышал впервые.

– Девчонку тогда зря оставили, – пробормотал главарь. – Маленькая была, лет шести. Спряталась в печи. Через год нас в Тамбове узнала. Двоих повесили. С тех пор детей тоже.

Он не договорил, но рука на мгновение у меня остановилась. Этот урод давно перешёл границу, когда моё желание спасти человека было выше, чем убить. Он рассказывал об убитых детях с тем же равнодушием, с каким обсуждал цену овса. Если главарь оправится, новые люди окажутся в погребах, оврагах и печах. Мои руки возвращали ему возможность продолжить.

Я мог затянуть перевязь сильнее. Оставить в глубине клочок ткани. Добавить лауданума, дождаться редкого дыхания и сообщить, что сердце не выдержало. Люди вокруг ничего бы не поняли. Но какой тогда шанс, что сам я сумею пережить эту ночь? Раз лекарь не справился, то кто-то может подумать, что и в расход пустить можно без длинных раздумий. Однако оставлять его в живых было нельзя. Такие твари не остановятся, сколько бы ни клялись в обратном. И если я не закончу его путь, то души дальнейших жертв лягут именно ко мне на плечи.

Я проверил пульс и поправил повязку. Савелий должен был жить. Пока я называл себя лекарем, убивать на столе не имел права. Разобраться с ним следовало после, если у меня вообще появится это «после».

– Закончил? – спросил седой.

– Основную часть. Его нельзя оставлять одного. Поить понемногу. Если начнёт задыхаться, синеть или перестанет просыпаться, зовите меня. Руку не поднимать. Повязку сменим утром, если кровь промочит насквозь – раньше.

– Он выживет?

– Эту ночь, вероятнее всего, переживёт. Дальше всё решит воспаление. Жар может начаться через день или два. Тогда понадобятся чистые повязки, вода, покой и наблюдение.

Савелий приоткрыл глаза.

– Хороший лекарь. Беречь такого надо.

Седой впервые улыбнулся.

– Сбережём, Савелий Кузьмич.

Именно после этих слов я окончательно понял, что живым меня отсюда не отпустят. «Сберечь» в их языке означало продержать до выздоровления Савелия. После этого моё тело отправилось бы в уже готовую яму или просто бросили в лес на съедение диким тварям. И станет ли кто-то разбираться в том, кого пожрали волки?

Я начал собирать инструменты. Каждый тщательно обтирал, затем складывал в котелок для нового кипячения. Люди следили за руками, но смотрели прежде всего на ножи и щипцы. Лекарства лежали сбоку. Две склянки лауданума, камфора, спирт, нити.

– Настойку оставь здесь, – потребовал седой.

– Оставлю одну склянку. Вторую должен держать при себе, чтобы отмерять дозу. Перепутаете капли с глотками – убьёте главаря.

– Мы тебя позовём.

– Пока добежите, он может захлебнуться собственной рвотой или выдрать повязку. Настойку всё равно нельзя давать без меня.

Седой подумал и махнул рукой. Я поставил полную склянку возле свечи. Вторую убрал в сумку. Затем потребовал чистое полотно для рук. Пока один из помощников разворачивал простыню, я заслонил стол спиной, выдернул пробку и налил часть лауданума в маленький пузырёк из своего набора. Пузырёк вошёл в потайной шов на внутренней стороне кафтана. Туда же я спрятал свёрток камфоры и короткую шёлковую нить.

В основной склянке осталось достаточно, чтобы никто не заметил пропажу. Сумку у меня наверняка отберут. Одежду могли больше не обыскивать. Толку от этого почти не было. Оружия у меня всё равно не было. Да, руками тоже можно убить, но для того должен появиться очень удачный шанс, и далеко не факт, что госпожа Фортуна вновь озарит меня своей белоснежной улыбкой.

Я закончил перевязку и укрыл Савелия. Главарь задремал, продолжая шевелить губами. Последними различимыми словами были чьё-то имя и приказ проверить печь.

За дверью рассвет ещё не наступил. Дождь шумел по гнилой крыше, люди ходили по дому и готовились к неизвестному делу. Седой забрал мою сумку и кивнул человеку с повреждённым мизинцем.

– Посади лекаря в заднюю комнату. Дверь запри. До утра пусть отдохнёт.

Нож снова коснулся моей спины. На этот раз я пошёл без замечаний. Под кафтаном, возле левого ребра, холодил кожу маленький пузырёк.

Глава 3

Заснуть я даже не пытался. В комнате была узкая лавка, соседствующая с колченогим табуретом и пустым сундуком. Окно заложили досками, а дверь закрыли на крепкий засов. При большом желании его можно было выбить, но времени на то уйдёт изрядно, да и бесшумно не получится.

Я прошёл от двери до окна, развернулся и сделал семь шагов обратно. Потом ещё семь. Пузырёк с лауданумом холодил кожу под кафтаном. Выхода я не находил.

Петли располагались снаружи. На крик пришли бы вооружённые люди, а ближайшее жильё находилось далеко. Пистоль, сабля и бумаги лежали неизвестно где. Оставалось ждать ошибки.

За стеной несколько раз прошли. Кто-то принёс дрова, кто-то ругался из-за промокшего пороха. Потом хлопнула наружная дверь, и в коридоре заговорили двое.

– Митька с Фомой вернулись? – спросил знакомый голос человека с повреждённым мизинцем.

– Ещё затемно. Обоз встал у Мокрого лога. Четыре телеги, купец с приказчиком и шестеро охраны. На заставе смена будет после первого колокола.

– Значит, выходим через полчаса. Кузьмич велел забрать всё, что унести с собой сможем, но потом оставаться здесь уже будет просто невозможно. Соберём монатки и будем уходить.

– С лекарем как? Не нравится он мне. Человека режет, а взгляд у самого, будто в шею мне сейчас вцепиться.

– Да заберём. Пока хозяин слаб, пражанин нужен. Коня его тоже уведём, хороший конь, жалко оставлять. Гришка уже в трактир пошёл. Скажет хозяйке, что лекарь уехал ночью, заплатит за постой и приведёт животину окольной дорогой.

– А потом?

– Савелий решит. До Болхова дойдём, там можно и лекаря в овраге оставить.

По всему выходило, что жизнь моя уже решена. К сожалению, жить долго и счастливо мне не дадут. Если не пожалеют пули, то быстро умру, а могут и ножом кольнуть в брюхо и умирать оставят. И буду я как Болконский в небо смотреть, медленно умирая от кровотечения.

Значит, выбраться следовало до возвращения налётчиков.

Я ощупал пузырёк. Настойки хватало, чтобы усыпить взрослого человека, однако её ещё требовалось незаметно подлить и дождаться действия.

За дверью началось движение. Мужчины выходили во двор, проверяли кремни и всыпали порох на полки. Звякнула упряжь, кто-то потребовал запасные пули. Я прижал ухо к доскам и насчитал не меньше семи голосов. Затем наружная дверь захлопнулась, копыта застучали по двору. Дом быстро стих.

Снаружи остались трое или четверо. Требовался повод, по которому меня выведут из комнаты и подпустят к охраннику.

Повод появился сам. Из дальней части дома донёсся глухой стон. Потом что-то упало. Мужской голос выкрикнул имя Савелия, следом послышалась ругань. По коридору пробежали, засов дёрнули так сильно, что он ударил в стену.

На пороге стоял мой ночной конвоир. Нож висел у пояса, в руке он держал пистоль.

– Иди быстро. Хозяину худо.

– Что произошло?

– Его вырвало, потом трястись начал. Шевелись давай.

Он упёр ствол мне между лопаток и повёл к Савелию. Главарь лежал на боку, тяжело дыша. Простыня возле лица была испачкана рвотой, повязка на груди промокла.

Рядом суетился Влас. Пожилой разбойник пытался напоить больного водой из деревянной кружки.

– Я ему только глоток дал, а он всё наружу, – пожаловался он. – Может, вина согреть?

– Выйди и принеси чистую воду, – приказал я. – Эта стояла здесь всю ночь.

– Вода как вода.

– Тогда выпей её сам и ложись рядом. Мне нужен кипяток, остывший под крышкой. Ещё чистое полотно и таз.

Савелий застонал. Влас посмотрел на него и всё же вышел. Конвоир остался у двери. Он убрал пистоль за пояс, налил себе из кувшина и сел на табурет. Кружку поставил возле локтя.

Я очистил ему рот и проверил дыхание. Пульс замедлился после настойки, кровопотери и изнурения. Я приподнял изголовье и оставил Савелия на боку, чтобы тот не захлебнулся при новой рвоте.

– Что со мной? – выдавил Савелий.

– Желудок опустошился после опия. Голова кружится?

– Комната ходит.

– Лежите на боку и не пытайтесь вставать. Следите за дыханием.

Последнее предназначалось конвоиру. Он лениво кивнул. Под глазами лежали тёмные круги, движения стали тяжёлыми.

Я попросил сумку с инструментами. Конвоир принёс её из соседней комнаты, но выпускать из рук не захотел. Ножницы, нить и чистый лоскут пришлось доставать у него на глазах.

Влас вернулся с тазом, полотном и кувшином.

– Поставь у кровати, – сказал я. – Теперь нужен тёплый отвар мяты. Совсем слабый. Если есть мёд, добавь ложку.

– Где я тебе мяту возьму?

– Поищи среди припасов. После неё тошнить станет меньше. Без питья ваш хозяин ослабеет ещё сильнее.

Влас ушёл. Конвоир сделал несколько глотков из кружки и поставил её на табурет. Я попросил его придержать плечо главаря. Когда мужчина повернулся спиной, я заслонил кружку корпусом и вылил в воду часть лауданума.

Улыбка сама по себе наползла на лицо. Убивать я не боялся, иногда это приходилось делать в бою, иной раз из милосердия, а сейчас из справедливости.

Повязку я сменил по-настоящему. Сильного кровотечения не было, дыхание оставалось ровным. Влас принёс мяту. Я отправил его кипятить отвар в кухне. Конвоир допил воду и поморщился.

– Горькая стала.

– А вы посуду чаще мойте.

Он выругал Власа и откинулся к стене. Минут через пять начал часто моргать, ещё через несколько уронил подбородок на грудь.

– Что-то меня рубит.

– Всю ночь на ногах. Открой окно или пройдись по двору.

– И тебя одного оставить?

– Можете стоять, если сумеете.

Он попытался подняться, зацепился сапогом за табурет и тяжело сел обратно. Савелий следил за ним из-под полуприкрытых век. Потом перевёл глаза на меня. Он оказался сообразительнее, чем хотелось.

– Ты что ему дал, пражанин?

Рука конвоира дёрнулась к пистолю, но пальцы уже не слушались. Я вытащил оружие у него из-за пояса. Мужчина завалился на бок и тяжело захрапел. Я же осмотрел оружие, убедившись в том, что оно заряжено и готово к бою.

– Лауданум, – ответил я. – Проспит несколько часов. Если повезёт, проснётся с больной головой.

Бандитский главарь попытался закричать, но из рта вышел лишь слабый хрип.

– Не кричи, урод, – выдохнул я. – Разговор ваш слышал. Думали, что поймали и всё, сопротивляться не стану? Идиоты.

– Тебе не выйти.

– Посмотрим.

Я разрезал простыню на длинные полосы и подошёл к кровати. Савелий попытался ударить левой рукой, но после кровопотери и опия сил почти не осталось. Я привязал запястья к спинке кровати, стараясь не тревожить раненое плечо, затем закрепил ноги на раме.

– Решил со мной торговаться? – спросил он. – Развяжи, и получишь пятьдесят рублей. Коня оставлю. До Петербурга с охраной довезу.

– Вчера вы рассказывали про купца, которого держали в погребе. Про Федьку Рыжего, с которого снимали кожу. Про девочку в печи.

– Под опием человек всякое болтает.

– Назвали места, суммы и имена. Такое не придумывают между двумя вдохами.

В его глазах появилось понимание. Страх пришёл следом, но продержался недолго. Савелий снова превратился в главаря.

– Ты лекарь. Сам сказал, что обязан спасать.

– Я вытащил вас с того света, потому что на кровати лежал мой пациент, – произнёс я. – Теперь операция закончена. Оставлять такую тварь в живых нельзя.

Главарь рванул связанные руки. Кровать скрипнула, повязка на груди сразу окрасилась.

– Влас! Митька! Сюда!

Я закрыл ему рот сложенным полотном и закрепил кляп полосой вокруг головы. Потом поднял с пола нож конвоира.

– Умирать вы будете дольше, чем заслуживаете. Зато успеете вспомнить каждого.

Я вогнал нож в правый бок ниже рёбер, направляя лезвие в глубину, и повернул рукоять.

Тело выгнулось. Узлы выдержали. Из-под кляпа вырвался глухой стон. Я вытащил клинок, вытер о край простыни и отступил. Кровь быстро пропитала рубаху, собралась тёмным пятном на постели. Рана не обещала мгновенной смерти. До возвращения людей Савелий вряд ли доживёт.

Конвоир дышал глубоко, пульс оставался ровным. Я перевернул его на бок, связал руки, локти и лодыжки, затем закрепил пояс на ножке кровати. Кляп ставить не стал. Он оставался живым свидетелем.

В соседней комнате нашёлся незапертый сундук. В нём лежали мой пистоль, кошель и бумаги Карташева. Саблю прислонили к стене, сумы бросили возле печи. Ничего важного не пропало.

Из кухни тянуло мятой. Влас всё ещё возился у очага. Через сени выходить было опасно. Я нашёл заднюю дверь, отодвинул деревянную задвижку и выглянул во двор.

Небо посерело, дождь превратился в холодную морось. Возле стены стояли две пустые телеги, дальше темнела конюшня. У ворот никого не было.

Я успел пройти половину двора, когда за спиной хлопнула дверь.

– Эй, лекарь!

Влас стоял на крыльце с миской в руках. Он увидел оружие, выронил отвар и попятился.

– Стой на месте, – приказал я. – Руки подними.

Пожилой подчинился, но посмотрел на ружьё в сенях.

– Не пытайся. Главарь связан, охранник жив. Когда я уйду, сможешь им помочь.

– Ты Савелия Кузьмича убил?

– Он пока дышит. Если побежишь к ружью, то и себе помочь не успеешь. Не глупи, рука у меня не дрогнет.

Я прошёл к воротам, не сводя с него ствола, и вытащил засов.

Справа треснул кремень.

Я бросился в сторону одновременно с выстрелом. Пуля ударила в ворота на высоте груди, выбив щепу. За пустой телегой прятался худой парень, который ночью нёс мою саблю. Видимо, остался сторожить конюшню и спал в сене. Теперь он торопливо сыпал порох в ствол.

Я перемахнул через оглоблю, схватил парня за рукав и рванул на себя. Он попытался закрыться ружьём, но не вышло. Пистоль описал короткую дугу и рукоять тяжело врезалась ему в висок. Голова парня дёрнулась, ноги подломились, и он тяжело свалился в грязь, не подавая признаков жизни.

Я вырвал ружьё, отшвырнул к стене и обернулся.

Влас исчез с крыльца. У меня было всего несколько секунд, а потому я облил худого водой из бочки. Парень закашлялся и открыл глаза. Попытался подняться, но я прижал ствол к его животу. Пистоль оказался удивительно красноречивым.

– В какой стороне Елец?

– Пошёл ты...

– Второй раз спрашивать буду после выстрела. Город где?

Он посмотрел на открытые ворота.

– За перелеском дорога. Налево пойдёшь, через версту увидишь мельницу. От неё всё прямо.

– Сколько людей ушло к обозу?

– Семеро. Может, восемь. Я не считал.

– Где Мокрый лог?

– У южной дороги, за заставой. Там ручей и старый овин.

Я отступил на шаг и направил ствол ему в левую голень.

– Ты чего? Я всё сказал!

– Чтобы не побежал следом.

Выстрел оглушил двор. Пуля прошла через мякоть ниже колена. Парень закричал и схватился за ногу. Я бросил рядом полосу полотна.

– Перетяни выше раны. Кость, похоже, цела. Будешь лежать спокойно – доживёшь до лекаря.

В сенях появился Влас с ружьём. Я выстрелил из второго ствола над его головой. Старик нырнул обратно. Дальше медлить было нельзя.

Я выбежал за ворота. Сумка била по бедру, сабля путалась в ногах, сапоги скользили. У перелеска дыхание уже рвало грудь, однако я продолжал бежать по следам ночной дороги.

Мельничное колесо показалось за поворотом. Оттуда до первых домов Ельца оставалось меньше версты. Ноги налились тяжестью, в боку кололо, но мысль об обозе не позволяла остановиться. Разбойники вышли раньше меня. Если смена у заставы произойдёт по их расчёту, купеческая охрана останется одна против восьмерых.

Возле крайнего огорода я увидел двух служивых. Они шли по дороге с алебардами и сначала приняли меня за пьяного. Один выставил древко.

– Стой! Оружие на землю!

Я остановился, поднял руки и заговорил, глотая воздух:

– За перелеском разбойничий дом. Восемь человек ушли грабить обоз у Мокрого лога. Нападут после первого колокола. Их главарь ранен, двое остались в доме.

– Саблю брось, сказано!

Второй постовой вгляделся в моё лицо.

– Погоди. Это лекарь, которого вчера у западного въезда проверяли. На гнедом коне был.

– Бумаги здесь.

Я медленно достал сложенные листы и протянул ему. Постовой узнал печати, быстро пробежал верхние строки.

– Откуда кровь на рукаве?

Я посмотрел на кафтан. Во время схватки ткань задела лицо худого.

– Не моя. Меня похитили из постоялого двора и заставили оперировать главаря. Он собирался после налёта уйти из этих мест. Поднимайте людей сейчас. Через четверть часа будет поздно.

Дальний колокол ударил первый раз.

Постовой вернул документы и свистнул так громко, что из караульной избы выбежали трое. Через несколько минут двор заполнили люди. Кто-то седлал лошадей, кто-то заряжал ружья. Командовал молодой офицер в мокром мундире. Он выслушал меня, развернул карту и дважды уточнил, где находится старый овин.

– Пойдёте с нами, – сказал он. – Покажете место.

– Дайте коня. Пешком я вас задержу.

Мне вывели невысокую серую кобылу. Седло оказалось слишком коротким, стремена пришлось опустить на ходу. В отряд вошли шестеро конных, четыре пеших стрелка на телеге и сам офицер. Ещё двоих он отправил к разбойничьему дому.

Мы выехали через южную заставу. Морось секла лицо, дорога блестела жидкой грязью. От оврага нас скрывал низкий холм. За ним офицер разделил людей: телегу оставили на дороге, троих конных послали в обход, остальных повёл к старому овину.

Выстрелы раздались раньше, чем мы заняли место.

Возле Мокрого лога стояли четыре купеческие телеги. Первую развернуло поперёк дороги. Лошадь лежала в оглоблях, охранники стреляли из-за мешков. Разбойники били с двух сторон, используя кусты и стену овина. Один уже забрался на последнюю телегу и рубил верёвки на тюках.

Офицер поднял саблю.

– За мной! Живыми брать, если оружие бросят!

Мы ударили со стороны поля. Первого разбойника снесло выстрелом из седла. Второй развернулся и попытался уйти к ручью, но там появились трое наших конных. Купеческая охрана поняла, что получила помощь, и усилила стрельбу.

Я держался позади офицера. Чужая кобыла шарахалась от дыма. Прицелиться с её спины было невозможно. Я спрыгнул возле телеги и укрылся за колесом. Из кустов выбежал мужчина с топором. Пистоль дал осечку. Пришлось отбить топорище саблей и ударить гардой в лицо. Разбойник отшатнулся, один из постовых навалился на него сбоку и повалил в грязь.

Всё закончилось быстро. Зажатые между обозом и конными, люди Савелия потеряли двоих убитыми. Трое бросили оружие, ещё одного взяли у ручья. Последний успел скрыться среди кустов, но без коня далеко уйти не мог.

Я уже собирался проверить купеческих охранников, когда возле овина закричали:

– Степан ранен! Лекаря сюда!

Постовой лежал у стены, прижимая левую руку к груди. Пуля вошла во внутреннюю сторону плеча выше локтя. Из раны толчками выбрасывало яркую кровь. Ткань мундира промокла за несколько секунд.

Я опустился рядом и прижал сосуд пальцами.

– Полосу ткани! Широкую! И что-нибудь крепкое для закрутки.

Кто-то сорвал с телеги ремень, но он был слишком узким и мог прорезать кожу. Я выдернул из сумки сложенное полотно, свернул в широкую ленту и обвёл вокруг плеча выше раны. Под узел вставил короткий деревянный ключ от тюка. Несколько оборотов затянули петлю. Кровь перестала бить и вскоре лишь медленно сочилась.

– Руку не трогать, – сказал я. – Закрутку не отпускать. Его нужно везти к городскому лекарю сейчас.

Постовой побледнел, но оставался в сознании. Пульс на запястье под раной исчез. Турникет работал. Теперь время шло против руки.

– Сколько он так выдержит? – спросил офицер.

– Чем быстрее доберёмся, тем больше шансов сохранить её. Который час?

Офицер достал карманные часы, открыл крышку.

– Шесть часов и двадцать две минуты.

– Карандаш есть?

Он вынул короткий графитный карандаш из записной книжки. Я написал на белой полосе над узлом: «6:22», ниже поставил широкую черту и повторил цифры на неповреждённом рукаве.

– Зачем это? – спросил один из служивых.

– Чтобы лекарь знал, сколько времени рука остаётся без крови. Повязку в дороге не ослаблять. Если кровотечение начнётся снова, он может умереть раньше, чем вы доедете.

Раненого уложили на освободившуюся телегу, под плечо подложили скатанную шинель. Рядом разместили купеческого приказчика с пулей в икре и охранника, которому рассекло щёку щепой. Им помощь могла подождать.

Офицер проводил телегу взглядом, затем подошёл ко мне.

– Ваше имя, лекарь?

– Борис. По бумагам – Борис Богемский.

– Если бы вы прибежали на четверть часа позже, обоз бы взяли. Степан тоже до города мог не дожить. Благодарю за службу.

– Поблагодарите после того, как ваш человек сохранит руку. В разбойничьем доме остались живые свидетели. Один связан возле кровати, второму я прострелил голень. Главаря ищите в дальней комнате.

Офицер внимательно посмотрел на кровь у меня на рукаве.

– С ним что случилось?

– Он признался в убийствах и собирался приказать убить меня после выздоровления. Я оставил его привязанным с ножевой раной. Возможно, к вашему приезду он ещё будет жив. Но, если вы действительно мне благодарны, завершите его жизнь как можно быстрее.

Офицер помолчал.

– Разберётся воеводская канцелярия. Свидетели имеются, нападение на обоз произошло, ваши бумаги мы видели. До окончания первого опроса из города лучше не уезжать.

– Я направляюсь в Петербург по поручению чиновника Карташева. Каждый день дороги приближает зиму. Запишите мои показания сейчас, а людей из трактира и захваченных разбойников опросите без меня.

Он посмотрел на печать в моих бумагах, выругался себе под нос и велел принести записную книгу. Показания заняли почти час. Я назвал всё услышанное в доме, перечислил людей, описал операцию, лауданум и побег. Под текстом поставил подпись. Офицер добавил собственную приписку о моём участии в задержании банды и приложил лист к бумагам Карташева.

К Ельцу мы возвращались вместе с пленными. Серую кобылу я отдал у заставы и пешком добрался до постоялого двора.

Карай встретил меня громким ржанием и едва не снёс плечом. Хозяйка стояла рядом с кухонным мальчишкой. Его голову уже обрили, а вещи кипятились в большом котле. Увидев кровь и грязь на моём кафтане, женщина перекрестилась.

– Господи, да где же вас носило? Ночью пришёл человек, сказал, что вы уехали. Потом ваш конь чуть руку ему не откусил, и он убежал.

– Карай сегодня оказался умнее многих людей.

Я обнял коня за шею и несколько секунд просто стоял, прислонившись лбом к мокрой гриве. Тело требовало еды, сна и хотя бы одного дня без седла. Разум напоминал о месяце дороги до Петербурга и тучах, ползущих с запада.

Хозяйка накормила меня вчерашней кашей с мясом. За постой денег брать отказалась, сколько я ни настаивал. Через два часа от заставы прислали мальчишку с моими бумагами и короткой запиской: постовой Степан пережил дорогу, кровотечение не возобновилось, городской лекарь уже занимался раной.

Этого было достаточно.

Я закрепил сумки, проверил кремень пистоля и затянул подпругу. От трактира до северного выезда улицы успели наполниться людьми. Город жил обычным утром, почти ничего не зная о том, что купеческий обоз мог не доехать до торговых рядов.

У заставы дежурил тот самый постовой, которому вчера я советовал беречь печень. Он увидел меня и усмехнулся.

– Вам, лекарь, в каждом городе обязательно кровь пускать?

– Я бы предпочёл ограничиться ужином и мягкой постелью.

– Тогда счастливой дороги.