Текст книги "Град Петра (СИ)"

Автор книги: Илья Городчиков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

Лебедев появился, когда я подгонял рукоять.

– Марья ищет вас по всему дому. Решила, что новый помощник сбежал, прихватив завтрак.

– Завтрак я ещё не видел.

– Потому его и ищет. Что это?

– Костыль для Григория Григорьевича. Через несколько дней он всё равно попробует встать. Пусть делает это с опорой.

Доктор осмотрел нижнюю часть.

– Зачем столько?

– Подгоним по росту. Если ошибся на вершок, переставим штифт. Рукоять нужна, чтобы вес приходился на кисть. На верхнюю опору наваливаться всем телом нельзя: передавит нервы и сосуды под мышкой.

– Откуда вы знаете его рост?

– Вчера стоял рядом, пока он ещё держался на ногах. Точно не знаю, поэтому и сделал запас.

– Вы замечаете слишком многое.

– Работа такая.

К полудню костыль был готов. Красотой он не отличался. На стойке сохранился след от сучка, кожаная обивка легла со складкой, нижний наконечник пришлось обмотать сыромятным ремнём. Соединения держались, высота менялась, рукоять удобно лежала в ладони.

Лебедев несколько раз прошёлся с ним по мастерской, изображая раненого. Марья застала хозяина на одной ноге и молча поставила на верстак тарелку с остывшей кашей.

– После завтрака едем к Орлову, – сообщил доктор. – Его человек приезжал на рассвете. Ночь прошла спокойно.

– Повязка сухая?

– Почти. Жара нет, стопа тёплая. Григорий Григорьевич требует разрешить ему праздновать с друзьями.

– Значит, удар по голове пуля всё-таки нанесла, хотя попала в бедро.

Лебедев хмыкнул и взял вторую ложку.

До Литейной стороны мы добирались в закрытых санях. После праздника улицы выглядели уставшими. Возле трактиров дремали извозчики, дворники сгребали грязный снег. Над крышами висел дым. Я смотрел в окно и впервые видел Петербург без дорожного дождя перед глазами.

Город оказался огромным даже после рассказов. Каменные фасады сменялись деревянными домами, улицы упирались в замёрзшие каналы, за оградами поднимались дворцы. На Неве темнели суда, вмёрзшие в лёд. Офицеры, чиновники, купцы, нищие и солдаты куда-то спешили. Столица даже после праздника не умела отдыхать.

Мне предстояло найти дорогу к женщине, которая пока носила титул великой княгини. В будущем Екатерина Алексеевна возьмёт престол при помощи Орловых. Я помнил общий ход событий. Мелкие даты и первые встречи давно расплылись. Григорий мог уже входить в её круг либо только приближаться к нему.

Прямой вопрос погубил бы всё. Чужеземный лекарь, едва прибывший в город, слишком интересуется великой княгиней – отличное начало знакомства с Тайной канцелярией.

Следовало лечить, наблюдать и ждать возможности.

Орлов занимал несколько комнат в большом доме недалеко от артиллерийского ведомства. У крыльца стояли сани, в передней толпились слуги. Нас узнали сразу и провели наверх.

Раненый лежал в просторной спальне, опираясь спиной на подушки. Бледность сохранилась, зато взгляд был ясным. На столике рядом стояли нетронутая каша, серебряный кубок и бутылка вина. Судя по пробке, борьбу за бутылку он пока проигрывал.

– Наконец явились, – встретил нас Орлов. – Андрей Павлович запретил мне вставать до вашего прихода. Я начинаю подозревать, что он хочет удержать меня в постели до весны.

– Если продолжите разъезжать по рощам с заряженными пистолетами, весной кровать вам уже не понадобится, – ответил Лебедев.

Я поставил костыль у стены и подошёл к постели.

– Как прошла ночь, Григорий Григорьевич? Озноб, жар, усилившаяся боль были?

– Боль была. Ещё слуга будил меня каждый час и задавал те же вопросы. Под утро я начал мечтать о втором поединке.

– Мочились свободно? Тошнота, головокружение?

– Всё со мной свободно. Голова кружилась, когда попытался сесть. Сейчас прошло.

Пульс был чуть чаще нормы, ровный и достаточно полный. Кожа оставалась прохладной. Я осмотрел язык, глаза, проверил дыхание. После такой кровопотери ожидал увидеть куда более слабого пациента.

Повязка промокла небольшим тёмным пятном. Свежей крови не было. Мы сняли верхние слои, размочили присохшее полотно тёплой водой и открыли обе раны. Края слегка припухли. Канал оставался свободным, отделяемое было кровянистым, дурного запаха не появилось.

– Пошевелите пальцами.

Орлов выполнил просьбу. Я провёл пальцами по стопе и голени, спрашивая, одинаково ли он чувствует прикосновения. Потом нашёл пульс возле лодыжки. Нога была тёплой, цвет кожи нормальным. Главный сосуд, кость и крупный нерв действительно уцелели.

– Вам повезло, – сказал я. – Рана выглядит спокойно. Это только первые сутки, так что опасность гноя ещё впереди. Сегодня лежите. Завтра сможете садиться чаще. Через несколько дней разрешу пройтись с опорой, если жар не поднимется.

– Ради этого вы принесли деревянное сооружение?

– Ради того, чтобы вы не открыли сосуд при первой попытке доказать всем своё бессмертие.

Орлов протянул руку. Слуга подал костыль, но я перехватил его и показал рукоять.

– Высоту подгоним позже. Опора ставится со стороны здоровой ноги. Вес держите ладонью. Подмышкой только направляете, всем телом сверху не давите.

– Вы ещё и плотник.

– После нескольких месяцев на Дону пришлось расширить специальность.

Лебедев промыл раны, я уложил новые полоски полотна и закрыл их чистой повязкой. Орлов перенёс процедуру спокойно. Только пальцы на краю одеяла побелели, когда мы очищали выходное отверстие.

– Когда смогу ездить верхом? – спросил он.

– После того как канал очистится и мышца начнёт держать нагрузку. Через несколько недель при хорошем течении.

– Слишком долго.

– Можете попробовать раньше. Тогда снова увидимся за операционным столом, и разговор станет менее приятным.

Он рассмеялся, потом поморщился и положил ладонь на бедро.

Я продолжал смотреть на него дольше, чем требовал осмотр. Сейчас передо мной лежал молодой офицер, известный драками, силой и удачей. Никакого титула, дворцов и власти над огромной империей. Через этого человека проходила самая короткая дорога к Екатерине. Оставалось понять, как ступить на неё и не угодить под колёса истории.

Орлов поймал мой взгляд.

– Андрей Павлович, вы закончили?

– На сегодня. Я оставлю наставления слуге и приеду завтра.

– Оставьте сейчас. Потом прошу всех выйти.

Лебедев нахмурился.

– Вам нужен покой.

– Именно ради покоя хочу поговорить с Борисом Петровичем без свидетелей. Обещаю не вставать, не пить и не вызывать никого на поединок, пока дверь закрыта.

Доктор посмотрел на меня. Я кивнул. Причин отказываться не было, хотя спокойствия внезапная просьба не прибавила.

Лебедев повторил слуге правила смены повязки, забрал таз и инструменты. Остальные вышли следом. Последним задержался крепкий молодой офицер у окна. Орлов указал ему на дверь.

– Тебя это тоже касается, Алексей.

Офицер недовольно поджал губы, однако подчинился, закрыв за собой дверь.

Глава 7

Несколько мгновений Орлов молчал, пожёвывая губы, а я в ответ придвинул стул к постели и сел. Просьба Орлова остаться наедине заставляла меня напрячься. Он посмотрел сначала на костыль, а затем перевёл взгляд на мою сумку.

Из соседней комнаты доносился голос Лебедева. Доктор повторял слуге порядок смены повязки и грозился проверить, сколько вина останется к вечеру. Здесь потрескивали дрова, мерно шёл маятник часов.

Я придвинул стул к постели и сел. Просьба Орлова остаться наедине заставила меня напрячься.

Он первым посмотрел на костыль, потом перевёл взгляд на мою сумку.

– Покажите ещё раз приспособление, которым перетянули мне ногу.

Я достал прокипячённую полосу холста с кожаной накладкой и деревянной закруткой. Бурые пятна возле пряжки отмылись плохо. Орлов разложил турникет на одеяле, проверил крепления и несколько раз повернул палочку. Офицера устройство интересовало всерьёз.

– Вы сказали, что сделали его почти на ходу.

– Первый образец собирал заранее. В дороге пришлось заменить полотно и вырезать новую закрутку.

– Простая вещь.

– Хорошие вещи часто просты. Закрутка даёт нужное усилие. Главное – запомнить время и не держать конечность пережатой дольше необходимого.

Орлов затянул петлю вокруг собственного предплечья. Я сразу наклонился и ослабил её.

– На себе испытывать сейчас не советую. Крови вы уже отдали достаточно.

– Хотел почувствовать усилие.

– Для этого найдём здорового артиллериста. Они, как я слышал, народ крепкий.

Он усмехнулся и снова занялся пряжкой.

– Где вы такое видели?

Именно этого вопроса я ожидал. Военный быстро замечал, что устройство прошло несколько стадий улучшения.

– В Европе, – ответил я. – Во время войны лекари перетягивали конечности ремнями и полосами ткани. Встречались винтовые устройства для операций. Я соединил знакомые способы и кое-что доработал.

– В какой армии?

– Видел у австрийцев. Другие пользовались схожими приспособлениями. Кровь у людей течёт одинаково, поэтому хорошие решения быстро переходят через границы.

– Австрийцы, – повторил он. – Значит, против пруссаков вы тоже бывали?

– Пражанину трудно совсем не заметить войну, когда армии ходят рядом с его домом.

– От ответа вы снова ушли.

– Я лекарь, Григорий Григорьевич. На войне меня прежде всего интересовали раны.

Он принял объяснение лишь наполовину. Турникет лёг на одеяло рядом с его ладонью.

– Сделаете ещё десять таких?

– Для чего вам десять?

– Покажу офицерам. В артиллерии людей рвёт железом чаще, чем хотелось бы. Человека ещё нужно доставить до госпиталя, а кровь, как вы сами знаете, ждать не будет. Если такую петлю сумеет затянуть канонир, люди получат лишний шанс.

Три ранения при Цорндорфе научили Орлова понимать цену нескольких минут. Полотно и кожу можно было купить сегодня, пряжки заказать мастеру, закрутки вырезать самому. Десяток получится собрать за несколько дней.

– Сделаю, – сказал я. – При одном условии: вы соберёте тех, кому собираетесь их раздать, и позволите показать порядок наложения. Где тянуть, сколько держать, как записывать время. Одна демонстрация займёт меньше часа.

– Вы каждого канонира намерены учить грамоте?

– Достаточно запомнить положение стрелки. Важнее понять: петля лишь останавливает сильное кровотечение.

– Разумно. Сколько возьмёте?

– После первого образца назову цену. Нужно узнать стоимость пряжек и кожи. За обучение денег не возьму.

– Почему бесплатно?

– Потому что мне выгодно, чтобы мои изделия работали. Если ваши товарищи станут терять руки из-за неверного применения, следующего заказа я не получу.

Орлов рассмеялся и тут же поморщился. Ладонь легла на повязку.

– Вы быстро становитесь столичным мастером.

– Я способный.

Десять турникетов разойдутся среди артиллеристов, попадут в полковые ящики, затем кто-нибудь попросит ещё. Через несколько лет имя приезжего пражанина забудут, а устройство станут считать привычной вещью. Такой исход меня устраивал.

Орлов продолжал рассматривать меня. Я заметил это и убрал турникет в сумку.

– Вы хотели спросить только о нём?

– Сначала хотел. Потом вспомнил, как вы посмотрели на меня возле рощи.

Вот мы и добрались до опасной части.

– Я осматривал раненого.

– Вы ещё не видели раны. Секундант назвал меня Григорием Григорьевичем, и у вас сделался такой вид, словно покойник поднялся из снега и попросил огня, чтобы трубку прикурить.

– Сильная кровопотеря портит людям зрение.

– Кровь терял я.

– Зато испугались мы оба.

Орлов покачал головой. Улыбка сохранилась, взгляд стал тяжёлым.

– Вы меня узнали.

– Перепутал со знакомым из Праги. Он был выше, старше и носил другое имя. После двух месяцев в дороге сходство показалось поразительным. Когда вы заговорили, ошибка стала ясна.

– Удобное объяснение.

– Другого у меня нет.

– И чем занимался ваш знакомый?

– Пил, дрался и нравился женщинам. Потому я и удивился сходству.

На этот раз смех получился громче. За дверью стих голос Лебедева.

– Пражанин мне уже нравится, – сказал Орлов. – Если встретите его снова, познакомьте нас.

– Вряд ли встречу. Мы давно потеряли друг друга.

Полного доверия в его лице не появилось. Человек из учебников оказался внимательнее книжного портрета.

– Вы говорили об австрийцах, – произнёс он. – Как в Праге смотрят на нынешнюю войну?

– В Праге хотят, чтобы армии перестали ходить по Богемии и считать её удобной дорогой. Корона давно перестала быть объединяющим фактором. Поверьте мне, пройдёт ещё сотня-другая лет, и мы увидим несколько независимых государств на карте Европы. Ну, или попытки завоевать эту независимость.

– Интересное суждение, как для лекаря.

– Других не имею.

Разговор стоило заканчивать. Я всё же спросил:

– Вы верите, что война принесёт России пользу?

Орлов приподнял брови.

– После Кунерсдорфа и Берлина странно задавать такой вопрос. Фридрих едва держится. Ещё один сильный удар может решить дело.

– Может. Русские солдаты возьмут крепости, артиллеристы разобьют прусские батареи, казна оплатит новые полки. Потом всё это рассыплется за несколько недель.

– С чего вы взяли?

Мне требовался Орлов. Через него можно было приблизиться к Екатерине. Одно неверное предложение отправит меня в Тайную канцелярию.

– Потому что наследник престола любит Пруссию сильнее русских побед, – сказал я.

Орлов перестал улыбаться.

– Следите за речью, Борис Петрович.

– Я слежу.

– Тогда должны понимать, как это звучит. Пражанин в первый же день рассуждает о наследнике российского престола.

– Я приехал из Праги и спас вам ногу. Первое проверить трудно, второе вы можете увидеть под повязкой.

– Это не даёт права порочить великого князя.

– Его восхищение Фридрихом ни для кого не тайна. Я лишь довожу известное до естественного конца. Получив корону, Пётр Фёдорович протянет руку прусскому королю. Земли, взятые русской кровью, вернутся прежнему хозяину. Вчерашнему врагу предложат дружбу, а солдатам останутся шрамы.

Орлов резко сел выше, втянул воздух от боли и стиснул край одеяла.

– Лягте, – потребовал я.

– Продолжайте. Раз уж начали говорить подобное, договаривайте.

– Сначала лягте. Если снова откроется сосуд, разговор продолжит Лебедев.

Он опустился на подушки. Свежего пятна на повязке не появилось.

– Вы предрекаете смерть государыни? – спросил Орлов.

– Я видел её лишь на портретах.

– Ответьте прямо.

– Здоровье Елизаветы Петровны тревожит двор несколько лет. Когда-нибудь корона перейдёт к наследнику. Здесь пророческий дар не требуется.

– Зато вы точно знаете, что он сделает потом.

– Поклонники великих полководцев прощают кумирам слишком многое. Иногда даже гибель собственных солдат.

Орлов смотрел на меня как на противника перед выстрелом. Я хотел посеять сомнение и выбрал землю, где легко было закопать собственную голову.

– Это измена, – наконец произнёс он. – Такие речи во время войны иначе не называют.

– Измена требует желания помочь врагу. Я хочу, чтобы победы России остались России.

– Вы пражанин.

– И потому могу сказать вслух то, о чём русскому офицеру опасно рассуждать даже в одиночестве.

Его пальцы медленно разжались.

– Впрочем, наследник ещё не государь. Россия велика. В ней найдётся человек, который окажется достойнее престола и сумеет сохранить достигнутое.

– Кого вы имеете в виду?

– Вы прекрасно знаете эту фигуру.

– Назовите имя.

– Имя превратит рассуждение в заговор. Я лекарь, Григорий Григорьевич. Заговоры плохо оплачиваются и редко заканчиваются здоровьем участников.

– Вы уже сказали достаточно.

– Эта особа приехала в Россию девочкой, выучила язык, приняла православную веру и поняла людей этой страны. Россия стала для неё домом. Великий князь остаётся голштинцем и мечтает о дружбе с Фридрихом.

По лицу Орлова прошла едва заметная перемена. Я попал в цель. Он понял намёк сразу, и понимание оказалось слишком личным для простого придворного знакомства.

– Вы никогда её не видели, – сказал он.

– Пока не видел.

– Откуда тогда знаете, какой она стала?

– Из разговоров. О великой княгине говорят и за пределами Петербурга.

– В пражских трактирах обсуждают русский двор?

– В пражских трактирах обсуждают весь мир. Обычно после третьей кружки.

Орлов продолжал собирать услышанное по частям. Когда Пётр вернёт Пруссии завоёванные земли, сегодняшний разговор приобретёт иной вес. Орлов либо найдёт меня, либо вспомнит во время первого допроса.

Я поднялся и застегнул сумку.

– На сегодня хватит политики. Внизу ждёт доктор. У него дома наверняка собрались больные, и моя помощь пригодится им больше, чем российскому престолу.

– Вы уйдёте после таких слов?

– Вы ранены, я ваш лекарь. К завтрашнему утру решите, кем меня считать. Заодно подумайте о турникетах.

– Вы слишком спокойны.

– Последние месяцы меня похищали, держали под пистолетами и пытались убить. Разговор с раненым офицером пока выглядит приятной частью путешествия.

Я дошёл до двери. Рука уже легла на ручку, когда Орлов окликнул меня.

– Борис Петрович.

Я обернулся.

– Турникеты сделайте. Людей соберу, когда смогу стоять.

– Значит, договорились. Завтра проверю рану и принесу первый расчёт.

Он кивнул. О судьбе империи мы больше не сказали ни слова.

Лебедев ожидал в соседней комнате. По его лицу я понял, что отдельные громкие фразы прошли через дверь.

– Андрей Павлович, забирайте своего пражанина, – крикнул он. – И велите ему сделать десять этих петель. Я заплачу.

– Сначала заплатите за перевязку, – ответил Лебедев. – Потом покупайте хоть сотню.

Мы спустились к выходу. В передней доктор всё же задержал меня.

– О чём вы говорили?

– О войне, медицине и пражских трактирах.

– Григорий Григорьевич редко кричит об измене во время обсуждения медицины.

– Значит, Прага разбередила.

Лебедев тяжело вздохнул и больше не спрашивал.

На улице мороз сразу схватил щёки. После натопленного дома воздух казался особенно резким. Я поднял воротник и пошёл рядом с Лебедевым к ожидавшим саням.

Пётр Фёдорович взойдёт на престол почти через год, заключит мир с Пруссией и вернёт Фридриху завоёванное. Летом Екатерина займёт его место. Я только что подтолкнул к этой мысли одного из будущих участников. Слова могли исчезнуть бесследно или ускорить события. История больше не была строками в книге. Она лежала с простреленным бедром в доме позади меня.

Елизавета Петровна пока жива. Я знал примерный срок её смерти и через Орлова получил нитку ко двору. Возможно, следовало искать путь к государыне и попытаться выиграть для неё несколько лет.

Я отбросил эту надежду почти сразу.

Обмороки, отёки, одышка и кровотечения могли указывать на несколько тяжёлых болезней. Для диагноза требовались недоступные анализы, для лечения – лекарства, которые я пока не мог создать. Даже удачный осмотр оставил бы меня с покоем, ограничением соли и набором слабых средств.

До императрицы ещё предстояло добраться. Придворные медики не пустят неизвестного пражанина к её постели по просьбе артиллерийского офицера. На завоевание имени уйдут месяцы. К тому времени очередной приступ мог стать последним.

Спасти Елизавету Петровну я не успевал. Оставалось подготовиться к тому, что произойдёт после неё, и постараться уменьшить цену перемен.

Сани Лебедева свернули на знакомую улицу. Возле его дома стояла широкая купеческая карета. Пара гнедых била копытами по снегу, кучер кричал на слугу, распахнувшего дверцу. Когда мы подъехали ближе, из кареты почти вывалился грузный мужчина в дорогой шубе.

Он обеими руками держался за горло.

Слуга подхватил хозяина. Тот попытался вдохнуть, изо рта вырвался слабый сип. Лицо налилось тёмной краснотой.

Я выпрыгнул из саней раньше, чем они остановились.

– Что случилось?

– Ел в дороге, сударь! – закричал слуга. – Кусок проглотил и захрипел. Мы увидели дом Андрея Павловича, сюда повернули.

Лебедев уже был рядом. Он расстегнул мужчине ворот, заглянул в рот и потребовал нести его в кабинет.

– Марья! Инструменты и трубку! Живо!

Купец осел на колени. Его грудь дёргалась, полноценного вдоха не было. Времени на разрез трахеи оставались секунды, а предмет находился ниже глотки. Пальцами его не достать.

– Поднимите его, – приказал я слуге.

Лебедев потянулся к шее больного. Я оттолкнул его руку и встал купцу за спину.

– Что вы творите?

– Освобождаю дыхание. Держите, чтобы не упал.

Я обхватил мужчину вокруг живота. Один кулак поставил выше пупка, под рёбрами, накрыл второй ладонью и резко потянул внутрь и вверх. Тяжёлое тело дёрнулось. Изо рта вышел слабый хрип.

Ещё раз.

Купец ударил меня локтем по боку. На четвёртом толчке изо рта вылетел кусок мяса и прокатился под колесо кареты.

Мужчина шумно втянул воздух.

Первый вдох получился сиплым. Купец согнулся в кашле, кожа быстро светлела.

– Медленно, – сказал я, поддерживая его. – Дышите спокойно. Воздух проходит.

– Я... я помираю? – выдавил он.

– Уже передумали.

Лебедев смотрел на кусок мяса под колесом, потом на мои руки. Удивление продержалось недолго. Врач вернулся.

– В дом его. Горло мог повредить, кусок мог оставить часть внутри. Осмотрим в тепле.

В кабинете я проверил дыхание, послушал грудь через свёрнутое полотно и заставил купца покашлять. Воздух проходил с обеих сторон. Голос оставался хриплым, в горле саднило.

– Кровь в слюне увидите – сразу зовите врача, – предупредил я. – Сегодня ешьте мягкое и небольшими кусками. За столом не разговаривайте с набитым ртом.

Купец вцепился в подлокотники. Ему было около пятидесяти, дорогой кафтан туго сходился на животе, на пальцах блестели перстни. Пережитый страх ещё держал крепче моих рук.

– Как вас зовут? – спросил он.

– Борис Петрович. Я работаю с доктором Лебедевым.

– Сергей Тихонович Железов. Торговый дом мой на Васильевском острове знают. Я ведь уже всё, верно? Ещё малость – и конец?

– Ещё немного, и пришлось бы резать горло, – ответил Лебедев. – Благодарите Бориса Петровича. Его способ оказался быстрее ножа.

Железов перекрестился. Потом попытался подняться и едва не рухнул обратно. Мы усадили его, дали прополоскать рот тёплой водой и подождали, пока дрожь уменьшится.

– Сколько я должен? – спросил он.

– Нисколько, – сказал я. – Полноценного приёма не было.

– Вытащили меня с того света и денег не берёте?

– Кусок мяса вытащил. До того света он вас не донёс.

Купец нахмурился. Мой отказ обидел его сильнее возможной высокой цены. Он сунул руку за кафтан, но я остановил жестом.

– Оставьте деньги. Лучше запомните приём. Если увидите человека, который подавился, не может говорить и почти не дышит, встаньте сзади, кулак поставьте под рёбра и толкайте внутрь и вверх. Младенцев и беременных так спасать нельзя. Со взрослыми может сработать.

– Запомню. Всё равно в долгу не останусь. Понадобятся деньги, материалы, знакомство с мастером – приезжайте. Мой каменный дом на Четвёртой линии Васильевского острова, железные ворота с двумя львиными головами. Любой из приказчиков дорогу покажет.

– Как-нибудь приеду в гости.

– Обязательно приезжайте. Заодно будете смотреть, как я жую.

Слуга помог Железову надеть шубу. Перед уходом купец ещё раз сжал мою ладонь и повторил адрес.

Лебедев дождался, пока за каретой закроются ворота, и повернулся ко мне.

– Где вы видели этот способ?

– В Европе.

– Удобное место. Там, судя по вашим рассказам, придумали всё на свете.

– Остальное я доработал.

Доктор рассмеялся.

– Начинаю понимать Орлова. Десяти вопросов с вами всегда мало.

Разобраться с купцом нам позволил редкий свободный промежуток. В приёмной уже сидели четверо. Марья успела раздать им чай и дважды объяснить, что хозяин дома спасает человека. Теперь она встретила нас взглядом, обещавшим скорую расправу, если мы снова куда-нибудь уйдём.

Первым вошёл мастеровой с распухшим указательным пальцем. Три дня назад он загнал под ноготь щепку, выдернул её зубами и продолжил работать. Палец покраснел, под ногтем скопился гной, боль не давала спать. Я размочил кисть в тёплой воде, тонким ножом открыл гнойник у края ногтя, промыл и наложил свободную повязку. Заодно заставил хозяина мастерской пообещать, что два дня больной не возьмёт рубанок. За приём оставили двадцать копеек.

Следующим оказался сухой канцелярист с кашлем. Он требовал кровопускания, потому что прежний лекарь считал полноту пульса причиной жара. Пульс был обычным, грудь звучала чисто, температура оставалась невысокой. Простуда тянулась после долгой работы в холодной комнате. Я отменил запланированную потерю крови, назначил тепло, питьё, покой и велел немедленно вернуться при одышке или боли в груди. Канцелярист спорил дольше, чем длился осмотр, и заплатил сорок копеек.

Отставного поручика двое слуг внесли почти на руках. Большой палец ноги распух, кожа блестела и горела, даже лёгкое прикосновение вызывало ругань. Подагру Лебедев узнал сразу. Поручик вчера встретил Новый год вином, мясом и собственной уверенностью в крепком здоровье. Мы уложили ногу выше, велели приложить прохладу через ткань, ограничили вино и тяжёлую пищу. Чудесного лекарства у нас не было. За отсутствие чуда поручик заплатил целый рубль и потребовал вернуть ему вино хотя бы через три дня.

Последней привели шестилетнюю купеческую дочь. Девочка держала левую руку прижатой к животу и плакала при попытке согнуть локоть. Нянька призналась, что дёрнула её за кисть, когда ребёнок побежал к проезжей части. Перелома я не нашёл. Осторожно повернул предплечье, согнул руку и почувствовал короткий щелчок. Через несколько минут девочка уже взяла той же рукой деревянную лошадку. Её отец оставил восемьдесят копеек.

На этом утренний приём закончился. Всего Лебедев получил два рубля сорок копеек. Согласно вчерашнему уговору, Марья отсчитала мне четверть – шестьдесят копеек – и записала сумму в хозяйственную книгу.

Я взвесил монеты на ладони. За один день вышло меньше, чем можно было заработать удачной операцией у богача. Зато эти деньги появились без подарков атамана, дорожной случайности и приставленного к горлу ножа. Я получил их за обычную работу в тёплом кабинете. Четыре человека ушли домой в лучшем состоянии, чем пришли.

Для начала этого хватало.

После обеда я снял размеры с турникета и сделал чертёж пряжки. Лебедев обещал назвать надёжного слесаря. Марья выделила мне полку для инструментов. На двери кабинета появилась дощечка: «Борис Петрович, лекарь». Фамилию мы пока не указывали.

К вечеру усталость навалилась сразу. Я поднялся в свою комнату, снял сапоги и положил заработанные монеты на стол. За окном синел ранний зимний сумрак. Во дворе Карай переступал в стойле, из трубы мастерской тянулся тонкий дым. Внизу Марья ругалась с поставщиком дров, Лебедев диктовал кому-то записку, у входа снова звякнул колокольчик.

Петербург продолжал жить вокруг меня.

Ещё вчера я въехал в город чужаком с девятью рублями и седельными сумками. Сегодня у меня были комната, место за врачебным столом, первый заработок, заказ от артиллерийского офицера и приглашение в дом богатого купца. Ни одна из этих нитей сама по себе не вела к власти. Вместе они уже образовывали сеть, на которой можно было удержаться.

Я хотел менять медицину, создавать инструменты, учить врачей чистоте и спасать тех, кого этот век заранее списывал. Для этого требовались деньги, мастерские, люди и имя, которому станут доверять. Мечты о настоящих реформах до сих пор напоминали чертежи в седельной сумке. Теперь появился первый материал для строительства.

Я пустил корни в Петербурге.