Текст книги "Град Петра (СИ)"

Автор книги: Илья Городчиков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)

Пульс Империи. Град Петра

Глава 1

Дождь лил третьи сутки подряд и пропитал меня полностью. Вода стекала с краёв шляпы за воротник, активно хлюпала в сапогах и собиралась под седлом. Одежда ещё сохраняла видимость защиты, но теперь весила столько, будто я прихватил с собой часть Дона.

Карай переставлял ноги осторожно. Дорога под копытами давно перестала быть дорогой и превратилась в длинную полосу жидкой глины, где колеи доходили почти до колена. В некоторых местах приходилось съезжать на обочину, рискуя угодить в канаву. Следы недавнего обоза тянулись впереди, постепенно наполняясь мутной водой.

Я отпустил повод и позволил коню самому выбирать место для каждого шага. За месяц мы с ним успели договориться о многом. Я отвечал за направление, еду и ночлег. Карай решал, по какой стороне лужи у нас больше шансов сохранить целыми ноги и мою шею. Судя по тому, что до сих пор мы оба оставались живы, со своей частью договора он справлялся лучше.

В прошлой жизни я потратил бы пять часов от силы, и то с учётом ожидания в аэропорту. Да даже поезд не казался таким уж медленным средством передвижения, ведь сейчас за спиной остался целый месяц. С казаками войсковой почты я проехал лишь первые дни. На крупной заставе маршрут сменили, как и предупреждал Карташев: донесения отправились к Царицыну, а меня направили севернее, через Воронеж. Дальше я снова ехал один. Впереди лежал ещё месяц пути, если осень не сорвётся в зиму, Карай не захромает и мосты не разнесёт паводком, что случалось с неприятной регулярностью.

Последнее случалось подозрительно часто. Карташева карта показывала крупные города и главные дороги не так уж и часто, а вот между ними... Там приходилось надеяться на всё, и чаще всего на людей, хотя и слова их нередко приводили к тому, что приходилось делать длинные крюки.

За месяц я научился спрашивать дорогу минимум у троих и верить направлению, которое совпадало хотя бы у двоих. В сложных случаях решение принимал Карай. Конь лучше людей понимал, куда недавно прошёл обоз и где можно найти овёс.

Ещё я освоил сон сидя, полусидя и на крестьянской лавке длиной в три четверти моего роста. Плащ заменял одеяло, сумка – подушку. Задница за время пути превратилась в квадрат. Ещё неделя в седле – и ею можно будет размечать прямые углы для строительства будущих госпиталей.

Я усмехнулся собственным мыслям и сразу получил по лицу холодной веткой. Край дороги зарос мокрым кустарником. Пришлось пригнуться к гриве Карая и выругаться.

– Смешно тебе, скотина?

Конь дёрнул ухом. За прошедший месяц он прекрасно изучил, как я общаюсь, и давно перестал принимать оскорбления на свой счёт.

Дорога поднялась на невысокий холм. В серой пелене впереди появились поля, тёмные полосы огородов и первые крыши. Чуть дальше угадывались церковные главы. Я приподнялся в стременах, тут же пожалел об этом и снова опустился в седло.

Елец. Город выглядел небольшим: частокол, низкие дома, несколько колоколен. В этот миг Елец казался мне прекраснее Рима. Там наверняка получится отыскать тёплую постель, горячую еду и хоть минимальный комфорт. При особом везении мог найти и кровать с мягким тюфяком.

До окраины оставалось меньше версты. Карай тоже почуял жильё и пошёл бодрее. За плетнями мокли опустевшие огороды, редкие прохожие спешили под крыши. У въезда дорогу перегораживала деревянная рогатка. Под навесом теснились четверо служивых. Двое грели руки над жаровней, третий сидел на скамье, а четвёртый вышел под дождь и поднял ладонь, надвигая шляпу глубже. По лицу было видно, что меньше всего на свете он желал проверять очередного мокрого путника.

– Остановись! Кто таков и куда следуешь?

– Борис Петрович Сверидов, лекарь. Еду в Петербург через Москву.

– Бумаги показывай.

Я спешился. Ноги выпрямились не сразу, и несколько секунд пришлось держаться за седло. Служивый терпеливо наблюдал за моими мучениями с лёгкой улыбкой на губах. Пакет Карташева лежал под рубахой, завёрнутый в промасленное полотно. Влага до него не добралась. Я вынул удостоверение с описанием моей внешности, Карая и оружия, затем подал предписание заставам. Постовой уставился на строки так сосредоточенно, что сразу стало ясно: либо читал он медленно, либо вовсе надеялся узнать документ по печатям, причём второе казалось наиболее вероятным.

– Пражский, значит, лекарь? – спросил он, переворачивая лист вверх ногами, а затем поспешно возвращая обратно.

– Родом из Праги. В Черкасске был при Войске Донском.

Упоминание войска и красный воск произвели должное впечатление. Служивый позвал сидевшего под навесом десятника. Тот уже бодро пробежался по бумагам, к моему удивлению даже не стал задавать лишних вопросов насчёт оружия, висевшего у меня на седле.

Пока десятник разглядывал печати, я разглядывал его. Мужчине едва исполнилось сорок, хотя одутловатое лицо добавляло лет десять. На щеках и возле носа проступала сеть мелких красных сосудов. Белки глаз отливали желтизной. Когда он вернул лист, рукав сдвинулся, открывая непривычно красную ладонь.

По отдельности каждый признак мог оказаться случайностью. Вместе они складывались в знакомую картину.

– Документы в порядке, – сообщил десятник. – На постоялом дворе у рынка место найдёшь. Из города выезжать станешь, снова бумагу покажешь.

– Покажу. И совет вам дам, если не обидитесь.

Он нахмурился.

– Какой ещё совет?

– Водку бы тебе хотя бы на месяцок оставить для других и жирного есть поменьше. Если появится тяжесть справа под рёбрами, живот начнёт расти или желтизна усилится – значит, дело дрянь и пора врача искать.

Десятник посмотрел на меня с подозрением, затем машинально прикрыл ладонь рукавом.

– Ты меня и пальцем не трогал. Откуда взял?

– Глаза желтеют, ладони красные, на лице мелкие сосуды проступили. Печень просит пощады.

Служивые у жаровни перестали скрывать улыбки. Один из них кашлянул в кулак.

– Говорил я тебе, Фомич, – заметил он. – Третья кружка по вечерам лишняя.

– Тебе первая лишняя, – огрызнулся десятник и снова повернулся ко мне. – Проезжай, лекарь. И языком своим в городе осторожнее работай.

Рогатку оттащили. Я забрал бумаги и повёл Карая рядом, давая затёкшей спине хоть немного распрямиться.

Город начинался почти сразу за заставой. Дорога стала шире, однако грязи меньше не сделалось. Вода бежала между домами, несла щепки, солому и конский навоз. Под навесами лавок прятались последние торговцы. Пахло мокрым деревом, дымом, кожей и хлебом. Последний запах заставил желудок сжаться.

Постоялый двор у рынка я нашёл по вывеске с нарисованной кружкой. За воротами располагались конюшня, сарай и длинный дом. Я осмотрел корм, поторговался с конюхом и передал ему повод.

– Спину вытри насухо, – предупредил я. – И воды сразу много не давай. Сначала пусть отдышится.

– Сам знаю, барин.

– Если бы все знающие делали как знают, лекарям жилось бы гораздо скучнее.

Конюх фыркнул, но мешковину для Карая всё же принёс. Я снял с седла сумки, проверил пистоль, саблю и направился в дом.

Тепло ударило в лицо сразу за дверью. В общем зале топилась печь, возле неё сушились плащи. Под потолком стоял табачный дым. Пахло щами, жареным луком и тестом. Я замер на пороге, наслаждаясь ощущением сухого пола под ногами. Хотелось снять сапоги, лечь возле печи и приказать всем оставить меня в покое до весны.

Хозяйка оказалась широкой женщиной лет сорока пяти, с красными от жара щеками и связкой ключей на поясе. Она оценила мокрый плащ, оружие, сумки и остановила взгляд на сапогах, с которых уже натекала лужа.

– Ночевать станете или только поесть?

– Ночевать, ужинать и сушиться. Если кровать мягкая, готов остаться до утра. Если очень мягкая, останусь до полудня.

– Перина есть. За отдельную горницу восемь копеек, ужин отдельно, конюшня тоже отдельно.

Цена была выше, чем на окраинных дворах. Пятнадцать рублей Ефремова позволяли пережить подобную наглость. Я выложил деньги и попросил принести всё горячее, что уже готово. Хозяйка заметно подобрела, позвала мальчишку и велела отнести мои сумки наверх. В зале сидело меньше десятка гостей. Трое возчиков обсуждали дорогу к Туле. У окна дремал купец, положив руки на дорожный сундук. Остальные не обращали на меня внимания.

Двое мужчин за дальним столом выделялись вниманием. Оба были крепкими, лет тридцати с небольшим, одеты добротно и почти без дорожной грязи. Пили они медленно. Один сидел лицом к двери, второй постоянно оглядывал зал. Когда я вошёл, первый посмотрел на мой пистоль, затем на сумку с инструментами.

Возможно, привычка. Возможно, люди ждали знакомого. После Черкасска подозрительность стала для меня таким же постоянным спутником, как боль в пояснице. Я выбрал стол возле стены, откуда видел вход и лестницу, снял плащ и положил саблю рядом.

Мальчишка принёс хлеб, кружку слабого пива и миску горячих щей. Ему было лет двенадцать. Худые запястья торчали из рукавов, светлые волосы спадали на глаза. Поставив миску, он обеими руками яростно почесал затылок.

Я поднял ложку, но взгляд уже зацепился за белые крупинки у корней волос. Одна двигалась. Аппетит выдержал степь, вскрытие и эпидемию. Вид ползающей по чужой голове вши заставил его отступить.

– Стой, – сказал я мальчику. – Наклонись ближе к свету.

Он испуганно посмотрел на хозяйку.

– Я ничего не украл, господин.

– Верю. Голову покажи.

Хозяйка подошла сама, решив, что служка чем-то оскорбил щедрого постояльца. Я раздвинул волосы костяной ручкой ложки. На коже виднелись расчёсы. К волосам крепились десятки гнид, а возле уха скрылась взрослая вошь.

– Давно чешется? – спросил я.

– С неделю, может. После ярмарки началось.

– Шапку с кем-нибудь менял? На одном тюфяке спал?

Мальчик опустил глаза.

– Возчики пускали погреться. Я у них на сене уснул.

Хозяйка уже поняла достаточно и отшатнулась.

– Ах ты поганец! По всему дому теперь разнесёшь!

– Бить его бесполезно, – остановил я её. – Сегодня же обрейте голову. Волосы сожгите. Рубаху, шапку, подстилку и всё, чего он касался головой, прокипятите либо как следует пропарьте. Потом вымойте мальчишку горячей водой с мылом и дальше мойте чаще. Через несколько дней снова осмотрите кожу.

– Одного мытья хватит?

– Гниды держатся крепко. Без бритья часть останется. Постели в горницах тоже проверьте, особенно ту, где спали ярмарочные возчики. Пока вся изба не начала чесаться.

Мальчик прикрыл волосы руками. Для него потеря шевелюры выглядела страшнее любой хвори.

– Наголо обязательно?

– Волосы отрастут. Если оставишь их сейчас, хозяйка заставит тебя вычёсывать каждую гниду по одной. Судя по её лицу, вместе с кожей.

Женщина хмыкнула. Мальчик после короткого размышления выбрал бритьё.

– Вы лекарь? – спросила хозяйка.

– Бумаги утверждают именно это. Иногда я им верю.

Она посмотрела на сумку с инструментами, затем быстро оглянулась на кухонную дверь.

– Мужа моего осмотреть сможете? Уже второй месяц слабеет. Дёсны кровят, ноги болят, весь пятнами пошёл. Наш лекарь велел пиявки поставить. После них едва с постели поднялся.

Я медленно отложил ложку. Щи дымились и пахли великолепно.

– Сначала я поем.

– Конечно, господин лекарь. Я ещё мяса принесу. За осмотр заплачу.

– Тогда мяса тоже принесите.

Двое за дальним столом снова посмотрели в нашу сторону. Тот, что сидел лицом к двери, что-то тихо сказал товарищу. Оба рассмеялись. Причины для тревоги я пока не видел. В трактире появился лекарь, хозяйка заговорила о плате. Для чужих ушей этого хватало, чтобы решить: у меня есть деньги.

Ужин я съел быстро. К щам добавились гречневая каша, кусок гуся и пирог с луком. После сухарей и солонины всё казалось праздничным угощением. Я выпил пиво и позволил хозяйке отвести меня к мужу.

Михаил лежал в комнате за кухней. Крупный мужчина сильно похудел за последние месяцы. На голенях и вокруг коленей проступали мелкие тёмно-красные пятна, синяки появлялись без ударов. Дёсны распухли и кровоточили от лёгкого прикосновения. Один нижний зуб заметно шатался.

Я осмотрел живот, выслушал дыхание, проверил пульс. Жара не было. В старом порезе на голени края снова разошлись, хотя рана успела почти закрыться.

– Чем питались последние месяцы?

– Кашей, хлебом, мясом, рыбой, – ответила хозяйка. – Всё получает лучшее. Огурцы солёные давала.

– Свежая зелень, ягоды, яблоки?

– Яблоки летом были. Капусту он с весны есть перестал. После неё губы пухнут, кожа чешется и дышит тяжело. Один раз едва не задохнулся.

Я повернулся к больному.

– Каждый раз после капусты?

– Сперва думал, от кислой. Потом свежей поел – снова распух. С тех пор даже от запаха воротит – сил нет.

Повторять опыт не стоило. Судя по отёку губ, крапивнице и затруднённому дыханию, следующий кусок мог стать последним. Хозяйка убрала капусту, затем наступила осень, и рацион окончательно лишился свежей растительной пищи.

– Пиявки больше не ставьте, – сказал я. – Крови ему и без них не хватает. Болезнь от долгой еды без свежих плодов и зелени. Моряки зовут её цингой.

– Он ведь по морю не ходил. Даже по реке.

– А для неё мореходом быть не требуется. Скудного питания за глаза хватает.

Михаил провёл языком по распухшей десне.

– Зубы выпадут?

– Если продолжите питаться по-прежнему, то обязательно. Сейчас болезнь ещё можно повернуть. Капусту вам давать нельзя. Совсем. Даже капустный рассол и щи на её отваре могут вызвать приступ.

Хозяйка помрачнела.

– Чем тогда кормить? Зелени в дождь уже не найти.

Я попросил бумагу, перо и чернила. Женщина принесла старый счётный лист. На чистой стороне я составил список, переводя современное знание в доступные продукты.

– Купите мочёную клюкву или бруснику. Свежие поздние яблоки тоже подойдут, хотя одних яблок мало. Найдите сушёный шиповник. Раздавите ягоды, залейте горячей водой и оставьте под крышкой. Долго не кипятите.

– Отвар крепче выходит, если час в печи держать.

– В данном случае долгий жар портит то, ради чего мы его даём. Вода горячая, потом несколько часов под крышкой. Пусть пьёт каждый день.

Я добавил к списку репчатый лук. Его можно было проращивать прямо в доме, поставив луковицы корнями в воду или влажную землю. Зелёные перья следовало есть сырыми. Затем вспомнил о запасах гороха, стоявших в мешках возле кухни.

– Горох у вас есть. Отберите целые зёрна, замочите на ночь, потом держите во влажном полотне и промывайте. Через несколько дней появятся ростки. Их давайте понемногу сырыми или лишь обдавайте горячей водой. Так же можно проращивать рожь и ячмень. Плесень увидите – выбрасывайте всю горсть.

Хозяйка заставила мальчика повторить наставления дважды. Он уже сидел на табурете, обречённо ожидая ножниц.

– А если ягод не найдём? – спросила она.

– Сосновая или еловая хвоя. Только убедитесь, что дерево правильное. Молодые иглы промойте, мелко порубите, разотрите и залейте горячей водой. Настой горький, можно добавить немного мёда. Его тоже не следует часами варить. Лучше чередовать с ягодами, луком и ростками.

Я отдельно запретил кормить больного репой, редькой и хреном до тех пор, пока не станет ясно, вызывают ли они похожую реакцию. Родство растений хозяйке объяснять не стал. После капустного отёка осторожность была полезнее разнообразия.

– Через неделю кровоточивость должна уменьшиться, – продолжил я. – Подниматься пусть начинает постепенно. Раны держите чистыми. Если появится жар, гной, чёрный стул или кровь пойдёт без остановки, ищите лекаря сразу.

Михаил слушал внимательно. Надежда на его лице смешивалась с сомнением.

– Горохом зубы лечить будете?

– Зубы здесь страдают вместе со всем телом. Можете снова поставить пиявок, если ростки покажутся недостаточно учёными. Тогда лечение закончится вместе с больным.

Хозяйка перекрестилась и заявила, что пиявок больше в дом не пустит. За осмотр она попыталась дать мне двадцать копеек. Я взял десять и попросил утром накормить Карая овсом. Остаток она всё равно вложила бы в еду, а продукты Михаилу требовались ежедневно.

Перед уходом я заставил Михаила выпить воды. Хозяйка уже велела мальчику принести горох, ножницы и таз. Жизнь двора быстро перестраивалась вокруг цинги и вшей.

В общем зале стало тише. Возчики разошлись по общей горнице, купец исчез вместе с сундуком. Двое мужчин у дальнего стола ещё сидели на прежнем месте. Кувшин опустел едва наполовину. Один встретился со мной взглядом и приветливо поднял кружку.

– Хорошо платят лекарям? – спросил он.

– Больные обычно считают, что слишком хорошо. Лекари думают обратное.

– В Петербурге, говорят, богатых много.

– Больных там ещё больше.

Его товарищ улыбнулся. На правой руке у него отсутствовала верхняя фаланга мизинца. Костяшки были сбиты, хотя сам мужчина выглядел так, словно весь день просидел в тепле.

– Далеко путь держите, Борис Петрович.

Имя он услышал от хозяйки. В этом не было тайны. Всё же я положил ладонь на спинку стула, ближе к сабле.

– В такую погоду любая дорога кажется дальней.

– Верно говорите. Отдыхайте спокойно. В Ельце люди добрые.

– Добрые люди обычно сообщают об этом реже злых.

Несколько мгновений мы смотрели друг на друга. Затем мужчина рассмеялся и плеснул себе ещё пива. Я взял саблю, поднялся по лестнице и попросил хозяйку запереть наружную дверь, когда последние гости разойдутся.

Отдельная горница оказалась тесной, но сухой: кровать, сундук, табурет и окно со ставнями. После крестьянских лавок перина могла считаться вершиной человеческого развития.

Я проверил пакет с бумагами и щеколду. Окно выходило во двор, ставни закрывались изнутри. Пистоль я перезарядил и положил под свёрнутый кафтан возле изголовья. Саблю прислонил к стене под правую руку.

Паранойя сохраняла жизнь чаще, чем храбрость. Черкасск научил этому достаточно убедительно. Я снял влажную рубаху, растёр ноги и осмотрел кожу. За месяц дороги прибавились потёртости, мозоли и два начинавших воспаляться участка на внутренней стороне бедра. Их я промыл тёплой водой и прикрыл чистой тканью. Затем растянулся на кровати.

Спина отозвалась целым хором боли. Перина обняла тело, тепло печи проходило через стену, дождь ровно стучал по крыше. Снизу доносились голоса, звон посуды и скрежет ножниц. Мальчишка жалобно спорил из-за волос. Хозяйка обещала оставить ему брови.

Я закрыл глаза всего на минуту. В памяти всплыл Черкасск: двор госпиталя, стол с дощечками, Устинья над котлом, Шульц с пером, Ефремов на площади. Прошёл месяц, а временами казалось, что стоит открыть дверь – и Фёдор снова предложит проверить окрестности, Данила потребует снять гипс, а Максим Фёдорович войдёт следом и начнёт ворчать из-за очередного долга.

Последняя мысль прогнала сон на несколько секунд. Мёртвые оставались ближе живых, особенно ночью. Я повернулся на бок и заставил себя думать о маршруте. Елец, Ефремов, Тула, Серпухов, Москва. Дальше Клин, Тверь, Торжок, Вышний Волочёк, Новгород и Петербург. Ещё один месяц. Возможно, чуть больше, если выпадет снег.

Внизу хлопнула дверь. Голоса стали тише. Кто-то поднялся по лестнице, прошёл по коридору и остановился неподалёку. Я приоткрыл глаза. За дверью послышался короткий скрип, затем шаги удалились.

Следовало встать и проверить щеколду. Тело отказалось выполнять приказ. Я слишком долго жил на обрывках сна, и мягкая постель наконец потребовала весь долг разом. Пальцы ещё лежали возле рукояти пистоля, когда темнота накрыла меня.

Проснулся я от холода. Узкая полоска металла прижималась к коже под челюстью. Лезвие пахло железом и луком. Чужая ладонь лежала на моём плече, удерживая на перине. В комнате было темно. За ставнями шумел дождь.

Я попробовал пошевелить пальцами. До пистоля оставалось меньше локтя. Человек за изголовьем сильнее прижал нож. Кожа болезненно натянулась, по шее скользнула тёплая капля.

– Не двигайся, а то убью.

Глава 2

– Убьёшь – останешься без лекаря, – произнёс я тихо, стараясь выглядеть как можно более уверенно.

Нож не дрогнул. Чужая ладонь сильнее вдавила плечо в перину.

– Значит, проснулся. Вставай медленно. Руки держи перед собой.

Голос показался отдалённо знакомым. Я точно слышал его внизу, явно он был одним из перепивших мужчин. Но сейчас он был совершенно уверенным, без толики той пьяной ленцы и дружелюбия, что были характерны для пьяниц.

Взгляд метнулся к оружию. До него было не больше длины локтя, но пока я буду тянуться, горло мне успеют перерезать как минимум один раз, а больше мне и не нужно. Да и оружие незнакомец держал правильно, отчего хватит короткого движения назад, чтобы вскрыть шею как консервную банку.

– Одеться позволишь?

– Позволю. Попробуешь схватить пистоль – дыр наделаю, пискнуть не успеешь.

Шутил он точно не собирался, но нож убрал. В темноте обозначалось ещё две фигуры, в которых также узнавались люди с первого этажа.

Мне бросили рубаху и кафтан. Одеваться под взглядом трёх пар глаз и ножом, который всё стремился воткнуться мне прямо между лопаток, было неудобно. Но я быстро натянул сапоги, забрал дорожную сумку, бумаги и всё необходимое. Пистоль забрать мне не дали, удостоверившись в хранящемся внутри заряде, как, впрочем, и саблю забрали.

– Куда ведёте?

– Узнаешь на месте.

– К больному?

На мгновение в комнате стало тихо. Человек с ножом толкнул меня к двери.

– Спускайся первым.

Я получил ответ и без слов. Ради ограбления меня прикончили бы во сне и спокойно обыскали комнату. Живым и со всеми инструментами лекаря уводили по единственной причине. Это немного успокаивало. Ровно до той минуты, пока я не вспоминал, что свидетелей подобных ночных прогулок редко отпускали домой.

Хозяйский двор мы пересекли через сарай. В кухне никто не проснулся. Под навесом фыркнул Карай и дёрнул привязь, услышав шаги. Я повернул к нему, но нож тут же упёрся в поясницу.

– Конь остаётся.

– В сумке половина того, что нужно лекарю. Вторая половина закреплена у седла.

– Снимем сами.

Худой уже шарил в перемётных сумах. Он забрал свёрток чистого полотна, кожаный футляр с запасными инструментами и маленький котелок. Караю чужие руки не понравились. Конь прижал уши и попытался цапнуть вора за плечо.

– Тихо, – сказал я. – Останься здесь.

Карай переступил копытами и проводил меня взглядом. За последний месяц я впервые уходил, оставляя ему седло и все вещи. Хотелось верить, что утром хозяйка заметит пропажу гостя и поднятый шум. С другой стороны, искать одинокого пражского лекаря в чужом городе никто не обязан.

Мы вышли через калитку на переулок. Дождь ослаб, зато ветер стал холоднее. Вода бежала вдоль заборов, грязь сразу забилась в сапоги. Человек с пистолем шёл впереди, худой держался сбоку, а главный конвоир дышал мне в затылок. Нож он прижимал к спине чуть ниже левой лопатки. Удар оттуда мог войти между рёбрами и достать до сердца. Из благих намерений людей так не сопровождают.

Елец спал. На перекрёстках горели редкие фонари, возле съезжей избы маячили двое служивых. Нас туда не повели. Перед каждым освещённым местом незнакомцы сворачивали в переулки, проходили через дворы и один раз перелезли через низкий плетень. Маршрут они знали прекрасно.

Я перебирал тех, кому мог понадобиться лекарь, которого следует похищать среди ночи. Беглый солдат. Контрабандист. Помещик, желающий скрыть рану после дуэли. Бунташный атаман, о котором предупреждали на постоялых дворах от Воронежа до Ельца.

Последнюю мысль пришлось отбросить. Атаман не стал бы лично держать нож у пленника. К тому же у моего провожатого была привычка чуть подворачивать правую стопу, а руки пахли дёгтем и конской мочой. Он мог числиться кем угодно, однако слишком хорошо знал конюшни и слишком плохо скрывал ремесло.

Возле северной окраины мы остановились под пустым навесом. Худой достал мешок.

– Голову наклони.

– Если утопите в первой канаве, инструменты пропадут зря.

– Говорливый ты, лекарь. Слишком говорливый. Язык прикуси, а то получишь. Руки не сломаю, нужен ты, но по почкам обхожу.

Мешок натянули до плеч и стянули шнурком. Запах старой муки забил нос. Меня повели дальше, придерживая за локоть. Под подошвами исчез булыжник, затем захлюпала глина. Через несколько минут мы прошли по деревянному настилу. Слева шумела вода. Вероятно, пересекли небольшую речку или мельничный рукав. Дальше дорога поднялась, ветер ударил в лицо даже сквозь ткань.

Я считал шаги и повороты. После трёх сотен сбился, когда меня заставили перелезть через поваленное дерево. Потом залаяла собака, звякнула цепь. Послышался условный свист, на который ответили издалека.

Через полчаса ноги уже вязли в раскисшем поле. Мы снова спустились, прошли вдоль стены и остановились. Скрипнули тяжёлые петли. Внутри пахло сыростью, дымом и немытыми людьми.

Мешок сняли резко. Свет двух лучин резанул глаза. Я стоял в сенях старого дома с провалившимся потолком. В стенах темнели щели, окна заложили досками. Напротив находились пятеро мужчин. Три ружейных ствола смотрели мне в грудь, ещё один – в живот. Пятый держал топор.

– Вот он, – сказал мой конвоир. – В трактире хозяйского мужа осматривал. Бумаги лекарские есть, инструменты тоже.

Коренастый мужчина с седой бородой взял документы. Читал он быстро и уверенно. Печати Карташева изучил особенно тщательно.

– При донском атамане служил?

– Лечил его и других казаков.

– Пулевые раны видел?

– Больше, чем хотелось бы.

– Вынимать умеешь?

– Иногда пулю опаснее трогать. Сначала нужно увидеть раненого.

Седой вернул бумаги моему конвоиру. Тот сразу спрятал их за пазуху. Это не понравилось мне сильнее направленных ружей. Инструменты могли забрать временно. Документы забирали у человека, которому уже не собирались позволять пользоваться своим именем.

– Веди, – распорядился седой. – Если это лекарь, Влас его узнает. Если врёт, яму всё равно выкопали.

Меня провели по узкому коридору. За одной дверью переговаривались несколько человек, за другой кто-то стонал. В дальней комнате горели три сальные свечи. На широкой кровати лежал мужчина лет пятидесяти. Под голову ему подложили свёрнутую шубу. Рубаху разрезали, правое плечо и грудь закрывала пропитавшаяся кровью тряпка. Возле кровати сидел пожилой человек с красным носом и держал кружку.

Раненый открыл глаза.

– Это ещё кто?

Голос был слабым, но в нём сохранилась привычка приказывать.

– Пражский лекарь, Савелий Кузьмич, – ответил седой. – Через Елец ехал. Мы его привели.

– Живым привели?

– Пока живым.

Главарь усмехнулся, затем лицо свело от боли. Значит, имя я получил. Савелий Кузьмич. Ни фамилии, ни прозвища при мне не произнесли.

Седой подошёл ближе и ткнул пальцем в окровавленную повязку.

– Пуля там. С обеда мучается. Влас ковырял, достать не смог. Спасёшь его – получишь денег. Умрёт – ляжешь рядом. Только макушку тебе прострелим, чтобы места в яме меньше занимал.

Пожилой возле кровати обиженно засопел. На табурете лежали щипцы для угля и узкий кухонный нож. Оба инструмента покрывала кровь. Теперь стало понятно, чем Влас «ковырял» рану.

– Всем отойти от кровати, – сказал я.

Седой прищурился.

– Приказывать вздумал?

– Если хотите, чтобы он выжил, – исполняйте.

Один из бандитов шагнул ко мне, но Савелий жестом остановил его.

– Делайте, что лекарь говорит. Пока делает дело, он здесь главный.

Мне вернули сумку. Оружие и документы остались у похитителей. Я подошёл к кровати и сначала положил пальцы на левое запястье. Пульс был частым, слабым. Кожа прохладная, лицо бледное. Раненый потерял много крови, хотя до полного обескровливания оставался запас.

– Когда ранили?

– Перед закатом, – ответил седой. – Часа четыре назад.

– Из чего стреляли и с какого расстояния?

– Из пистоля. Шагов с двадцати.

Я осторожно снял тряпку. Она прилипла, и пришлось полить тёплой водой из кружки. Под правой ключицей чернело входное отверстие. Края были неровными, обожжёнными. Влас расширил его ножом, превратив пулевой канал в рваную щель. Кровь продолжала медленно сочиться из глубины.

Я осмотрел спину. Чуть ниже края правой лопатки кожа выпирала, под ней прощупывалось твёрдое округлое тело. Пуля прошла по касательной через мышцы плечевого пояса и остановилась у поверхности. Это было удачей. Главные сосуды и грудная клетка могли остаться целы.

Я приложил ухо к груди, выслушал дыхание с обеих сторон, затем простучал рёбра пальцами. Воздух входил равномерно. Крови в плевральной полости, похоже, не накопилось. Раненый мог двигать пальцами, чувствительность руки сохранилась. При попытке поднять локоть его скрутило от боли.

– Жить будет? – спросил седой.

– Если повезёт, – выдохнул я. – Пуля застряла у лопатки. Доставать её стану со спины. Спереди нужно остановить кровотечение и удалить всё, что ваш умелец затолкал внутрь.

Влас вскочил.

– Я ему жизнь спасал!

– Ты протолкнул обрывок рубахи глубже и едва не добрался до сосуда. Ещё одна попытка – и он истёк бы кровью.

Савелий медленно повернул голову к пожилому.

– Влас, иди во двор. Если помру, беги быстро. Ребята сперва отрежут тебе руки, потом вспомнят про голову.

Никто не засмеялся. Пожилой вышел, втянув голову в плечи.

Я перечислил необходимое: несколько ламп с хорошим маслом, котёл воды, чистые льняные простыни, крепкий винный спирт, шёлковую нить, тонкие иглы, опийную настойку, камфору, чистый воск и два новых глиняных горшка. Седой слушал всё мрачнее.

– Половины здесь нет.

– Тогда отправляйте людей в город. У аптекаря ищите опийную настойку и камфору, у швеи – шёлк, в торговых рядах – винный спирт. Заплатите втрое, разбудите хозяев или вынесите двери. Мне всё равно, каким способом вы это получите.

– До города далеко. Он дождётся?

– Если прижмём сосуд и согреем – возможно. Без опия я не смогу работать глубоко: он дёрнется, и щипцы уйдут туда, куда не следует. Без спирта и чистого полотна к утру он, вероятно, не умрёт. Через несколько дней рана сгниёт, и тогда можете снова позвать Власа.

Седой посмотрел на главаря. Савелий кивнул.

– Гришку, Лёньку и Митьку в город. Аптекаря разбудить. Лишнего не брать, шум не поднимать. За товар платить.

Последнее указание удивило меня. Эти люди заботились о тишине сильнее, чем о деньгах. Значит, возле Ельца они находились временно либо готовили дело, после которого собирались исчезнуть.

Пока трое отправились за припасами, я заставил остальных работать. Воду кипятили в двух котлах. Инструменты очистили от дорожной грязи, вымыли щёлоком и погрузили в кипяток. На грудь раненого положили сложенное полотно, затем я прижал место кровотечения пальцами через рану. Сосуд находился глубоко, рука быстро затекла. Через несколько минут меня сменил седой, точно повторив положение пальцев.

Савелия укрыли сухими шубами и дали небольшими глотками тёплую подслащённую воду. Вино я запретил. Главарь переносил ожидание молча, лишь временами стискивал зубы.

– Кто стрелял? – спросил я, проверяя пульс.