Текст книги "Град Петра (СИ)"

Автор книги: Илья Городчиков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

Глава 8

Четвёртый турникет вышел в разы лучше первого. Я уложил его рядом с тремя готовыми и затянул пряжку на деревянной болванке. Полотно легло ровно, закрутка повернулась без скрипа. На внутренней стороне я выжег две метки: исходное натяжение и напоминание о времени наложения.

До обещанного десятка оставалось ещё шесть. На стене мастерской рядом со старыми пилами появились мои чертежи. Под окном лежали холст, кожа и заготовки для закруток. Остальные пряжки слесарь обещал после обеда. Заказ Орлова можно было закончить через два дня.

Я зажал следующую палочку в тисках и взялся за напильник. В доме звякнул колокольчик.

Через минуту дверь мастерской распахнулась.

– Борис Петрович, Андрей Павлович зовёт, – сообщила Марья. – Там человек с дороги сложился пополам. Говорит, почки режут.

Я отложил напильник.

– Давно приехал?

– Только вошёл. С ним писарь какой-то и извозчик. Оба умничают, помочь раздеться не могут.

В приёмной пахло мокрой шерстью. Худой мужчина лет сорока пяти сидел на краю скамьи, наклонившись влево. Он держался за бок, лицо блестело от пота. Каждые несколько вдохов боль заставляла его замирать.

Рядом суетился молодой писарь с папкой под мышкой.

– Господин Берестов служит в Камер-коллегии, – объявил он. – Губернский секретарь. Прошу оказать всяческое старание.

– Старание окажем, – ответил Лебедев. – Николай Семёнович, сможете пройти в кабинет?

Мужчина попытался подняться. Его тут же повело к стене. Я подхватил под локоть и помог добраться до кушетки.

Приступ шёл волнами. Между ними Берестов отвечал связно, потом внезапно сжимал зубы и подтягивал колени. Боль начиналась под левыми рёбрами со стороны спины, спускалась к паху. Утром его дважды вырвало. Моча выходила малыми порциями, в последний раз окрасилась красным.

– Жар или озноб были? – спросил я.

– Вчера знобило после улицы. Ночью рубаху не менял, сухая осталась. Господин лекарь, вырежьте эту дрянь. Я больше не вынесу.

– Сначала выясним, что собираемся вырезать. Подобные приступы случались раньше?

Берестов закрыл глаза.

– Первый лет семь назад. Потом отпускало на месяцы. Последние два года почти каждую неделю тянет. Иногда песок выходит. Дважды находил камешки, серые, с горошину.

– Сохранили их?

– Зачем мне хранить такую мерзость?

– По ним можно понять, какие ещё камни у вас образуются. Что обычно едите и пьёте? Мяса много? Вина? Воды в течение дня?

Писарь кашлянул, будто вопросы задевали достоинство Камер-коллегии. Берестов ел скромно, на службе почти не пил, чтобы реже отпрашиваться. После приступов глотал воду кружками, затем снова забывал.

– Струя ослабла давно? – продолжил я. – Бывает, что после мочеиспускания остаётся чувство тяжести внизу живота?

– С осени. Порой в самом конце будто ножом царапает. Приходится ждать и пробовать ещё раз.

Почки продолжали давать камни или песок. Один мог застрять в мочеточнике, ещё один, судя по затруднённому мочеиспусканию, добрался до пузыря.

Я проверил пульс, язык и живот. Брюшная стенка оставалась мягкой, признаков разлитого воспаления я не нашёл. Постукивание по пояснице вызвало резкую боль.

В чистый сосуд Берестов с трудом выдавил немного мутной розовой мочи. На дне вскоре осели мелкие крупинки.

– Каменная болезнь, – сказал Лебедев. – Тут сомнений мало.

– Вопрос в том, где сейчас лежит главный камень.

Я объяснил Берестову осмотр и получил согласие. Смазанный маслом металлический зонд прошёл в пузырь. Пациент побледнел, но выдержал. Кончик инструмента дважды встретил что-то твёрдое. По металлу передался сухой щелчок.

Лебедев услышал его тоже.

– В пузыре, – произнёс он. – И, судя по звуку, крупнее горошины.

Я извлёк зонд и накрыл Берестова простынёй.

– Один камень находится в пузыре. Сегодняшнюю боль, вероятно, даёт другой, который идёт из левой почки. Возможно, там остались ещё.

– Значит, вырежете? – спросил Берестов. – Я потому и пришёл. Доктора мне семь лет каплями живот травят. Один советовал минеральные воды, другой верховую езду. От езды чуть душу не отдал. Деньги я собрал.

– О какой сумме речь? – уточнил Лебедев.

Писарь наконец оказался полезен. Он раскрыл папку и достал перевязанный шнуром кошель.

– Двадцать четыре рубля, – сказал Берестов. – Пять лет откладывал. Жена думает, будто там семнадцать. Остальное занял у сослуживцев. Если мало, отдам жалованье за весну.

Для губернского секретаря это было состоянием. Залоснившиеся обшлаги и заштопанный ворот показывали его цену.

Лебедев вернул кошель писарю.

– Хватит. Сегодня останетесь здесь. Ближе к вечеру сделаем камнесечение. Сначала дадим опий, потом двое слуг будут держать ноги. Борис Петрович поможет мне.

Берестов впервые распрямился. На лице вместе со страхом появилась надежда.

– Сегодня? Господи, благослови вас. Я готов.

– Андрей Павлович, выйдем на минуту, – сказал я.

Лебедев посмотрел с удивлением, однако пошёл следом. В коридоре я плотно прикрыл дверь.

– Мы ничего сегодня резать не будем.

– Приступ тяжёлый, камень найден, деньги у человека есть. Чего вы хотите ждать?

– Хотя бы прекращения почечной колики. Он обезвожен после рвоты, почти не спал и истощён годами боли. Вы собираетесь добавить разрез промежности и извлечение камня.

– Завтра он будет таким же. Через неделю тоже. Камень сам не исчезнет.

– Я понимаю. Оперировать его на живую нельзя.

Лебедев понизил голос.

– Других больных вы сами держали, пока я работал. Давали вино, лауданум, кожу между зубами. Теперь вдруг нельзя?

Перед глазами возник операционный стол прежней жизни: яркий свет, ровный писк приборов, маска анестезиолога. Видение исчезло, оставив опийные капли и двух слуг, которым предстояло удерживать человека во время жестокой операции.

– Короткий разрез и обработка раны отличаются от камнесечения. От боли он может уйти в шок. Сердце сорвётся, дыхание остановится. Даже если переживёт сам разрез, вы станете работать внутри дёргающегося человека. Один неверный ход рассечёт сосуд или прямую кишку.

– Вы предлагаете оставить камень и брать деньги за припарки?

– Прошу несколько дней.

– Ради чего?

Ответ у меня был. Оставалось произнести его вслух и превратить старое знание в обещание.

– Я попробую заставить его уснуть на время операции.

Лебедев долго смотрел мне в лицо.

– Опий в нужной дозе заставит уснуть навсегда.

– Опий здесь не поможет. Мне нужны крепкий винный спирт, купоросное масло, хороший стеклянный перегонный прибор и несколько мастеров.

– Вы опять что-то видели в Европе?

– На этот раз видел достаточно, чтобы бояться. Потому и прошу срок.

– Сколько дней?

– Три. За это время Берестов отдохнёт, восполнит потерю жидкости и дождётся выхода нынешнего камня. Проверим, нет ли жара. Если мой способ не получится, вернёмся к вашему.

Доктор провёл ладонью по подбородку.

– Вы хотите испытать новое средство на человеке перед камнесечением.

– Сначала испытания пройдут иначе.

– Три дня, – повторил он. – Потом я оперирую привычным способом. Каждый лишний день в доме оплачивать не заставлю, но больной должен согласиться.

Берестов согласился раньше, чем я изложил опасность. Мы уложили его в гостевой комнате, дали тёплой воды и несколько капель лауданума. Писарь отправился предупредить жену и службу.

Я вернулся в мастерскую. Заказ Орлова внезапно превратился в помеху, однако бросать его было нельзя. Я выстрогал две закрутки, разметил полотно и вспомнил купца, который недавно едва не задохнулся у наших ворот.

Железные ворота с львиными головами нашлись на Четвёртой линии без труда. Железов принял меня как старого знакомого и продемонстрировал, как тщательно пережёвывает хлеб.

– Видите, Борис Петрович? Исполняю наставления. За столом молчу, жена счастлива. Она хочет платить вам пожизненно.

– Тогда я разорил бы ваш торговый дом.

– Для этого придётся прожить лет двести. Проходите. Как раз судака подали.

В столовой нас ждали запечённая рыба, каша, огурцы и две бутылки вина. Железов велел убрать одну.

– После знакомства с вами начал дорожить умеренностью. Раньше на столе стояли три.

Судака я прежде не пробовал. Белое мясо пахло укропом и печёным луком, оказалось плотнее щуки и мягче, чем я ожидал.

– Ну как? – спросил купец.

– Теперь понимаю, почему ради него зовут незнакомого лекаря к обеду.

– Ради судака я зову только полезных людей. Незнакомых кормлю кашей.

– Рассказывайте, что вам понадобилось. Деньги, товар, человек?

– Три человека. Аптекарь или химик, который достанет чистое купоросное масло и крепкий винный спирт. Стеклодув, способный сегодня же сделать реторту с длинным горлом и приёмный сосуд. Ещё слесарь для стойки, водяной бани и нескольких соединений.

Железов перестал жевать.

– Собираетесь золото варить?

– Если бы умел, пришёл бы за мешком угля.

– Золото из угля мне нравится ещё больше. Для чего всё это?

– Хочу получить одно лекарственное средство.

– Какое средство задумали?

– Сначала получу, потом дам название.

Купец отложил вилку. Взгляд стал расчётливым.

– Я дам вам всех троих за один день. Если средство получится, секрет будет стоить денег. Честно предлагаю долю заранее.

– Честно отвечаю: обещать долю не готов.

– Тогда зачем мне помогать?

– Я спас вам жизнь и отказался от платы. Вы сами предложили обращаться за знакомствами.

– Предложил. Купец, который раздаёт знакомства без надежды на прибыль, скоро сам ест чужую кашу.

– Если средство окажется пригодным и я решу его продавать, разговор начну с вас.

– А если решите хранить секрет?

– Значит, у меня будут причины.

Железов усмехнулся и снова взял вилку.

– Скользкий вы человек, Борис Петрович. С виду лекарь, внутри приказчик. Первое право разговора принимаю. Бумагу писать не станем.

– Бумага всё равно ничего вам не раскроет.

– Потому и не станем тратить чернила.

За четверть часа Железов составил мне путь. Аптекарь Фишер держал заведение возле Немецкой слободы. Рядом работал задолжавший купцу стеклодув Гофман. Слесарь Молчанов уже делал пряжки для моих турникетов. Петербург был велик лишь для человека без связей.

– Карету возьмите, – сказал Железов. – До ночи пешком половины не объедете.

– Верну вечером.

– Возвращайте завтра. Степан любопытен, зато читать не умеет. Пользуйтесь этим преимуществом.

Фишер выслушал меня по-русски, затем попросил повторить всё на латыни. «Сладкое купоросное масло» он знал. На полке нашлась склянка старого препарата от спазмов, но жидкость пожелтела и пахла кислым.

– Свежий эфир получают редко, – сказал он. – Слишком быстро улетает. Купоросное масло портит спирт, а посуда любит лопаться.

– Мне нужен лучший спирт, чистая кислота, сухая поташная соль и помещение на несколько часов. Работать буду сам.

– Вы аптекарь?

– Хирург, которому пришлось учиться химии.

Письмо Железова убедило Фишера. Материалы обошлись в шесть рублей и обещание вернуть две дорогие склянки.

Гофман ворчал из-за срочности, пока я рисовал реторту, приёмник и изогнутый наконечник. Готовую реторту он лишь вытянул и согнул, приёмник подобрал из старого заказа.

У Молчанова я забрал пряжки, заказал стойку и жестяную чашу. Слесарь выругался, потребовал двойную цену и управился меньше чем за час.

Последней покупкой стала клетка. Возле конюшен мальчишки за тридцать копеек принесли мне четырёх живых крыс. Кучер оставил клетку рядом с собой и всю дорогу ругался.

К дому Лебедева мы вернулись в сумерках. Марья увидела бутыли, стекло, металлическую стойку и клетку.

– Я спрашивать не стану, – объявила она. – Только в доме крыс не будет.

– Они останутся в мастерской.

– Тогда мастерская отныне тоже домом не считается.

Берестову стало легче. Боль отступила до тупой, температура не поднялась. Я велел собирать всю мочу через сложенное полотно и продолжать давать воду малыми порциями. Лебедев заглянул в мастерскую, осмотрел покупки и особенно задержался возле клетки.

– Это ваши первые больные?

– Это первые помощники. К утру постараюсь получить средство.

– Вы обещали начинать с другого испытания. Теперь понимаю, с какого.

– Если крысы не проснутся, к человеку мы не подойдём.

Фишер приехал после закрытия лавки. Лампы мы оставили у двери. Реторту установили в песчаной бане, приёмник погрузили в снег с водой. Длинное горло уходило к холодному стеклу.

Смесь нельзя было перегревать, а выпущенные в комнату пары могли вспыхнуть от одной искры.

Первый прогон занял больше двух часов. Мутноватая жидкость пахла резко, испарялась медленно и оставляла влажный след. Проверочная бумага Фишера покраснела.

– Кислота прошла вместе с парами, – сказал аптекарь. – Такое внутрь давать нельзя.

– Дышать этим тоже нельзя. Будем очищать.

Жидкость промыли, отделили верхний слой и подсушили поташом. Вторую перегонку я повёл на слабом жару. К полуночи прозрачные капли исчезали со стекла без следа.

Фишер поднёс горлышко к носу, осторожно направил воздух ладонью и отшатнулся.

– Сильнее моего старого масла.

– Так и должно быть. Закройте пробку. В комнате с открытым огнём склянку даже не доставайте.

– И этим вы хотите лечить?

– Пары заставят человека потерять сознание. Если удержать нужную глубину, он не почувствует ножа.

Аптекарь посмотрел на меня как на безумца, потом на склянку как на золото.

– Вы говорили, что знаете название после получения.

– Серный эфир. У вас он называется сладким купоросным маслом.

– Я знаю эфир. В книгах пишут о каплях от колик. Про такой сон там ничего нет.

– Теперь будет что добавить в книги.

Я остановил его следующий вопрос. Сначала предстояло убедиться, что очистка удалась.

Клетку вынесли в пустой сарай. Под стеклянный колпак Гофмана я посадил крысу и положил ткань с несколькими каплями эфира. Фишер следил за временем, я считал дыхание.

Животное заметалось, потом легло на бок. Дыхание оставалось частым и ровным. Я снял колпак и вынес крысу на чистый воздух. Сначала лапа не отвечала на прикосновение, затем дёрнулась.

Через несколько минут крыса подняла голову. Ещё через несколько попыталась укусить Фишера.

– Жива, – с облегчением сказал он.

– И быстро приходит в себя. Повторим с меньшим количеством, потом с чуть большим. Нужно понять границу.

За ночь мы провели пять опытов. Малое количество вызывало шаткость, большее лишало крыс реакции на боль. Свежий воздух быстро возвращал их в сознание. Одну мы передержали: дыхание стало редким, и несколько минут мне пришлось помогать ей дышать. Она всё же очнулась.

Граница между сном и смертью оказалась именно такой узкой, какой я её помнил.

Под утро Фишер уснул на стуле. Я проверил Берестова. В сложенном полотне нашёлся маленький неровный камень. Почечная колика почти ушла, моча стала светлее. Камень в пузыре никуда не делся, зато теперь пациент мог подойти к операции после еды, сна и нескольких спокойных суток.

Остаток утра я проспал. После обеда закончил ещё два турникета и сделал проволочную маску с несколькими слоями полотна. Концентрацию можно было менять лишь числом капель и притоком свежего воздуха.

На третий день я позвал Лебедева в сарай. Крысы после опытов ели хлеб и пытались прогрызть клетку. Доктор осмотрел каждую, выслушал рассказ Фишера и потребовал показать всё заново. Мы усыпили одну крысу малым количеством эфира. Лебедев ущипнул её за лапу, затем осторожно уколол кожу иглой. Реакции почти не было. Я убрал колпак. Животное задышало глубже и вскоре перевернулось на живот.

– Допустим, пары действуют, – сказал Лебедев. – Крыса спала меньше минуты.

– Количество можно добавлять понемногу и поддерживать сон.

– Камнесечение продлится дольше. Человек тяжелее крысы, дышит иначе и способен задохнуться от собственной рвоты. Вы сами говорили, что одна едва не умерла.

– Поэтому рядом всё время будет отдельный человек. Он следит только за дыханием и пульсом, держит голову, убирает маску при опасности.

– Кто станет этим человеком? Фишер, который впервые увидел опыт вчера? Вы нужны мне у стола.

– Я научу аптекаря и буду контролировать его.

Лебедев покачал головой.

– Нет. Опыты на крысах доказывают, что вы нашли яд с удобным действием. Проверять его сразу камнесечением я не позволю.

– Вчера вы собирались резать Берестова на живую.

– Я знаю опасности привычной операции. Ваш способ добавляет ещё одну, о которой мы почти ничего не знаем.

Спорить было трудно. В прежней жизни рядом с наркозным аппаратом стояли кислород, отсос и лекарства. Здесь имелись маска, пальцы на лучевой артерии и открытое окно.

– Проведём испытание на здоровом человеке, – сказал я.

– Где вы найдёте добровольца?

Я снял кафтан и протянул его Фишеру.

– Уже нашёл.

Аптекарь выронил рукав. Лебедев выругался так выразительно, что крысы притихли.

– Вы сошли с ума, Борис Петрович.

– Возможно. Зато вы знаете мой обычный пульс, видели, как я дышу, и умеете освобождать дыхательные пути. Если средство сработает на мне, получим хотя бы одно человеческое испытание без разреза.

– Если не сработает, я лишусь помощника и буду объяснять властям, зачем задушил его в сарае.

– Испытание проведём в кабинете при открытых окнах. Огонь погасим. Начнём с нескольких капель. Маску уберёте сразу, если дыхание станет редким, пульс ослабеет или меня вырвет. Голову повернёте набок. Если дыхание остановится, разогнёте шею и будете вдувать воздух через ткань.

– Сколько вещества убивает человека?

– Точного количества я вам не назову. Всё зависит от чистоты эфира, воздуха, веса и состояния больного. Ошибётесь с дозой – я могу не проснуться.

Фишер побледнел.

– После таких слов приличный человек отказывается.

– Приличный человек вчера приготовил для меня эфир и сегодня принёс часы.

Лебедев ходил по сараю, сцепив руки за спиной. Я ждал. Запретить мне опыт он мог лишь силой, но без него я не собирался начинать.

– Никакого камнесечения сразу после, – произнёс он наконец. – Сначала вы полностью придёте в себя. Потом осмотрим Берестова и решим, есть ли право продолжать.

– Согласен. Ещё запишите каждую каплю и время.

– Командовать будете, пока не уснёте. Дальше командую я.

Мы перенесли всё в кабинет. Марья выгнала слуг, распахнула форточки и собственноручно залила водой угли в печи. Узнав, что я собираюсь делать, она назвала нас тремя образованными идиотами и осталась у двери с тазом и полотенцами.

Я лёг на кушетку. Подушка показалась слишком высокой, поэтому Лебедев убрал её. Фишер сел справа с часами и листом бумаги. На столе стояли эфир, маска и вода.

– Последний раз спрашиваю, – сказал Лебедев. – Вы уверены?

– Уверенность здесь вредна. Я понимаю риск и всё равно согласен.

Он проверил мой пульс.

– Семьдесят два. Ровный.

– Дыхание шестнадцать. Сначала дайте привыкнуть к запаху, затем добавляйте медленно. Если начну сопротивляться, удерживайте руки, маску не прижимайте наглухо.

– Я помню.

На полотно упали первые капли. Маска легла на лицо.

Запах оказался сладким и обжигающим. В горле запершило. Я вдохнул ещё раз, заставляя себя лежать спокойно. Комната поплыла по краям, голоса сделались гулкими. Сердце билось отчётливо, каждый удар отдавался в ушах.

– Пульс чаще, – донёсся голос Лебедева.

– Это... ожидаемо.

Фишер записал время. На маску добавили эфир. Я почувствовал, как собственные пальцы становятся чужими. Хотел поднять руку и проверить, послушается ли она, однако рука осталась на кушетке.

Потолок медленно отдалился. Кто-то попросил меня открыть глаза. Я хотел ответить, что они открыты. Потом понял, что уже ничего не вижу.

Время исчезло. Сначала вернулся холод. Он лежал мокрой полосой на лбу. Потом возникли голоса.

– Дышит глубже.

– Борис Петрович, слышите меня?

Я услышал и попытался вдохнуть. Горло саднило, язык казался огромным. В груди было тяжело, зато воздух входил. Надо мной склонилось лицо Лебедева. Позади него белел Фишер, сжимая часы.

Я поднял руку. Она дрожала, но большой палец всё же удалось выпрямить.

– Начинаем?

Глава 9

Лебедев выпрямился и посмотрел на мой поднятый палец.

– Начинать вы сейчас способны разве что новый сон. Сядьте сперва.

Он подхватил меня за плечи. Комната качнулась, кушетка попыталась уйти из-под ног. Я успел опереться ладонью и остался сидеть.

– Сколько времени прошло? – спросил я.

– Семь минут вы не отвечали, ещё четыре приходили в чувство, – сказал Фишер. – Дышали всё время. Один раз слишком редко, но доктор убрал маску.

– На боль реагировал?

Лебедев показал мне булавку.

– Сначала отдёрнули руку. Через две минуты я уколол сильнее, и вы даже не поморщились. Пульс вначале участился, потом стал мягче. Сейчас почти прежний.

– Записи дайте.

– В таком состоянии вы в них увидите новые буквы, – заметил Фишер.

Я всё же взял лист. Строки расплывались, однако числа удавалось разобрать. Провал в памяти начинался раньше исчезновения реакции на укол. После снятия маски дыхание восстановилось за несколько минут.

Первое испытание на человеке закончилось удачно. Этого было слишком мало для уверенности и достаточно для следующего шага.

– Берестова осмотрим через час. Если температура нормальная и приступ не вернулся, назначим операцию на завтра. На полдень.

Лебедев сложил руки на груди.

– Десять минут назад вы лежали без памяти. Теперь раздаёте назначения.

– Значит, голова уже работает.

– Голова у вас работала и перед тем, как вы добровольно вдохнули яд. Это слабое доказательство.

Марья протянула мне воду и пригрозила сама отменить операцию, если я снова упаду.

– С больным поговорим сегодня. Он должен знать, что мы собираемся испытать средство, которое никто из нас прежде не применял во время операции.

Фишер покосился на закрытую склянку.

– Если сказать именно так, разумный человек уедет.

– Тогда мы узнаем, что он разумный. Право уехать у него останется до первой капли.

Лебедев усмехнулся без веселья.

– В Праге все хирурги столь заботливы к желанию больного?

– Только те, кому приходится потом смотреть его семье в глаза.

Через час я уже ходил ровно. Во рту держался сладковатый привкус, голова болела, словно после тяжёлого похмелья.

Берестов сидел в постели и перебирал лежавший на блюдце камешек, вышедший из левой почки. Рядом стоял его писарь. Увидев нас троих, Николай Семёнович отложил находку.

– Ну что, господа лекари? Нашли способ?

– Нашли средство, которое может усыпить вас на время операции, – ответил я. – Сегодня оно усыпило меня. Боли я не чувствовал и самого испытания не помню.

– Значит, завтра режьте.

– Сначала дослушайте. Средство опасно. От его паров дыхание может ослабнуть или совсем остановиться. Возможны рвота, удушье и смерть. Мы изучали действие на крысах и на мне. Для безопасного применения этого недостаточно.

Берестов перевёл взгляд на Лебедева.

– Андрей Павлович, он всегда так обнадёживает?

– С первого дня знакомства, – сказал доктор. – Остальные опасности тоже назовём. Камень извлекается через разрез между ног. Можно задеть сосуд, кишку или мочевой путь. После операции бывают кровь, задержка мочи, воспаление и горячка. Даже при удачном извлечении камня обещать жизнь никто не вправе.

Писарь побледнел сильнее больного.

– Николай Семёнович, может, следует послать за супругой?

– Чтобы она заперла кошель и меня вместе с ним? Позовёшь после операции.

Он спустил ноги с кровати. Годы боли остались в глубоких складках возле рта.

– Семь лет я жду следующего приступа. На службе сижу ближе к двери, ночью всё равно просыпаюсь. Пять лет собирал деньги и трижды передумывал. Если уеду, через месяц опять приползу к вам.

– Можно оперировать привычно, с вином и опием, – сказал Лебедев. – Риск от неизвестных паров исчезнет, остальные останутся.

– И двое слуг станут держать мне ноги, пока вы режете?

– Четверо, если понадобится.

Берестов помолчал.

– Я выбираю сон. Если умру, писарь подтвердит, что меня предупреждали. Деньги жене вернёте за вычетом расходов.

– Ваше решение запишем, – сказал я. – До утра можете его изменить.

– Борис Петрович, я его семь лет менял. Назначайте час.

Операцию назначили на полдень. Вечером Фишер повторил испытание на двух крысах из новой склянки. Обе уснули и очнулись. После этого мы занялись комнатой.

Стол перенесли ближе к окнам. Ковёр свернули, мебель вынесли, пол вымыли горячей водой со щёлоком. Инструменты кипели в закрытом котле, простыни и салфетки сохли возле кухни. Одной чистотой заражение не победить, однако давать грязи готовый путь в рану я не собирался.

Свет оказался новой проблемой. Декабрьский день собирался длиться несколько часов. Небо висело над крышами серой крышкой. Обычно Лебедев поставил бы возле стола две лампы. С открытым эфиром это могло закончиться пожаром раньше первого разреза.

– Ни одной лампы в кабинете, – сказал я.

– При таком свете вы перепутаете камень с моим пальцем, – возразил Лебедев.

– Потому начинаем ровно в полдень. Шторы снимаем. Одну лампу оставим за дверью в коридоре и погасим перед подачей эфира.

– После полудня станет темнее.

Марья, слушавшая нас с порога, неожиданно вмешалась:

– В спальне у Андрея Павловича зеркало большое. Оно утром всю комнату слепит, если занавеску не задёрнуть.

Лебедев нахмурился.

– Зеркало весит больше вас.

– Значит, понесут двое слуг, – решил я. – Поставим напротив окон и направим отражение на стол.

– Если разобьют, новое закажете из своей доли.

– Если операция удастся, закажу вам два.

Утром температура Берестова оставалась нормальной. Пульс бился ровно, язык был влажным, боль в боку почти исчезла. Моча выходила с прежним трудом, крови стало меньше. Я выслушал грудь деревянной трубкой и осмотрел рот. Шатающихся зубов не нашёл. Желудок был пуст с вечера.

После этого проверили меня. Головная боль прошла, дыхание и пульс вернулись к обычным значениям.

Фишер привёз свежий эфир в двух тёмных склянках. Мы проверили каждую, затем я поставил рядом с аптекарем Марью.

– Она считает дыхание вслух и записывает всё, что вы добавляете.

Марья приняла это поручение спокойнее Фишера.

– Если господин аптекарь снова перепутает, я его за ухо от стола отведу.

– Для науки полезнее сначала предупредить, – сказал он.

– Я предупрежу громко.

Тяжёлое зеркало внесли боком и поставили напротив окон. Серебристая поверхность поймала бледный свет и вернула на середину комнаты широкое пятно. Глубины оно не освещало, но руки Лебедева и край будущего разреза теперь можно было различить.

– В моём доме впервые зеркало служит делу, – сказал доктор. – Обычно оно сообщает человеку, что годы прошли зря.

– Сегодня пусть сообщит, куда вести нож.

Слуги закрепили стол. На скамье лежали зонд, ножи, проводник, расширитель, щипцы, губки и лигатуры. Я проверил каждый инструмент, затем заставил Лебедева назвать порядок подачи.

– Вы мне ассистируете. Зонд держите левой рукой, правой подаёте инструмент. В рану без команды не входите.

– Я провёл больше камнесечений, чем вы видели в этом городе уборных.

– Сегодня главный у стола я. Если вы с этим не согласны, наркоз не начинаем.

Доктор несколько мгновений смотрел на меня, затем протянул ладонь.

– Главный вы. Когда станете делать глупость, я всё равно скажу.

– За это и держу вас рядом.

Берестова привели в чистой рубахе. Он шёл сам, хотя возле стола остановился. Окна, зеркало, ремни для ног и разложенные инструменты объясняли больше наших предупреждений.

– Николай Семёнович, решение можно изменить сейчас, – сказал я.

– Тогда уберите стол с дороги и дайте мне мой кафтан.

Я кивнул Марье. Она уже потянулась за одеждой.

Берестов усмехнулся и поднял ладонь.

– Проверял, правда ли отпустите. Вижу, что отпустите. Потому остаюсь.

– После начала сна решать будем мы.

– Тогда постарайтесь решить хорошо.

Он лёг. Мы ещё раз объяснили, что сначала появятся резкий запах, шум в ушах и головокружение. Берестов попросил связать руки заранее.

– Руки останутся свободными, – сказал я. – Если начнёте срывать маску, их удержат. Ремни на ногах нужны для положения, они не должны причинять боль.

– Странное утешение перед ножом.

– Другого у меня нет.

Лебедев провёл зонд в мочевой пузырь. Металл встретил камень с ясным щелчком. Я запомнил направление, затем инструмент извлекли до погружения в сон.

Берестов перекрестился.

– Жене скажите, что семнадцать рублей действительно лежали в кошеле. Про остальные семь пусть узнает позже.

– Сами расскажете, – ответил я.

– Вы обещаний не давали.

– Сейчас дам одно.

Лампу в коридоре погасили. Дверь закрыли. В кабинете остались серый свет, отражённое пятно от зеркала и запах горячей воды. Форточки были открыты, холод полз по полу. Фишер смочил маску первыми каплями. Я держал пальцы на запястье Берестова.

– Дышите спокойно. Воздух проходит свободно.

– В горле жжёт.

– Сделайте два обычных вдоха. Если станет совсем тяжело, поднимите руку.

Берестов вдохнул. Пальцы его сжались на краю стола. Через несколько вдохов взгляд потерял резкость.

– Ещё немного, – сказал я Фишеру.

Аптекарь добавил эфир. Берестов дёрнул головой и попытался убрать маску. Лебедев мягко прижал его предплечья.

– Николай Семёнович, лежите спокойно. Всё идёт как договаривались.

– Шумит... колёса...

– Пульс сто четыре, – сообщил я. – Дыхание двадцать два.

– Десять вдохов в минуту. Я записала, – сказала Марья.

Ещё через минуту рука больного обмякла. Я поднял веко, проверил зрачок, надавил ногтем на кожу. Ответ оставался слабым. Дыхание шло глубоко, с лёгким хрипом.

– Маску уберите. Даём чистый воздух.

Фишер отвёл руку. Мы подождали, пока пульс стал ровнее. Берестов не проснулся и на укол не отреагировал.

– Начинаем работать, – сказал я.

Слуги согнули его ноги и закрепили в нужном положении. Прежняя операция требовала четырёх сильных людей, которые удерживали бы кричащего больного. Сейчас двое лишь поддерживали колени. От этой тишины инструменты казались особенно громкими.

Я вымыл руки ещё раз. Лебедев ввёл зонд и нашёл камень. Щелчок отдался в рукояти.

– Держите точно здесь. Желоб развёрнут ко мне.

– Держу. Камень у шейки, чуть левее.

Я положил ладонь на промежность, нащупал зонд и выбрал линию. Света едва хватало. Зеркало давало плоское мутное сияние, за моей рукой сразу начиналась тень.

Первый разрез прошёл слева от середины. Кожа разошлась, кровь выступила широкой полосой. Берестов остался неподвижен.

– Дайте губку.

Лебедев промокнул край раны.

– Реакции нет. Пульс девяносто шесть.

– Фишер, пока эфир не добавляйте.

Я продолжил глубже, ориентируясь на зонд. Обычно скорость ценилась выше осторожности: чем короче мучение, тем больше шанс удержать пациента. Сон Берестова позволял работать медленнее.

– Вы слишком долго ищете путь, – тихо сказал Лебедев.

– Зато не придётся искать рассечённый сосуд.

– Дыхание восемнадцать, – произнесла Марья.

Зонд лежал под пальцем. Я раскрыл путь к шейке пузыря и ввёл проводник по желобу.

Берестов застонал. Бёдра напряглись, ремни скрипнули.

– Сон слабеет, – сказал Фишер. – Добавить?

– Несколько капель. Постепенно.