Текст книги "Град Петра (СИ)"

Автор книги: Илья Городчиков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

– Вы улыбаетесь весьма неприлично, – заметил больной.

– Ваш кишечник начал работать. Он первый сообщил добрую новость.

– Передайте ему мою благодарность и велите поторопиться.

Наутро отошли газы. Это событие Брандт записал в журнал с торжественностью, достойной военной победы. Вешняков получил несколько ложек жидкой каши и немедленно потребовал жареной птицы. Я обещал рассмотреть просьбу через неделю, если он перестанет мешать собственному выздоровлению.

К этому времени возле канцелярии уже дежурили два чиновника из Комиссии о коммерции. Они справлялись о состоянии Вешнякова утром и вечером, однако внутрь не входили. Каждый ответ уносили во дворец быстрее, чем лекарственные распоряжения доходили до соседней комнаты. Болезнь одного влиятельного человека внезапно сделала судьбу эфира государственным делом.

При смене повязки края раны оставались спокойными. Небольшая припухлость соответствовала сроку, отделяемого почти не было. Я всё ещё опасался воспаления внутри живота, но боль уменьшалась, пульс выравнивался, жар спадал. На четвёртый день Вешняков смог сесть с помощью слуги и продиктовал секретарю письмо в Комиссию о коммерции. По его мнению, болезнь уже отняла у государства слишком много рабочего времени.

В тот же день Медицинская канцелярия собралась снова. На столе лежали наши журналы, четыре проверенные склянки и чистовая рукопись наставления. Рядом поместили заключение Брандта о состоянии пациента. Имя тайного советника придало цифрам вес, которого не имели ни Берестов, ни погибший Ладыгин. Это было несправедливо и полезно одновременно.

Рейзер прочёл решение медленно. Применение серного эфира допускалось при операциях, если жидкость приготовлена по утверждённому порядку и проверена перед употреблением. В комнате запрещались открытый огонь и лишние люди. Один помощник назначался исключительно для наблюдения за дыханием; все изменения и количество поданного средства вносились в журнал. Первые опыты должны были проходить под надзором Ломоносова либо лица, письменно им уполномоченного.

Нарушение любого пункта прекращало разрешение до нового рассмотрения. Продажа неподготовленным людям запрещалась. О каждом тяжёлом осложнении надлежало сообщать канцелярии.

Фишер попросил определить, где разрешается готовить средство. После короткого спора производство оставили Главной аптеке и лаборатории Ломоносова; госпитальные аптеки могли присоединиться после проверки приборов и одного опыта под наблюдением. Склянки следовало нумеровать, опечатывать и выдавать по записи с именем хирурга и больного. Эта часть решения вызвала больше возражений, чем медицинская: контроль над бутылками задевал привычные доходы.

Лебедев спросил, что делать при срочной операции вдали от Петербурга. Ответа, который нравился бы всем, не нашлось. До накопления наблюдений эфир разрешили только там, где имелись обученный помощник, запас воздуха и возможность вести журнал. Несколько человек назвали это чрезмерной осторожностью. Я подумал о Ладыгине и промолчал: мёртвые редко участвуют в заседаниях, поэтому живым приходится помнить за них.

– Вы требовали порядка вместо запрета, – сказал Рейзер, откладывая лист. – Получили порядок вместе с ответственностью.

– Без ответственности этот порядок ничего не стоит, – ответил я.

Крузе заметил, что один удачный больной ещё не создаёт новой хирургии. Ломоносов согласился и поставил подпись первым. После этого возражение потеряло часть силы: никто в комнате не обещал чуда, речь шла лишь о способе продолжать работу и не повторять уже известные ошибки.

Дверь открылась, и двое помощников Ломоносова внесли перевязанные бечевой стопки свежих листов. От бумаги и краски пахло сильнее, чем от склянки с запечатанным эфиром. Набор основных частей начался ещё во время опытов; теперь к труду добавили краткое описание операции Вешнякова и исправление о непрерывном счёте дыхания.

На заглавном листе стояли имена Ломоносова, Фишера и моё. Ниже тянулось длинное название о приготовлении, испытании и осторожном употреблении серного эфира при хирургических действиях. Печатник сумел превратить две недели клякс, споров и дохлых крыс в труд, выглядевший так, словно его составляли люди, с самого начала знавшие, что делают.

Ломоносов раздал экземпляры членам канцелярии и задержал у себя последний.

– Ознакомление обязательно, – сказал он. – Если это ошибка, её следует найти до следующего больного. Если новый способ верен, незнание станет опаснее самой новизны.

Я взял один экземпляр. В моей прежней жизни медицинские наставления устаревали быстрее, чем их успевали печатать. Одни учёные говорили одно, другие их тут же опровергали, но сейчас одного имени Ломоносова хватало для того, чтобы получить большой вес в научной среде.

И этого хватило для того, чтобы оставить остальную профессуру замолчать, отчего и моё участие в этом заседании не имело более смысла. Может быть, когда-то я и сам буду определять действительность, но пока что Ломоносов попросил меня дождаться его.

Когда учёный вышел из зала, лицо его несло явный отпечаток страшной усталости. На его месте я бы ощущал себя точно так же, особенно с учётом свалившегося на его голову неизвестного пражанина со странным списком знаний.

– Завтра к восьми будьте готовы, – сказал Ломоносов.

– К новому больному?

– Хуже. К Шувалову. Вы показали зубы высшему свету, так что вам пора сделать так, чтобы вы их не лишились.

Глава 18

Дом Шуваловых встретил нас жарой, светом и бесчисленным количеством людей, что втягивали в своё общество. Однако я почти сразу заскучал. Людей было много, вот только речи их тянулись обо всём и ни о чём сразу. И чтобы дойти до истины, приходилось выждать многоминутный рассказ.

Лакей принял мою шубу, другой поправил воротник и отступил, признав поражение. Камзол Лебедева сидел прилично, однако среди расшитого шёлка я выглядел лекарем, позванным проверить кухонные ножи.

Ломоносов вошёл рядом и сразу оказался на своём месте. В карете он успел прочесть две записки и заснуть, теперь шёл сквозь толпу со спокойствием, достойным переплюнуть знаменитого Каа.

– Вы обещали короткий разговор, – напомнил я.

Ломоносов возразил, что обещал лишь представить меня хозяину, а о длине разговора разумно промолчал. Собравшиеся праздновали решение канцелярии; по его мнению, мне следовало терпеть последствия собственного успеха.

– Праздник в правила обращения с эфиром не входил.

– Считайте его опытом: выясним, сколько учёных помещается рядом с бесплатным вином.

Нас встретил хозяин. Иван Иванович Шувалов оказался моложе, чем я ожидал. Светлый камзол и мягкий голос делали его похожим на учёного, которому по недоразумению достался дворец.

Он обнял Ломоносова, выслушал сообщение о канцелярии и повернулся ко мне. Взгляд задержался на следах кислоты возле ногтей и рассечённой во время операции костяшке.

– Так вот кто две недели не выпускал Михаила Васильевича из лаборатории.

– Выпустить его было можно. Заставить уйти оказалось труднее.

Шувалов сослался на обратную версию Ломоносова, затем пообещал, что сегодня меня не станут допрашивать, резать или заставлять что-либо нюхать.

– После таких обещаний обычно следует самое неприятное.

Шувалов улыбнулся, но ответить не успел: его окружили гости. Ломоносов тоже исчез среди академических господ. Он знал, что среди двух десятков незнакомых лиц я предпочёл бы общество дохлой крысы, и всё же не оглянулся.

Большой зал занимал почти весь этаж. Вдоль стен и на двух люстрах горели свечи. Открытого огня было столько, что Фишер лишился бы чувств раньше первого больного. У дальней стены музыканты настраивали инструменты.

Я насчитал три выхода и одно исправное окно. Остальные гости искали знакомых и покровителей. Я искал воду и свободный проход.

Отступив к стене, взял бокал вина и держал его как часть одежды. Из еды попробовал рыбный пирог. Рядом немедленно возник сухой господин с лентой через плечо.

– Правда ли, что тайного советника Вешнякова резали спящим и он ничего не чувствовал?

– Во время операции – ничего.

Господин немедленно объявил новое средство совершенно безопасным. Я сообщил, что оно способно остановить дыхание. Он отставил бокал и напомнил, что Вешняков остался жив.

– Именно поэтому мы две недели учились не убивать остальных.

Он решил, что я шучу, и засмеялся. Вскоре слух о моей неразговорчивости опередил меня. Я получил возможность наблюдать: молодой офицер прихрамывал, у старой дамы дрожали пальцы, полный сенатор тайком расстёгивал камзол. При дворе болезни скрывали лучше долгов.

Возле музыкантов стояли три темноволосые девушки в светлых платьях. Самая младшая смеялась чаще других и поймала мой взгляд, когда я считал её дыхание после танца. Пришлось отвернуться к столу.

На серебряном блюде лежал запечённый карп, окружённый зеленью и лимоном. Я успел подумать, зачем его смерть потребовала столько украшений, когда рядом появился Шувалов.

– Вы весь вечер изучаете моих гостей. Много нашли больных?

– Хватит на приёмную. Только лечиться никто не согласится, пока может стоять прямо.

Я указал на его усталость и третий почти нетронутый бокал. Хозяин назвал наблюдательность опасным даром: при дворе за неё порой платили дороже, чем за лечение. Я заверил, что предпочитаю прежнее ремесло.

– Тогда расскажите о Вешнякове. Столица уже считает, что он вернулся к службе.

Я объяснил, что больной только начал принимать пищу, диктует письма лёжа и остаётся под наблюдением. Шувалов слушал внимательно.

– Пётр Сергеевич требует бумаги, значит, почти здоров.

– Он требовал их через два часа после операции. Я устранил ущемление, Ломоносов следил за эфиром, организм Вешнякова сделал остальное.

– Вы старательно делите успех. Неужели и вину делите столь же охотно?

Голос остался мягким, но разговоры поблизости начали стихать. Иван Иванович сделал ещё полшага ко мне.

– Ответьте как придворный лекарь. Человек умер на столе. Кто виноват: врач, который его резал, или Бог, который не пожелал спасти?

Я посмотрел на Ломоносова. Он слышал каждое слово, однако взял с подноса засахаренную вишню и отвернулся. Помощи не ожидалось.

– Вы спрашиваете о вине или об ответственности?

– Разве это не одно и то же?

– Нет. Врач отвечает за больного всегда. Виновен он, если пренебрёг известной опасностью, скрыл ошибку или взялся за то, чего не умеет.

– А если всё сделал правильно, но человек умер?

– Тогда ответственность остаётся, хотя вины может не быть.

– Удобное различие. Кто решит, всё ли было сделано правильно?

– Другие врачи, записи, вскрытие. Иногда никто. Это не освобождает того, кто держал нож.

Шувалов медленно повернул бокал в пальцах.

– Больной тоже отвечает?

– За то, что сообщил до операции и на что согласился. Помощник – за порученную работу. Врач – за решение начать и каждое действие после него.

– Богу вы оставили мало места, Борис Петрович.

– Бог не держал маску Вешнякова и не считал вдохи. Ссылаться на Него удобно после того, как люди перестали исполнять свои обязанности. Я предпочитаю сперва проверить человеческие руки.

Кто-то за спиной втянул воздух. Для первого появления в свете я сказал достаточно, чтобы исполнить предсказание Ломоносова и лишиться зубов. Сам учёный изучал вишню, словно от неё зависела работа Академии.

– А если врач сделал всё возможное и всё равно не спас?

– Он должен назвать каждое действие и объяснить, зачем оно было нужно. Я тоже обязан выдержать такой разбор, иначе мне нельзя давать нож.

Шувалов помолчал, затем поднял бокал.

– Хороший ответ. Особенно для человека, который мог спрятаться за чудом после первого успеха. Здесь многие охотно делят с Господом славу и оставляют Ему всю вину.

Он коснулся моего бокала своим. Разговоры вокруг возобновились. Ломоносов наконец съел вишню и подошёл к нам.

Я спросил Ломоносова, почему он не предупредил об испытании. Учёный объяснил, что тогда ответ наполовину принадлежал бы ему, и подвёл итог: Шувалов доволен, я сердит, зубы остались на месте. Для первого появления при дворе этого было достаточно.

Музыканты заняли места. Хозяин повёл нас ближе, слуги поправили фитили и поставили два канделябра возле нот. Шёлковые юбки проходили от пламени на расстоянии ладони.

– Свечи стоят слишком близко, – сказал я.

– Здесь так ставят много лет, – отозвался Шувалов.

– Пожару это неизвестно.

Он велел слуге отодвинуть один канделябр. Второй остался возле музыкантов: его закрывал контрабас, и спорить дальше во время первых нот было поздно.

После итальянской арии к певице присоединились три замеченные мной девушки. Самая младшая встала с краю и следила за нотами. После канцелярии и четырёх коротких ночей тепло действовало сильнее вина. Я уже выбирал опору для спины, когда девушка отступила, пропуская музыканта.

Край платья лёг на свечу, потемнел, затем по ткани пробежал огонёк. Девушка продолжала петь ещё один удар сердца, не понимая, почему люди изменились в лицах.

Пламя поднялось по складке к талии. Я бросил бокал и оказался рядом раньше, чем оборвалась музыка. Девушка закричала и дёрнулась к окнам. Юбка наполнилась воздухом, огонь перекинулся на рукав.

– Стойте! Ложитесь на пол!

– Уберите это! Господи, уберите!

– Не бегите. Руки прижмите к груди.

Она почти не слышала. Я перехватил её поперёк тела, повалил на паркет и сорвал с кресла шерстяное покрывало. Прижал его к платью, накрыл девушку до подбородка и прокатил на другой бок.

Кто-то нёс кувшин вина. Я остановил его, велел Ломоносову отвести людей, а Шувалову – найти комнату возле кухни.

– Чистое полотно, ножницы, два ведра и тазы. Быстро.

Пламя задохнулось, под шерстью тлела ткань. Я сбил два уголька и осмотрел платье. На правом плече ткань прилипла к коже, ниже талии огонь задержала плотная нижняя юбка.

Ломоносов повторил распоряжения, и гости отступили. Девушку переложили на скатерть и подняли за четыре края. Следом двинулось человек двадцать.

– Все останутся здесь, – сказал Шувалов у двери. – Михаил Васильевич, кого пропустить?

– Двух женщин, домашнего врача и слуг с водой, – ответил Ломоносов. – Остальные помогут больной, если перестанут мешать.

В соседней комнате на диван постелили полотно. Ткань разрезали ножницами. Свободные куски снялись легко, прилипшие я оставил, чтобы не сорвать кожу. Женщины прикрыли девушку простынёй; одна держала здоровую руку, другая поддерживала голову.

Первое ведро оказалось ледяным. Я опустил пальцы и сразу отдёрнул. Домашний врач признался, что велел принести ледяную воду: холод, по его мнению, должен был вытянуть жар. Я приказал разбавить её тёплой, чтобы охлаждение не причиняло новой боли.

– Затем следует смазать ожог свежим маслом и приложить снег, – настаивал он.

– Масло удержит тепло и грязь возле раны. Снег повредит кожу холодом. Уберите оба.

Врач выпрямился.

– Я девять лет служу в этом доме и лечил ожоги прежде вашего приезда в Петербург.

– Значит, девять лет повторяли одну ошибку. Масло не вытягивает жар. Это легко проверить на нагретой крышке.

Врач возмутился сравнением больной с посудой. Я заметил, что именно поэтому опыт следует проводить на крышке, а ему сейчас лучше считать пульс.

Шувалов услышал конец спора и спросил, чей способ даст Варваре меньше боли. Я выбрал непрерывное охлаждение и велел укрыть здоровую сторону. Домашний врач закрыл ящик и согласился отложить спор.

– Тогда считайте пульс и называйте каждое изменение, – распорядился Шувалов.

Воду лили от шеи вниз, меняя наполненные тазы. Крик девушки перешёл во всхлипы. Ломоносов сам проверял каждое ведро рукой, а я следил за временем по часам Шувалова.

Когда девушка начала различать слова, я узнал её имя – Варвара Ивановна Гендрикова, фрейлина Её Императорского Величества. Дышала она свободно, на головокружение и тошноту не жаловалась, зато требовала помочь ей встать.

– Пока придётся лежать. Скажите, если станет трудно вдохнуть или появится кашель.

– Вы долго ещё будете лить воду? Кожа всё равно горит.

– Уже меньше. Вы отвечаете спокойно, это хороший признак.

– Я не отвечаю спокойно.

– Тогда вы хорошо притворяетесь.

Она попыталась улыбнуться и тут же сжала зубы от боли. Когда кожа остыла, воду убрали. Дрожь усилилась, здоровую сторону укрыли: после большого ожога холод тоже становился опасен.

Голос Варвары оставался чистым, кашля не было, лицо огонь не задел. У основания шеи тянулась красная полоса с пузырями. Плечо и рука пострадали сильнее. На боку красная влажная кожа чередовалась с бледными местами, хуже реагировавшими на прикосновение.

В первый час глубину легко было оценить неверно. На шее шансы были хорошими, рубец на плече мог стянуть руку, бок тревожил сильнее всего. Ожог накрыли чистым полотном. Я разрешил малую дозу опия, чтобы сохранить возможность следить за дыханием.

После перевязки Варвара потребовала отвезти её во дворец или хотя бы домой. Я запретить поездку силой не мог, но объяснил, что тряска нарушит повязку, а зимний холод после большого ожога способен ухудшить состояние.

– Решение останется за вами. Только о последствиях я предупредил.

Она помолчала, всматриваясь в моё лицо.

– Моё лицо обгорело? Скажите правду. При дворе мне без него нельзя.

– Лицо огонь не задел. Пострадали основание шеи, плечо и бок.

– Шею и плечи видно при каждом придворном платье. След останется?

Шувалов и женщины возле дивана ждали утешения. Ложь помогла бы до первой смены повязки, после чего страх вернулся бы вместе с недоверием.

– На шее ожог, вероятно, заживёт с небольшим следом. Плечо и бок повреждены глубже. Я не обещаю, что рубцов не будет.

Она решила, что это означает неизбежный шрам. Я возразил: в первый час точного ответа никто не даст. Можно сохранить рану чистой, уменьшить боль и не позволить рубцу стянуть плечо.

– Возможно, след окажется мягче, – закончил я.

– Врачи любят слово «возможно»?

– Врачи любят обещать. Это слово обычно честнее.

Губы у неё дрогнули. Варвара отвернулась к спинке дивана, по щеке прошла слеза.

Варвара сказала, что через две недели должна показаться при дворе. К тому времени повязка, скорее всего, останется на месте, и государыня непременно потребует объяснений.

– Ответите, что загорелось платье.

– Вы не знаете двора. Там спросят, почему загорелось именно моё платье и кто это видел.

– Перечислите всех гостей. Пока они будут спорить, вы успеете выздороветь.

Она коротко рассмеялась сквозь слёзы и тут же поморщилась. Мне оставалось признать, что сухая шутка подействовала весьма неплохо. Да и давно уже была проведена прямая корреляция между хорошим настроением и ускорением выздоровления.

Я отошёл к столу. Возле окна стоял тот самый запечённый карп. Кожа на боку рыбы блестела под соусом, чешую повар снял широкими полосами.

Мысль возникла сразу. Я вспомнил пациентов прежней жизни, чьи ожоги закрывали обработанной рыбьей кожей. Её прочная основа прилегала к ране, удерживала влагу и служила временным покровом.

Рыба с блюда не годилась. Нужны были свежие карпы, чистая вода и крепкий спирт. Следовало снять чешую, жир и мясо, промыть и обеззаразить кожу, сохранив её основу.

Ломоносов проследил за моим взглядом.

– Вы думаете о лечении или проголодались?

– После этой мысли рыбу есть уже не хочется. Рану можно закрыть рыбьей кожей.

Он переспросил, правильно ли расслышал. Очищенная кожа должна была временно защитить рану, удержать влагу и уменьшить боль при перевязках. Снять её предстояло после появления собственного покрова или при первых признаках воспаления.

– Почему карп? – спросил Ломоносов.

– Его легко достать, кожа прочная. Нужно снять чешую, жир и мясо, промыть и выдержать в спиртовом растворе.

Точный порядок предстояло подобрать ночью. Несколько полос можно было проверить отдельно, однако состояние раны следовало оценить уже завтра.

Ломоносов нахмурился.

– Способ вы знаете, точного порядка ещё нет. После разговора об ответственности вы выбрали удачный вечер для признания.

– Поэтому и признаюсь сразу.

Шувалов подошёл к нам. Спокойствие хозяина дома впервые дало трещину.

– Я слышал достаточно, чтобы испугаться, и слишком мало, чтобы понять. Вы можете помочь Варваре Ивановне?

– Могу предложить способ, который раньше здесь не применяли. Он способен защитить ожог и уменьшить рубцевание, но гарантий нет.

Плохо очищенная кожа могла занести гниение в рану. При постоянном наблюдении покрытие можно было вовремя снять. Я видел такое лечение, но здесь сам его ещё не проводил.

– Михаил Васильевич, что вы скажете?

– Для врача полная правда – достоинство. Для опыта её мало. Я помогу составить порядок очистки и проверить материал.

Без нового способа оставались чистые повязки, наблюдение и надежда на благоприятное заживление. Рыбья кожа давала дополнительный шанс, обещанием не являлась.

С дивана донёсся голос Варвары.

– Обсуждать меня лучше рядом со мной. Я ещё не умерла.

Мы вернулись. Шувалов сел возле дивана, чтобы говорить без придворного расстояния.

Шувалов сообщил, что новое лечение потребует нескольких недель покоя. Варвара отозвалась, что слышала про рыбью кожу и предпочла бы, чтобы её состояние обсуждали с ней. Я описал порядок: завтра оценить глубину, наложить подготовленные полосы лишь на подходящие участки и следить за жаром, болью, запахом и краями раны.

– Будет больно?

– Первая обработка будет. Потом покрытие может уменьшить боль при перевязках.

– Я останусь такой же?

– После глубокого ожога кожа меняется. Насколько сильно – ещё неизвестно.

– Вы опять говорите правду, когда все ждут другого ответа.

– Вы сами этого потребовали.

Она закрыла глаза на несколько секунд.

Варвара снова попросилась домой, где оставались её вещи и слуги. Я напомнил о родственниках, посетителях и лекарях с чудесными мазями. Если повязку снимут без меня, отвечать за результат я не стану.

– Мои люди исполнят приказ.

– Ваш приказ или приказ старшего родственника?

Варвара открыла глаза. Судя по молчанию, вопрос попал точно.

Шувалов предложил освободить комнаты во внутренней половине дома, приставить знакомых женщин и немедленно отправить известие семье и во дворец. Ни один посетитель не войдёт без разрешения.

Варвара спросила, где буду находиться я. Шувалов обещал присылать за мной столько раз, сколько потребуется, однако это её не устроило: ночью я мог оказаться в другом конце города.

– Вы сказали, что врач отвечает за больного всегда. Останетесь здесь?

Ломоносов кашлянул в кулак. В его глазах появилось слишком явное удовольствие.

– Вы подслушивали разговор.

– В зале его слышали все. Так вы останетесь?

– Мужчина должен отвечать за свои слова. Прикажите приготовить мне комнату.