Текст книги "Град Петра (СИ)"

Автор книги: Илья Городчиков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

Глава 4

Скучных дней мне всё-таки досталось три. За это время никто не пытался перерезать мне горло, не просил извлечь пулю под наведённым пистолетом, не устраивал налётов на купеческие обозы, да и с политическими интригами вышла накладка. Я ехал на север, спрашивал дорогу у встречных и к вечеру искал место, где Карай мог получить овёс, а я – крышу над головой.

И погода портилась каждый день. Дождь набирал обороты и становился только холоднее. Сначала в нём попадались редкие снежинки, таявшие ещё в воздухе. Потом белые хлопья начали задерживаться на плаще и гриве Карая. По ночам ветер выстуживал избы, а утром возле колодцев появлялись тонкие стеклянные корки. Лужи у дороги схватывались льдом и ломались под копытами с тихим хрустом.

До Петербурга оставалось больше половины пути. У меня имелся один конь, две сумки и весьма приблизительное знание русской географии восемнадцатого века.

Карту Карташев достать не сумел. Дорогой приходилось узнавать направление у крестьян, обозников, постовых и любого человека, бывавшего дальше соседнего прихода. Один советовал ехать через волость, второй уверял, что мост размыло, третий посылал к летнему броду. Я выбирал самый убедительный вариант и надеялся к вечеру не увидеть ту же мельницу с другой стороны.

Навигатор в прошлой жизни раздражал меня, если ошибался на сотню метров. Сейчас я отдал бы за спокойный женский голос, обещающий поворот через пятьсот метров, половину оставшихся денег.

Карай шёл всё медленнее. Грязь тянула копыта, колеи заставляли обходить разбитые участки. Иногда за день мы проходили меньше тридцати вёрст. Мороз сначала скуёт дорогу, затем глубокий снег занесёт развилки, и любая ошибка закончится ночёвкой посреди леса.

Без карты и попутчика я мог уйти в сторону или потерять тракт во время метели. В двадцать первом веке хватило бы звонка спасателям. Здесь спасателям ещё предстояло родиться.

Поэтому останавливаться дольше необходимого я себе запрещал. К полудню давал Караю отдых, проверял копыта и подпругу. До темноты старался добраться до жилья. После Ельца мягкая постель превратилась в роскошь, способную украсть утренние часы.

На четвёртый день дождь окончательно уступил место мокрому снегу. Утром хлопья падали почти отвесно. К полудню ветер усилился и погнал их вдоль дороги. Белая крупа била в лицо, забивалась под воротник. Низкое небо слилось с полями, ближайшие деревья расплылись серыми пятнами.

Я натянул шляпу ниже и позволил Караю искать край колеи. За последним селом мне обещали деревню в пятнадцати вёрстах. Она должна была появиться ещё час назад.

Вместо крыш впереди лежала белёсая пустота. Ветер усилился рывком. Карай остановился и замотал головой. Снег облепил ресницы, из ноздрей валил пар.

– Я тоже недоволен, – сказал я и наклонился к его шее. – Только обратно мы дорогу уже не найдём.

Конь фыркнул, выражая обоснованное сомнение в умственных способностях всадника.

Следы исчезали на глазах. Я спешился, взял повод и пошёл впереди. Под свежим снегом скрывалась жидкая грязь. Сапоги проваливались по щиколотку, плащ тянул назад. Через сотню шагов пришлось остановиться, чтобы отдышаться.

Справа проступила тёмная полоса. Я принял её за лес и свернул туда, рассчитывая укрыться от ветра. Через несколько минут под ногами захрустела сухая трава, затем показалась глубокая канава. Значит, мы вышли к краю дороги. Направление удалось сохранить.

Я снова сел в седло и держался за канаву, пока та не ушла под нанос. Оставались ветер, память о поворотах и Карай, который упрямо возвращался левее.

Спорить с ним я перестал. Конь чувствовал дорогу копытами лучше, чем я видел её глазами. Через четверть часа впереди мелькнул плетень. За ним возникла низкая крыша, потом вторая. Я выдохнул и похлопал Карая по шее.

Деревня стояла в лощине, половину домов скрывал склон. Из труб тянулся дым. Людей на улице почти не было. Разумный человек сидел у печи и благодарил судьбу за отсутствие необходимости ехать в Петербург.

Я уже выбирал двор для ночлега, когда сквозь ветер донёсся протяжный голос. Слова разобрать не удалось. Голос то поднимался, то падал, выдерживая один и тот же торжественный ритм. Следом ответили несколько человек.

Молитва.

Я повёл Карая на звук. Возле церкви стояли две телеги и десятка полтора крестьян. Люди теснились у проруби в широком пруду. На снегу лежали доски, рядом горели два факела, почти бесполезных при дневном свете.

Священник в мокрой рясе читал молитву, подняв крест. Перед ним двое мужиков держали под руки раздетого человека.

У того подкашивались ноги. Голова свисала на грудь, кожа посинела от холода. Его рубаха и кафтан лежали на досках. Рядом плакала молодая женщина, прижимая к лицу платок.

Я остановился у плетня, ещё надеясь, что ошибся. Мужики подняли больного и опустили в прорубь по грудь. Человек захрипел. Тело выгнулось, но сопротивляться он уже не мог. Священник продолжал читать. После короткой молитвы мужики погрузили его с головой и тут же выдернули обратно.

Женщина вскрикнула.

– Довольно! – крикнул я.

Ветер утащил голос в сторону. Никто не обернулся. Мужики снова взялись за плечи больного с намерением в очередной раз окунуть его внутрь хладной воды.

Я бросил повод мальчишке у плетня и протиснулся через толпу.

– Остановитесь! Вы его сейчас убьёте!

Один из державших мужчину повернул голову. Этого хватило, чтобы я перехватил больного под мышки и потянул к доскам. Второй мужик удержал ноги. Вместе мы вытащили человека из воды.

– Кто таков? – потребовал священник. – Обряд идёт!

– Лекарь. И ваш обряд он уже не переживает.

Больной почти не дышал. Я опустился на колени, повернул его голову набок и очистил рот от воды и слизи. Пульс на шее прощупывался частый, слабый. Из груди вырвался судорожный кашель. На губах появилась розоватая мокрота. Он дышал часто, поверхностно, со стоном на каждом вдохе. Даже сквозь шум ветра слышались влажные хрипы.

– Дайте сухую одежду и одеяло! – приказал я.

Молодая женщина первой бросилась к сложенным вещам.

– Иван! Ванечка, слышишь меня?

Мужчина открыл глаза, но взгляд не задержался на её лице. Его снова затрясло. Зубы стучали, пальцы посинели.

Я накрыл его кафтаном и растёр мокрые плечи сухой рубахой. Требовались сухая постель, тёплое питьё и постепенное возвращение тепла.

– Где он живёт? – спросил я женщину.

– Вон там, за амбаром. Третья изба.

– Показывай дорогу.

Священник шагнул между нами.

– Крещение завершить надобно. Раб Божий от раскола отрекается, через купель хворь телесная и душевная отступит.

Я посмотрел на прорубь, затем на почти безжизненного Ивана.

– Ещё одно погружение, и отступит у него только жизнь. Дорогу освободите.

– Ты в таинство не вмешивайся. Кто тебя знает, лекарь ли ты вовсе?

Спорить на ветру времени не было. Я расстегнул плащ, показал сумку с инструментами и бумаги за пазухой.

– Хотите проверить печати – проверите в тепле. Сейчас человек задыхается.

Женщина вцепилась священнику в рукав.

– Отец Алексей, пустите его. Иван уже меня не слышит.

Тот перевёл взгляд на толпу. Крестьяне молчали, но двое мужчин уже поднимали больного с досок. Решение приняли без благословения.

Я присел перед Иваном, перекинул его руку через плечо и поднялся. Ноги у него волочились. Один из крестьян хотел помочь, однако священник окликнул его. Мужчина замер.

Пришлось взвалить Ивана выше и идти самому. До избы было меньше сотни шагов, но к середине пути спину свело, а сапоги дважды скользнули в грязи.

Женщина бежала впереди, распахивала калитку и дверь. В сенях пахло дровами, кислой капустой и дымом. В избе горела лучина, печь ещё хранила тепло.

– На лавку возле печи? – спросила она.

– В постель. Подальше от самого жара. Принеси всё сухое, что есть, и нагрей воды.

Я уложил Ивана на широкую кровать. Женщина назвалась Дарьей. Она стянула с мужа мокрые порты, укрыла двумя одеялами. Я положил к ногам завёрнутый в ткань горшок с тёплой водой и потребовал второй.

Пока Дарья возилась у печи, я достал деревянную трубку. Справа внизу дыхание проводилось хуже, слышалось густое потрескивание, а простукивание давало тупой звук. Пульс переваливал за сотню, жар ощущался даже ладонью.

– Давно он болеет?

– Шестой день. Сначала кашлял, потом жар пришёл. Позавчера бок заболел, дышать тяжело стало. Сегодня утром отец Алексей сказал, что медлить больше нельзя.

– Мокрота какого цвета?

Дарья растерялась. Я показал на тряпицу возле кровати. На ней остались буро-ржавые пятна.

– Такая со вчерашнего дня, – сказала она. – Ночью совсем худо было. Он всё вставал, воздуха искал.

Я приподнял изголовье свёрнутым одеялом. Полусидя Иван дышал легче. Попросил выпустить дым и прикрыть щель в окне ветошью.

Диагноз почти не оставлял сомнений. Тяжёлая правосторонняя пневмония, возможно уже с жидкостью в плевральной полости. Переохлаждение после проруби добило остатки сил.

В прежней жизни я назначил бы снимок, кислород и антибиотики. Здесь имелись печь, чистая вода, несколько трав и жена, готовая выполнить любое указание.

Шансы выглядели скверно.

Иван закашлялся. Я помог ему повернуться, придержал плечи. Каждый толчок отдавался болью в боку. После приступа он обмяк, но дыхание стало чуть свободнее.

– Мёд есть? – спросил я.

– Полгоршка осталось.

– Сделай тёплую воду с одной ложкой. Кипяток не нужен. Пусть пьёт понемногу, часто. Есть сушёная малина, смородина, брусника?

– Бруснику мочили. Малина у свекрови найдётся.

– Принеси. Отвар должен быть слабым и тёплым. Слишком крепкими травами его не пои. Водки не давай. Кровь не пускай, даже если кто-нибудь потребует.

Дарья быстро кивала, стараясь запомнить.

– Горчицу на грудь можно?

– Коротко и только через ткань, если кожа целая. Согреет и немного отвлечёт от боли. Ожог ему сейчас совершенно ни к чему. После кашля помогай поворачиваться на здоровый бок и приподниматься. Долго лежать плашмя нельзя. Если начнёт захлёбываться мокротой, сразу сажай.

– А лекарство у вас есть?

Этот вопрос я ненавидел сильнее остальных. В сумке лежал опий, способный успокоить кашель и одновременно угнетавший дыхание. Имелись камфора, спирт, несколько простых порошков. Ни одно средство не уничтожало инфекцию. Опий при таком состоянии мог приблизить смерть.

– Есть то, что немного облегчит боль. Давать буду сам и совсем мало. Лекарства от этой болезни нет.

Дарья побледнела, а я закусил губу. Лекарство найдётся в тот момент, когда человечество наконец откроет для себя пенициллин. А до этого два века, и сомневаюсь, что мне удастся сильно ускорить сей долгий процесс.

– Он умрёт?

Я посмотрел на Ивана. Синюшность губ немного уменьшилась, дрожь становилась слабее. Это ещё не означало улучшения. Организм мог просто исчерпать силы.

– Хворь тяжёлая. Сегодняшняя прорубь сделала её опаснее. Я останусь рядом и попробую провести его через ночь. Обещать больше не стану.

Она прижала ладони ко рту, затем села возле мужа и взяла его за руку.

– Ты слышишь, Ваня? Лекарь останется. Ты только дыши.

Я приказал прокипятить воду, приготовить отдельную кружку и сменить сырые подстилки. Дарье следовало считать дыхание и будить меня при любом ухудшении.

– Кто ещё живёт в доме?

– Мы вдвоём. Детей Господь пока не дал.

– Тогда никого внутрь не пускай. Кашель может передать болезнь. После мокроты мой руки горячей водой с золой, тряпки кипяти. Посуду мужу выдели отдельную.

– Отец Алексей придёт молитву дочитать.

– Через порог пусть молится. Внутрь войдёт после разговора со мной.

Дарья испуганно перекрестилась.

– С батюшкой осторожнее. Он барину всё говорит.

– Что именно произошло у пруда? Почему больного человека повели к проруби?

Она отвернулась к печи и долго поправляла заслонку.

– Иван из старой веры. Его отец и дед двумя перстами крестились. В церковь нашу он прежде не ходил, службы дома читал. После свадьбы отец Алексей требовал, чтобы муж от раскола отказался. Иван всё откладывал.

– А когда заболел, священник объявил причиной раскол?

– Сказал, что крещён Иван неправильно, душа его без защиты осталась. Потому хворь и вошла. Если принять истинное крещение, Господь может исцелить. Иван вчера согласился. Он в жару был, почти ничего не понимал.

– Ты пыталась отказаться?

Дарья посмотрела на дверь.

– Куда мне против отца Алексея? Барский приказчик тоже сказал, что давно пора. Мужу хуже становилось. Я подумала... вдруг правда поможет.

Передо мной сидела напуганная женщина, шестые сутки смотревшая, как муж задыхается. Она хваталась за любую обещанную надежду. Срываться на неё было бессмысленно. Виновника следовало искать в другом месте.

Я объяснил Дарье, как проверять, способен ли Иван глотать, и запретил вливать питьё силой. Оставил рядом кружку, чистую тряпицу и деревянную ложку. Затем накинул плащ.

– Вы уходите? – спросила она.

– До церкви и обратно. Если он проснётся, давай по два-три глотка. При кашле сажай. Если перестанет отвечать или дыхание станет редким, пошли за мной мальчишку.

На улице снег поредел, однако ветер продолжал гнать его вдоль плетней. Карай стоял под навесом соседнего двора. Тот самый мальчишка держал повод и кормил коня хлебной коркой.

Я отдал ему копейку и попросил найти овёс. Потом направился к церкви. Люди у пруда разошлись. Прорубь уже затягивало снежной кашей. На досках осталась мокрая рубаха Ивана. Я поднял её и понёс с собой.

Церковь оказалась маленькой, деревянной, с одной главкой. Рядом стоял поповский дом. Из трубы шёл густой дым. Я постучал. Открыл пожилой служка с редкой бородой. Увидев мокрую рубаху в моей руке, он нахмурился, но впустил. Отец Алексей сидел за столом, переодевшись в сухой подрясник. Перед ним дымилась чашка чая.

– Лекарь всё же явился, – сказал он. – Садись, коли говорить пришёл. На дворе спорить грех и глупость.

– С последним согласен.

Я положил рубаху на лавку и сел напротив. Служка принёс вторую чашку. После улицы горячий чай обжёг пальцы даже через толстую керамику.

Священнику было около пятидесяти. Полное лицо, тяжёлые веки, аккуратно расчёсанная борода. На фанатика он не походил. Скорее на человека, привыкшего считать собственное слово последним в небольшой деревне.

– Как Иван? – спросил он.

– Жив. Тяжёлая болезнь лёгких. Ему трудно дышать, жар держится шестой день, в груди собирается мокрота. После погружения в ледяную воду положение стало хуже.

– Крещение человеку повредить не может.

– Вода повредить может. Холод повредить может. Удушье тоже. Таинство не отменяет работу тела.

Отец Алексей отпил чай.

– Говоришь уверенно. Бумаги твои я разглядеть не успел.

Я протянул удостоверение Карташева и рекомендательное письмо. Читать священник умел хорошо. Он задержался на печатях, дважды перечитал имя и вернул листы.

– Из Праги, значит. Католик?

– Крещён христианином, а этого нам пока для разговора хватит. Для обсуждения иного я сейчас пришёл.

– Иван много лет пребывал в расколе. Жена его просила помочь. Сам он согласился отречься от заблуждения.

– Он согласился в горячке. На ногах без помощи не держался. Вы раздели его на снегу и погрузили с головой в прорубь. Недолго ему было для встречи с Петром. На час позже бы я приехал – и всё, пришлось бы вам отпевание проводить.

– Так положено совершать полное крещение.

– Положено убивать больных?

Чашка стукнула о блюдце.

– Следи за языком, лекарь. Я его душу спасал.

– А тело едва не утопили. Если бы я пришёл на несколько минут позже, душа получила бы полную свободу от тела.

Священник покраснел.

– Ты в моём доме сидишь.

– И благодарен за чай. Это не меняет случившегося у проруби.

Он посмотрел на дверь, словно собирался позвать служку и выставить меня. Я ждал. Выгнать путника он мог. Запретить Дарье впускать лекаря тоже. Тогда Иван остался бы с женой, которая боялась ослушаться священника. Приходилось спорить и одновременно оставлять отцу Алексею путь назад.

– Молитва может поддержать больного, – продолжил я спокойнее. – Человеку легче терпеть страх, когда рядом есть вера. Только молитва не вправляет кости, не останавливает кровь и не очищает лёгкие от гноя. Господь дал людям разум. Пользоваться им тоже обязанность.

– Ты решил учить меня вере?

– Я пытаюсь объяснить границу, за которой вера становится оправданием чужой смерти.

Он молчал. В печи треснуло полено. Я вспомнил другую палату, белые стены и сладковатый запах гниющей плоти.

Девочке было девять лет. За неделю до больницы она потерялась возле дачного посёлка и несколько часов просидела в снегу, дожидаясь, пока её найдут. Соседи предлагали вызвать скорую, но отец запретил. Их община считала врачей людьми, мешающими Божьей воле. Руку мазали маслом, обматывали шерстью и читали над ней молитвы. Когда боль ушла, родители приняли это за исцеление.

К нам её привезла тётка. Кисть почернела до запястья, из-под повязки текла бурая жидкость, давление падало. Инфекция уже пошла вверх по руке.

Кисть спасти было невозможно. Перед операцией мать схватила меня за халат и потребовала ждать чуда до утра. Девочка лежала за дверью в септическом шоке, а взрослая женщина боялась дать согласие на ампутацию.

Разрешение получили через отца и заведующего. Я ампутировал по нижней трети предплечья. Очнувшись, девочка спросила, вырастет ли новая рука. Ответить сразу я не смог.

Родители потом обвинили врачей. Осознать собственную вину оказалось для них тяжелее, чем назначить виноватого в белом халате.

– В моей стране была девочка, – проглотив тяжёлую слюну, я выдохнул. – Она обморозила руку. Родители долго не пускали к лекарям. Молились и ждали чуда. Когда антонов огонь пришёл, пришлось отнять кисть вместе с частью предплечья. Девочка осталась жива и на всю жизнь стала калекой. Родители решили, что виноват человек, который провёл операцию.

Отец Алексей нахмурился.

– Ты был тем человеком?

– Я.

– И сейчас обвиняешь родителей?

– Они любили дочь. В этом сомнений нет. Их любовь подчинилась страху и чужим словам. Человек, которому они верили, убедил их ждать. Вот его вина была тяжелее.

Священник провёл большим пальцем по краю чашки.

– С молитвой та девочка могла бы умереть. Без молитвы тоже могла.

– Верно. Лекарь не всемогущ. Я терял людей после правильного лечения и спасал тех, чьи шансы казались ничтожными. Разница в том, что мы обязаны использовать всё доступное, пока человек жив. У проруби вы отняли у Ивана часть оставшихся сил, потому что связали воспаление лёгких с тем, как он складывает пальцы при крестном знамении.

– Раскол опасен для души.

– Тогда разговаривайте с ним, когда жар спадёт и он сможет понимать слова. Сейчас спор двух и трёх перстов его лёгким безразличен.

Отец Алексей поднялся и прошёл к окну. За мутным стеклом метался снег.

– Ты думаешь, я желал ему смерти?

– Думаю, вы были уверены в своей правоте, но в данном случае она его убить была способна. – я отпил чаю, – Не хочу обвинять, не моё это дело, но давайте пока договоримся, что сейчас вы мешать не станете. Если такое желание крещение провести, то меня в православие перевести можете – мне нет разницы, как молиться и во что священник одет.

Он резко повернулся. Я приготовился услышать приказ убираться. Вместо этого священник спросил:

– Спасти его можешь?

– Попытаться могу. Главного лекарства у меня нет, и болезнь зашла далеко. Нужны тепло, покой, питьё, постоянный уход. Возможно, потребуется несколько дней. Сегодня ночью он может умереть даже при всём этом.

– А если выживет?

– Тогда ещё долго будет слаб. В дорогу и на тяжёлую работу его отпускать нельзя. Крещение в проруби тоже придётся отложить.

Священник вернулся к столу. Раздражение с лица не исчезло, но прежней уверенности уже не было.

– В деревне чужих без ведома барина надолго не оставляют. Земля его, избы его. Приказчик спросит, кто тебя кормить станет и где коня держать.

– За еду и овёс заплачу. Мне нужно разрешение остаться у Ивана хотя бы до утра. Если он переживёт ночь, решу, сколько ещё смогу сделать. В Петербург я спешу, однако бросить его сейчас не получится.

– После наших слов помощи моей просишь?

– Прошу не для себя. И не прошу согласиться со мной во всём. Просто не мешайте Дарье сохранить мужа.

Отец Алексей налил себе остывшего чая, но пить не стал.

– С барином поговорю. Он сейчас в усадьбе, за лесом. Думаю, дозволит тебе остаться. До ответа живи у Ивана и делай, что считаешь нужным.

Я поднялся.

– Тогда мне пора к больному.

Священник посмотрел на мокрую рубаху, лежавшую на лавке.

– Я зайду позже. Без проруби.

За дверью снова выл ветер. До Петербурга оставались сотни вёрст, снег уже заметал дорогу, и каждый потерянный день приближал настоящую зиму. Но в третьей избе за амбаром человек пытался сделать следующий вдох, так что сегодняшней наградой будет не пара-тройка лишних километров, а спасённая человеческая жизнь.