Текст книги "Град Петра (СИ)"

Автор книги: Илья Городчиков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 15 страниц)

– От этой платы.

– Назовите свою цену, – сказал Гендриков. – Чин, место при дворе, покровительство? Если просьба в моих силах, я исполню.

Настороженность в его голосе объяснялась просто: человек, отказавшийся от денег, собирался потребовать то, чего нельзя внести в расходную книгу. За дверью лежала молодая фрейлина. Семья успела представить достаточно странных и неприличных способов благодарности.

Я достал из кармана чистый лист, написал адрес дома призрения и протянул его Гендрикову.

– Отправьте пятьсот рублей сюда.

Он прочёл, перевернул бумагу и посмотрел на меня.

– Что это за место?

– Дом для сирых и оставленных детей. Пятьдесят восемь человек, два мешка муки и слишком мало дров. Сегодня я осмотрел сорок три ребёнка.

– Поэтому вы опоздали? – спросил Шувалов.

– Один мальчик лежит с горячкой и хрипами, у девочки был нарыв, ещё у нескольких свежие повреждения. Карета проезжала мимо, я решил воспользоваться этой возможностью и проверил их по чистоте душевной.

Гендриков постучал запиской по ладони.

– Вы понимаете, что пятьсот рублей для такого дома – огромное пожертвование?

– Для меня тоже. Разница в том, что мне удастся заработать себе на хлеб с маслом и без этого, а вот у этого приюта почти нет финансирования.

– Хотите, чтобы деньги передали от вашего имени?

– Лучше от имени Варвары Ивановны. Пусть при дворе помнят её помощь детям вместо пожара. Это хорошо сработает на её имя.

Шувалов тихо рассмеялся.

– Вы спасли мою честь во второй раз и снова распорядились ею без спроса.

Гендриков спросил, кто помешает растащить пожертвование. Я предложил его приказчику проверить расходную книгу и оплатить припасы напрямую. Шувалов приписал к адресу распоряжение своему управляющему: муку, крупу, мясо, дрова, мыло и полотно доставят сразу, часть денег оставят на врача и лекарства.

– Этого достаточно? – спросил он.

– На первое время. Потом снова стану приставать к людям с широкой душой.

Гендриков убрал записку во внутренний карман. Недоверие осталось, но теперь относилось скорее к моему здравому смыслу.

– Я привык платить долги, Борис Петрович. Считайте, что этот остался за мной.

– Лучше считайте его уплаченным. Иначе однажды я могу воспользоваться вашей привычкой.

– После сегодняшнего отказа даже интересно, чего вы попросите.

Мне тоже было интересно. Близость к семье фрейлины и Шувалову стоила дороже пятисот рублей, особенно в год, когда двор готовился сменить хозяина. Однако превращать лечение Варвары в торговлю я не хотел. Просьбы пригодятся позже, когда будут касаться страны, а не моего кошелька.

Я простился с Гендриковыми, оставил домашнему врачу порядок наблюдения и забрал у Шувалова чистый камзол. Комнату в его доме сохранили за мной, но ночевать там сегодня я не собирался. Варвара могла обойтись без моего взгляда несколько часов, Лебедев – вряд ли.

К его дому мы добрались в сумерках. Извозчик остановил карету и заметил, что впервые за четыре дня привёз меня туда, куда было приказано с утра. Я дал ему лишний гривенник за детей и пирог.

Дверь открыл сам Лебедев. Он оглядел карету, мой новый камзол и пустые руки.

– Живой. А Марья уже решила, что вас оставили при дворе навечно.

– За что меня так ненавидит Марья?

– Она приготовила ужин, и он третий раз остывает. Входите. Мне нужно рассказать вам, какую славу вы устроили на мою голову.

Марья поставила передо мной щи, хлеб и потребовала съесть всё до последней ложки. Лебедев сел напротив и довольно потёр ладони.

– О фрейлине уже знает половина Петербурга.

– Половина была в доме Шувалова. Это не новость.

– Вторая половина знает от первой. У сегодняшнего пациента племянник служит поварёнком в богатом доме. Говорят, вы вырастили фрейлине новую кожу из рыбы.

– Через неделю скажут, что хвост тоже вырос.

– Важно другое: поварёнка сегодня расспрашивали люди из покоев государыни.

Ложка остановилась у моего рта.

– Кто именно расспрашивал?

– Имени он не знает. Велели повторить, как загорелось платье, кто сбил огонь и почему девушка не кричала во время ножа.

– До Елизаветы Петровны?

– До её покоев – совершенно точно. А там слухи движутся быстрее слуг. Вы спасли фрейлину, не испортили ей лицо и применили средство, которое уже обсуждает канцелярия. Государыне о вас либо доложили, либо доложат завтра.

Лебедев ожидал радости. Я видел лишь ещё одну дверь, которая открывалась слишком близко к престолу и Тайной канцелярии одновременно.

– Вы хмуритесь, – заметил он. – Другой лекарь отдал бы год дохода за такую известность.

– Сегодня я как раз отказался от годового дохода.

– От чего отказались?

Я рассказал о пятистах рублях и доме призрения. Лебедев дослушал, поставил кружку и попросил повторить сумму. После повтора он долго смотрел на меня.

– Вы отдали пятьсот рублей чужим детям.

– Я их не успел получить. Отказаться от чужих денег проще.

– На пятьсот рублей можно купить дом.

– В доме уже живут пятьдесят восемь детей. Осталось купить им еду.

– Борис Петрович, когда я подобрал вас на дороге, вы казались опасным человеком. Теперь понимаю: вы просто разорительны.

– Деньги были Гендрикова и Шувалова. Разорятся они нескоро.

Лебедев покачал головой, но спорить перестал. Вместо этого спросил о детях, записал имя Федьки и пообещал утром послать Марью с лекарствами. За жалобами на моё безумие скрывалось привычное решение помочь.

Я доел щи и только тогда заметил календарь возле окна. Марья каждый день зачёркивала прошедшее число. До конца февраля оставалось совсем немного.

Я провёл в Петербурге несколько недель. За это время усыпил человека эфиром, привлёк внимание канцелярии, Шувалова и, возможно, самой императрицы. Всё это казалось движением, пока я не посчитал оставшиеся месяцы.

Елизавета Петровна умрёт в конце декабря по здешнему календарю. Пётр Фёдорович получит корону и почти сразу остановит войну, вернёт Фридриху завоёванное русской кровью и приготовится воевать ради Голштинии. У меня оставалось меньше десяти месяцев, чтобы приблизить Екатерину, убедить Орлова и не попасть под следствие раньше времени.

– Что вы считаете? – спросил Лебедев.

– Сколько больных успею спасти.

– С вашим усердием – бесчисленное множество.

Я посмотрел на зачёркнутые числа. Мне предстояло найти придворных и офицеров, которые окажутся рядом с престолом в решающий день. Лечить их было легче, чем объяснить, от какого позора я собираюсь спасти Россию. Впервые оставшиеся десять месяцев показались коротким сроком.

Глава 21

Первая подвода застряла в воротах. Возница тянул лошадь под уздцы, двое приказчиков толкали колесо, а дети по другую сторону ограды давали советы такой громкости, будто от них зависела вся доставка. На телеге лежали мешки с мукой и крупой, бочонки с солониной, связки сушёной рыбы и ящики, из которых пахло яблоками. За первой подводой ждала вторая, нагруженная дровами, за ней – третья с полотном, шерстяной тканью, мылом и свечами.

Мы с Лебедевым стояли у церковной ограды и мешали не меньше детей.

– Пятьсот рублей, – в очередной раз произнёс он. – Вчера я ещё надеялся, что вы устали и прибавили лишний ноль.

– Надежда вредна, когда речь идёт о моих поступках.

– Это я уже понял. Но зачем столько игрушек?

Он указал на небольшую телегу, которую подвели к воротам следом. Поверх корзин лежали деревянные лошадки, куклы из ткани, несколько расписных мячей и целая связка свистулек. Приказчик Шувалова, исполнявший составленный нами список с чрезмерной добросовестностью, добавил к припасам то, чего в списке не было.

Дети встретили игрушки таким криком, что лошадь попятилась. Мальчик с перевязанными мною пальцами первым протиснулся между створками, схватил деревянную саблю и немедленно получил от Агафьи Матвеевны полотенцем по затылку. Саблю она отобрала, однако через мгновение вернула – вместе с приказом не рубить ею людей, лошадей, стены и хлеб.

– Согласен, – сказал Лебедев. – Игрушки были необходимы. По крайней мере, теперь они станут калечиться новым способом, а мы не останемся без работы.

К воротам вынесли длинную лавку. На неё ставили ящики с лекарствами: серную мазь, камфару, сушёные травы, банки с мёдом, масло для ламп, чистое полотно и несколько простых инструментов. Лебедев проверял каждую надпись, а я сверял количество с запиской. Деньги не передавали в руки попечителя. Приказчики Гендрикова и Шувалова сами купили всё необходимое, привезли счета и собирались оставить небольшую сумму на свежие продукты.

Это было разумнее мешка монет и почти не оставляло места для воровства. Почти – потому что человек при желании способен украсть даже снег зимой.

Из дома выбежала Дуня. Она увидела меня, прижала ладонь к перевязанному боку и остановилась, словно вспомнила, что больной полагается ходить медленно. За ней показался Федька в слишком большом овчинном тулупе. Жара у него уже не было; кашель оставался глубоким, но мальчик стоял сам и дышал без прежнего свиста.

– Куда собрались? – спросил я.

– Смотреть, – ответила Дуня. – Нам платье привезли.

– Ткань, – поправил Федька. – Платье ещё сшить надо.

– Значит, тебе смотреть нельзя. Ты ещё не портной.

Федька насупился и заявил, что умеет пришивать пуговицы. Я велел доказать это на чужом камзоле, а не на моём, после чего осмотрел его прямо у ворот. Дыхание справа оставалось слабее, но хрипов стало меньше. Тепло, вода и покой сделали за сутки больше, чем сделали бы многие порошки.

Агафья Матвеевна появилась на крыльце с расходной книгой под мышкой. Вчера она не верила одному бесплатному доктору, сегодня получила три подводы добра и теперь подозревала весь мир в сговоре.

– Борис Петрович, скажите этим господам, чтобы больше ничего не выгружали. У меня кладовая не растёт от щедрости.

– Дрова сложат во дворе. Муку – в сухой комнате. Ткань займёт место старых тюфяков, когда их набьют заново.

– А яблоки? А солонину? А мыло? Они шесть ящиков мыла привезли. Детей мыть станем или улицу?

– Сначала детей. Если останется, можно и улицу.

Она посмотрела на меня так, будто решала, не освободить ли место в кладовой за счёт доктора. Лебедев поспешил сообщить, что часть лекарств заберёт к себе и будет выдавать по надобности. Это успокоило Агафью Матвеевну ненадолго.

– Игрушки куда девать? – спросила она. – Через час половину сломают, через два передерутся из-за целых.

– Раздайте вечером.

– Почему вечером?

– Тогда хотя бы весь день будут вести себя хорошо в надежде получить лучшую.

– Вы детей совсем не знаете, – заключила она. – Через четверть часа найдут, где спрятано, и к обеду разберут сами.

Спорить я не стал. В вопросах детской души она обладала опытом, которого не было ни у меня, ни у Медицинской канцелярии.

Приказчик Гендрикова раскрыл бумагу и попросил принять поставку. Вверху значилось имя Варвары Ивановны. Агафья Матвеевна медленно прочла его, провела пальцем по печати и перекрестилась.

– Фрейлина? Та самая, что в пожаре пострадала?

– Та самая.

– Откуда она о нас узнала?

– От меня. Но помощь записана за ней.

– Значит, благодарить следует её.

– Именно это я и пытаюсь объяснить Петербургу.

Она поставила в книге подпись, больше похожую на боевой шрам, и пошла командовать разгрузкой. Дети образовали живую цепь. Мешки им не доверили, зато куски полотна, коробки со свечами и пустые корзины переходили из рук в руки. Даже самые маленькие несли по полену, хотя дрова складывали в двух шагах от телеги.

Лебедев долго молчал. Дуня получила тряпичную куклу, прижала её к груди и тут же отдала девочке помладше. Мальчишка с повреждённой кистью выбрал свистульку, не сумел удержать её перевязанными пальцами и позволил Федьке спрятать в карман. Во дворе впервые не слышалось ни кашля, ни плача – только визг, смех и сердитый голос Агафьи Матвеевны.

– Признаюсь, вчера я считал это глупостью, – сказал Лебедев. – Не саму помощь. Сумму. Пятьсот рублей на один дом, когда таких детей по городу тысячи. Думал, вы просто захотели красиво отказаться от награды.

– А теперь?

– Теперь у меня почему-то тепло на душе. Хотя бедной женщине до весны придётся думать, куда девать ваше добро.

– До весны большая часть будет съедена, сожжена или изношена. Потом кладовая снова опустеет.

Лебедев покосился на меня.

– Вы умеете испортить человеку даже хорошее чувство.

– Чувство не испортится от правды. Сегодня этим детям повезло. Загорелось платье нужной девушки, рядом оказался я, её отец решил заплатить, а Шувалов прибавил своё. Слишком длинная цепь случайностей, чтобы на ней держать пятьдесят восемь жизней.

– Но сейчас они сыты.

– Сейчас – да. И это уже немало.

Во двор внесли свёртки ткани. Среди серого полотна попались два куска синего и зелёного сукна. Девочки окружили их, споря, кому какой цвет идёт больше. Через месяц ткань превратится в рубахи, простыни и тёплые юбки. Через год они станут заплатами. Однако сегодня дети смотрели на неё как на придворный гардероб.

Я подумал, что половина стоявших перед нами больна не от несчастного случая и даже не от бедности. Они были больны от отсутствия будущего. Их кормили, пока находилась мука, учили молитвам и отдавали в услужение при первом удобном случае. Самые сильные становились грузчиками и подмастерьями, самые ловкие могли прибиться к ремеслу, а остальные исчезали в тех улицах, куда приличный человек не заходил после темноты.

– Их следовало бы учить, – сказал я. – Не только читать Псалтирь. Считать, писать, работать инструментом. Одних – столярному делу, других – ткачеству, кузнечному ремеслу, аптекарскому делу. Среди пятидесяти восьми наверняка найдётся человек, способный понимать книги лучше нас обоих.

– Лучше вас – возможно, – отозвался Лебедев. – Лучше меня – не позволю.

– Тогда придётся учить хорошо.

– Кто станет учить? Нужны мастера, помещение, книги. Ремесленник не бросит мастерскую ради сирот. А если детей отдать к нему, половину он превратит в бесплатных слуг.

– Значит, платить мастеру и проверять, чему он учит.

– Из каких денег? Ещё пятьсот рублей отдадите?

– Найду человека, у которого они есть.

– И каждый год будете устраивать пожар на знатной девице?

Я усмехнулся. Лебедев задавал правильные вопросы, на которые у меня не было правильных ответов. Понадобились бы постоянное содержание, надзор, обучение, правила, наказания без побоев, работа без превращения детей в рабов. Я знал, что подобные учреждения могут существовать. Но помнить об успехах Макаренко было не то же самое, что уметь стать Макаренко.

– Здесь нужен Макаренко, – произнёс я.

– Кто этот человек?

Слово вырвалось слишком легко. Я посмотрел на Лебедева. Он терпеливо ждал фамилию благотворителя, которому можно написать сегодня же.

– Великий человек, – ответил я. – Жаль, его сейчас нет в Петербурге.

– В Москве?

– Гораздо дальше.

– Выпишите его. Шувалов даст карету.

– Боюсь, даже его карета не доедет.

Лебедев спросил, чем прославился этот недоступный человек. Я сказал, что тот умел превращать беспризорников в людей, которые отвечают не только за себя, но и друг за друга, становятся мастерами, учителями и учёными. Объяснение прозвучало торжественнее, чем следовало. Доктор оглядел двор и заметил, что Агафья Матвеевна уже делает примерно то же самое, хотя книг об этом наверняка не писала.

– Начать можно с малого, – продолжил он. – Вы составили список больных. Составьте список тех, кто умеет читать, шить, считать. Найдите среди взрослых двух терпеливых. Не академия, зато через год дети будут знать больше, чем сегодня.

– А вы только что объясняли, почему ничего не получится.

– Я объяснял, почему не получится сразу. Это разные болезни.

Мы договорились, что он будет приезжать сюда дважды в неделю, пока я не разберусь с собственными делами. Агафья Матвеевна получила новую тетрадь для температуры, ран и лекарств. Услышав о второй тетради для занятий, она схватилась за голову, но всё же назвала троих старших детей, умевших читать, и вдову дьячка, которая иногда помогала с письмом.

Этого было слишком мало для системы и достаточно для первого шага. Я записал имя вдовы рядом с расходами на лекарства. Потом вспомнил о времени.

Карета Гендрикова ждала у ворот. Собственный извозчик Шувалова получил утро без меня и, вероятно, впервые за неделю пообедал вовремя. Варвара вернулась в родительский дом накануне вечером; сегодня я обещал осмотреть её вместе с Лебедевым.

– Успеем, – сказал он, заметив мой взгляд на часах приказчика. – До дома графа недалеко.

– Прошлый извозчик тоже так думал.

Выехать сразу не удалось. Дуня потребовала показать кукле, как правильно носить повязку, Федька спросил, когда ему разрешат выйти во двор, а мальчик с пальцами спрятался, чтобы я не снял лубок. Агафья Матвеевна нашла его за мешками с мукой и передала мне за воротник.

Когда карета тронулась, дети бежали рядом до угла. В руке у Дуни болталась кукла с перевязанным животом. Лебедев смотрел в заднее окно, пока серые рубахи не исчезли за снегом.

– Всё-таки тепло, – произнёс он. – Что бы вы там ни говорили.

– Я ничего не говорил.

– Именно поэтому.

Дом Гендриковых встретил нас непривычной тишиной. После четырёх дней у Шувалова, где по коридорам постоянно носили воду, рыбу и окровавленное полотно, здесь всё выглядело так, будто болезнь обязана соблюдать придворные приличия. Лакеи ступали бесшумно, двери закрывались без стука, в воздухе пахло воском и сухими цветами.

Нас провели в светлую гостиную на втором этаже. Варвара сидела возле окна в широком платье, правую руку держала на подушке. Бледность почти прошла. Волосы были собраны высоко, чтобы не касаться основания шеи. Рядом сидела её мать, а у стены стояли две служительницы.

– Вы опоздали всего на четверть часа, – сказала Варвара. – Значит, дети здоровы?

– Значит, сегодня я научился уходить вовремя.

– Ложь, – сообщил Лебедев. – Нас выгнали, потому что мешки уже не помещались во дворе.

Варвара улыбнулась и спросила о доставке. Я перечислил муку, дрова, полотно и лекарства. Об игрушках умолчал, но Лебедев немедленно сообщил и о них. Мать Варвары удивлённо посмотрела на дочь.

– Я не распоряжалась игрушками, маменька. Но если помощь дана от моего имени, разве я могу быть против?

– Через неделю вам придётся благодарить при дворе людей, которые станут благодарить вас.

– Тогда Борис Петрович должен написать мне, за что именно я благодарна.

– За возможность потратить ваши деньги, – сказал я. – Это редкая честь.

Иван Симонович вошёл, когда я мыл руки. Он поинтересовался, приняты ли припасы, и удовлетворённо кивнул, узнав о книге расходов. Долг он считал уплаченным аккуратно и, вероятно, не собирался позволить мне отказаться ещё раз.

Осмотр начали с донорского места. Женщины поставили ширму, помогли Варваре лечь и открыли только наружную сторону бедра. Рыбье покрытие уже почти отделилось само. Под ним розовела влажная поверхность, местами затянутая тонкой молодой плёнкой, без гноя и неприятного запаха. Края оставались чувствительными, но воспаления не было.

Лебедев приблизил свечу и долго рассматривал рану.

– Здесь вы тоже снимали кожу? – спросил он.

– Тонкий верхний слой.

– И это место уже закрывается само?

– Не само. Варвара Ивановна, её кровь и хороший уход сделали большую часть работы. Я лишь выбрал, откуда взять ткань.

– Вы умеете быть скромным только тогда, когда рядом граф, – заметила Варвара из-за ширмы.

– Граф здесь ни при чём. Рядом ваш отец.

Иван Симонович кашлянул. Служительницы опустили глаза, скрывая улыбки. Я наложил на бедро лёгкую чистую повязку и перешёл к плечу и боку. Здесь изменения были важнее. Пересаженные полосы стали розовыми, перестали отличаться от окружающей раны мертвенной белизной и держались по всей поверхности. На двух краях оставались тёмные точки, но они были малы. При осторожном нажатии кожа бледнела, затем цвет возвращался.

Лебедев повторил движение моим пальцем и отдёрнул руку, будто ожидал, что кожа отпадёт.

– Она живая, – произнёс он.

– Именно на это мы рассчитывали.

– Но она лежала отдельно. Вы сняли её с бедра, перенесли сюда, а кровь снова пошла через неё.

– Сначала её питала жидкость из раны. Потом соединились мелкие сосуды.

– За пять дней?

– Первые соединения появляются раньше. Сейчас они уже достаточно крепки, чтобы кожа не погибла от одного взгляда.

– От моего взгляда или вашего?

– Ваш гораздо тяжелее.

Он не обиделся. На лице у него было то выражение, с которым ребёнок смотрит на фокусника и одновременно пытается поймать спрятанную нитку. Лебедев попросил ещё раз показать границу трансплантата и признался, что ожидал увидеть почерневшую корку.

Гордость поднялась во мне раньше осторожности. Неделю я ждал запаха, жара, серого цвета и отслоения. Теперь кожа была тёплой и живой. Даже тёмные края не могли испортить этого зрелища.

– Прижилась с первого раза, – сказал я. – Так пойдёт дальше, скоро станем пересаживать не только кожу. Жир тоже можно переносить. Если какой-нибудь красавице покажется, что природа дала ей недостаточно в одном месте, возьмём из другого и прибавим.

В комнате стало тихо. Одна служительница посмотрела на грудь Варвары, другая – на её бедро. Мать медленно подняла брови. Иван Симонович перевёл взгляд с меня на дочь и обратно.

– Речь о восстановлении впадин после ран, – добавил я. – Прежде всего.

Уточнение помогло мало. Лебедев отвёл меня к умывальному столику и наклонился почти к самому уху.

– Вы действительно можете увеличить... то, что имели в виду женщины?

– Теоретически. Жир можно пересадить, часть его приживётся. Но результат непостоянен, возможны уплотнения и воспаление.

– И вы об этом говорите при четырнадцатилетней фрейлине?

– Уже не говорю.

– Чудеса, – прошептал он. – Не пересадка. То, что вас до сих пор пускают в приличные дома.

Вернувшись к постели, я обнаружил, что Варвара улыбается слишком невинно. Она попросила объяснить, в какое именно место можно прибавить жир. Мать велела ей не слушать лекарские разговоры, а Иван Симонович сообщил, что осмотр пора продолжить без новых открытий.

Я проверил чувствительность кожи и движения пальцев, затем поддержал Варвару под локоть.

– Сегодня поднимем руку чуть выше. Остановитесь, когда боль станет резкой.

– В прошлый раз вы сказали остановиться раньше боли.

– В прошлый раз ткани были слабее. Теперь им нужна работа, иначе рубец стянет плечо.

– А если кожа снова оторвётся?

– Не оторвётся. Но торопиться всё равно нельзя.

Она медленно отвела локоть. До уровня плеча оставалось далеко, однако движение стало свободнее. На середине Варвара задержала дыхание.

– Тянет у шеи.

– Тянущая боль допустима. Жгучая или острая – нет. Ещё на палец и обратно.

Она подняла руку выше и опустила, поморщившись только в конце. Лебедев держал ладонь над пересаженной кожей, готовый поймать её, если мои обещания окажутся ложью.

– Завтра повторите три раза, – сказал я. – Не больше. Потом прибавим по одному движению в день.

– Когда я смогу сама поднять руку к волосам?

– Если продолжите так – через несколько недель. Когда вернётесь ко двору, придётся заниматься каждый день.

– При дворе нельзя махать руками.

– Тогда делайте это до выхода из комнаты. Полезная привычка для придворного человека.

Она снова отвела локоть, уже без моей помощи. Движение было маленьким, но своим. Иван Симонович смотрел на дочь, не пытаясь скрыть облегчение. Его супруга перекрестилась и впервые за весь осмотр позволила себе улыбнуться.

В коридоре раздались быстрые шаги. Дверь открыл старший лакей.

– Ваше сиятельство, прибыл посланный из дворца. Требует видеть Бориса Петровича Сверидова.

Улыбка исчезла с лица графини. Иван Симонович выпрямился.

– Кто послал?

Лакей не успел ответить. В комнату вошёл человек в тёмно-зелёном мундире. Он снял шляпу, поклонился хозяевам дома, затем Варваре и только после этого повернулся ко мне. В руках он держал плотный конверт с крупной красной печатью.

Государственный герб я узнал сразу.

– Доктор Борис Петрович Сверидов?

– Он самый.

– Её императорское величество государыня Елизавета Петровна изволили обратить внимание на ваше искусство и повелели вам прибыть в указанное место и в назначенный час. Все подробности содержатся в письме.

Он протянул конверт. Я не взял его сразу. Ещё вчера Лебедев рассказывал о расспросах возле покоев императрицы; сегодня ответ лежал передо мной, скреплённый печатью, которую разумнее было не заставлять ждать.

– Её величество желают видеть меня как врача? – спросил я.

– Мне велено передать письмо и удостовериться, что оно вручено лично. О причинах приглашения мне не сообщено.

– Когда требуется ответ?

– Ответом будет ваше прибытие.

Я принял конверт. Воск ещё хранил слабое тепло, словно послание запечатали совсем недавно. Лебедев вытянул шею, Варвара забыла о руке, а граф Гендриков смотрел на письмо с тревогой человека, который слишком хорошо знал: государыня редко замечает подданного без последствий.

Посланник поклонился ещё раз и вышел. Лакей закрыл за ним дверь.

– Открывайте, – сказала Варвара.

– Это приказ или просьба пациента?

– Приказ фрейлины, из-за которой вас заметили.

Иван Симонович велел дочери не торопить меня. Лебедев, напротив, заявил, что письмо с императорской печатью не становится безопаснее от ожидания. Я провёл пальцем по гербу.

Оставалось понять, приглашали ли меня войти или требовали явиться на допрос.