Текст книги "Град Петра (СИ)"

Автор книги: Илья Городчиков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

Глава 15

До дома Лебедева я добрался затемно. Снег набился за ворот, пальцы всё ещё пахли кислой дрянью из склянки Павла Семёнова, а в голове по кругу шёл список его будущих пациентов. Хотелось вымыться, переодеться и хотя бы час провести без чужой смерти перед глазами, но желания слишком часто не пересекаются с реальностью. А реальность вновь требовала моей помощи.

Стоило мне только войти внутрь, как меня едва чуть не сбила Марья.

– Ребёнок задыхается. Андрей Павлович велел послать за вами, но мальчишка ещё не вернулся. Мы уже думали, что придётся искать по всему городу.

На скамье возле стены сидела женщина в распахнутой шубе. Она прижимала к груди шерстяную шапку и шептала одну молитву за другой, всякий раз сбиваясь на середине. Рядом стоял мужчина с руками переплётчика, пытаясь успокоить супругу.

Я вошёл туда, не снимая кафтана. Мальчику было лет шесть. Он сидел на кушетке, опираясь ладонями о матрас, и тянул голову вперёд, будто пытался достать ртом воздух. Каждый вдох проходил с протяжным свистом. Ямка над грудиной проваливалась, рёбра проступали под рубахой, губы отливали серым.

Лебедев держал возле его рта серебряное зеркало. Стекло покрывалось слабым пятном и снова очищалось.

– Савва Костин, – сказал доктор. – Болен четвёртый день. Сначала жар и горло, сегодня к вечеру стало теснить дыхание. Я пробовал снять налёт губкой. Под ним кровь, плёнка сидит крепко.

Я попросил свечу, открыл ребёнку рот и прижал язык рукоятью ложки. Миндалины, мягкое нёбо и задняя стенка глотки были затянуты грязно-серой плёнкой. Края уходили ниже, к гортани, а дыхание имело сладковато-гнилостный запах.

Дифтерия. Здесь её называли злокачественной жабой, горлянкой и ещё десятком имён. Название ничего не меняло. Сыворотку создадут больше чем через столетие, до антибиотиков оставалось ещё дольше. Но кое-что я сделать всё же смогу.

– Сколько времени? – спросил Лебедев. Он смотрел на втяжение между рёбрами и понимал ответ почти так же хорошо, как я.

– Счёт идёт на минуты. Нужна трахеотомия.

У Лебедева имелся старый набор для такой операции. Он купил его у немецкого хирурга десять лет назад и ни разу не решился использовать. В деревянном футляре лежали короткий нож, два тупых крючка, расширитель и изогнутая серебряная канюля. Внутренняя трубка вынималась для очистки. Шотландский хирург додумался до простой вещи раньше многих последователей; слизь в дыхательных путях не уважала авторитетов и быстро забивала любой металл.

Я отправил Марью кипятить инструменты и воду. Лебедеву велел перенести стол к окну и собрать чистое полотно. Потом вышел к родителям. Я объяснил коротко. Горло Саввы перекрывает плотная плёнка. Через несколько минут воздух может перестать проходить совсем. Разрез на шее позволит вставить трубку ниже препятствия. Да, операция может выйти смертельной, но без неё шансов почти не оставалось.

Родители несколько мгновений смотрели на меня, потом друг на друга. Наконец, отец собрался с силами и кивнул. Я едва слышимо выдохнул и запер пред их лицом дверь, даже не став слушать просьбы остаться с сыном. Слишком много паникующие родители могли принести проблем, а пациент без того тяжелый.

Савву уложили на спину. Под плечи подложили свёрнутое одеяло, голову удерживал Лебедев. Двое слуг прижали руки и ноги. Мальчик сразу начал метаться; лёжа дышать стало тяжелее. Свист превратился в хрип, кожа вокруг губ потемнела.

Я провёл пальцем от щитовидного хряща вниз, нащупал кольца трахеи. У ребёнка всё оказалось меньше, мягче и подвижнее, чем хотелось. На коже углём наметил среднюю линию.

– Савва, слушай только меня, – сказал я. – Сейчас будет больно, но ты держись. Руками ничего не трогай, даже если сильно захочешь.

Он едва заметно кивнул. Воздух уже не позволял ему тратить силы на плач.

Я промыл шею спиртом и сделал вертикальный разрез. Савва выгнулся, слуги удержали его. Кровь выступила сразу, хотя крупных сосудов нож не задел. Я раздвигал ткани тупо, крючками, всё время возвращаясь к средней линии. Торопливость могла увести к сонной артерии или вскрыть щитовидную железу; осторожность могла отнять последние секунды.

Лебедев промокал кровь и называл дыхание. Сначала вдохи шли часто, затем между ними появились паузы. На третьей паузе грудь поднялась только после судорожного рывка.

Белёсая трахея показалась в глубине раны. Она двигалась под пальцем при каждом усилии ребёнка. Я закрепил её двумя крючками, дождался нового вдоха и ввёл нож между кольцами.

Из отверстия ударил воздух с кровью и густой слизью. Савва закашлялся через разрез, забрызгав мне руки. Я расширил отверстие, ввёл наружную канюлю, вынул проводник и вставил внутреннюю трубку.

Первый вдох прошёл свободно. Грудь поднялась, свист исчез, но всего лишь на короткое мгновение. Ребёнок дёрнулся, и внутри серебряной трубки поднялась серая масса, смешанная с кровью, закрывая просвет. Плёнка оторвалась ниже гортани и вошла в канюлю, словно пробка.

Я выдернул внутреннюю трубку. Сгусток сидел в ней плотно и тянулся глубже. Тонкими щипцами удалось захватить край. Плёнка рвалась, скользила, снова уходила внутрь. Лебедев держал наружную канюлю, чтобы та не вышла из свежей раны.

– Перо, самое длинное, и мокрое полотно, – потребовал я. Марья уже подала оба предмета, будто успела услышать мысль раньше слов.

Я обернул гусиное перо тонкой полосой ткани, ввёл через канюлю и провернул. На конце показалась густая слизь. Савва закашлялся, из отверстия вылетел серый обрывок длиной с палец. Следом пришёл резкий вдох.

Я очистил внутреннюю трубку в горячей воде, вернул её на место и закрепил ленты на шее. Воздух проходил. Губы медленно розовели, плечи опустились. Мальчик больше не рвался из рук; он лежал с закрытыми глазами и дышал через серебро.

Лебедев отпустил голову и только тогда заметил кровь на своём рукаве. Её было немного, основная часть принадлежала плёнке и слизистой. Он хотел объявить операцию удачной, но я остановил его взглядом.

Первые минуты мы выиграли. Болезнь продолжала снимать плёнку со стенок гортани, выделения продолжали идти, канюля могла закупориться снова. Даже при свободном дыхании яд болезни уже находился в крови и мог ударить по сердцу. Объяснить последнее языком этой эпохи оказалось труднее, чем вскрыть трахею.

Я показал Марье, как удерживать наружную трубку, вынимать внутреннюю, промывать её горячей водой и возвращать на место. Возле постели поставили две одинаковые миски, щипцы, перья, чистые полосы полотна и часы. Каждые несколько минут следовало слушать воздух у канюли, следить за цветом губ и записывать пульс. При хрипе трубку очищать сразу, при остановке дыхания звать нас и вдувать воздух через неё.

– Дежурного менять раз в два часа, – сказал я. – Один человек не выдержит всю ночь. Родителей можно по одному, но к трубке не прикасаться. После каждого касания руки мыть щёлоком.

Лебедев напомнил, что я сам едва стою. Я посмотрел на часы. С момента приезда полицейского прошло меньше половины суток, хотя по ощущениям Петербург успел дважды сменить население.

Авдотью впустили к сыну. Она остановилась возле постели, увидела разрез и серебряную дугу на шее, потом прижала кулак ко рту. Савва открыл глаза. Говорить он не мог, зато узнал мать и пошевелил пальцами. Этого хватило, чтобы она опустилась на колени.

Я оставил их на несколько минут и пошёл писать две записки. Фишеру сообщил о погибшем Ладыгине, загрязнённом эфире и краже протокола. Ломоносову написал ещё короче: «Ваше предложение делиться знаниями принято. Причина лежит в морге. Нужны вы и ваши весы утром у Лебедева». Записки отправили с разными посыльными.

Остаток ночи прошёл возле канюли. Дважды внутренняя трубка забивалась слизью, один раз в ней оказался новый кусок плёнки. Марья справилась со второй очисткой сама. Савва пил воду по каплям, лихорадка держалась, пульс оставался слишком частым. К рассвету он уснул, продолжая дышать ровно и тихо.

Операция подарила ему несколько часов. Я не знал, сколько ещё удастся купить. В прежней жизни такое признание звучало бы поражением. Здесь несколько часов могли стать единственным лекарством, которое имелось в наличии.

Фишер приехал первым. Он принёс под мышкой запечатанный протокол заседания и выглядел так, словно всю дорогу придумывал оправдания. Увидев карточку с моим именем, сел без приглашения.

– Я говорил только перед членами канцелярии, – начал он. – Записи после заседания отдал Ивану Сергеевичу. Копию велели изготовить для архива. Клянусь, Борис Петрович, цирюльникам я ничего не продавал.

– Поэтому вы здесь, а не в караульне. Список писцов принесли? – Я подвинул ему тетрадь Павла Семёнова.

Доступ к протоколу имели четверо: секретарь, два переписчика и молодой писарь, который переносил бумаги между комнатами. Последний, Семён Жилин, уже третий день не являлся на службу. Фишер считал это доказательством. Я считал это хорошим поводом искать человека, сохраняя возможность обнаружить обычную пьянку.

Ломоносов появился через полчаса. С ним пришёл слуга, нёсший ящик с весами, стеклянными чашками, бумажными полосками и небольшим перегонным прибором. Михаил Васильевич снял шубу, посмотрел на моё лицо и сообщил, что предложение следовало принимать раньше. Потом из соседней комнаты донёсся кашель через металлическую трубку, и он сразу забыл об упрёке.

Я показал ему Савву. Ломоносов долго рассматривал канюлю, попросил вынуть внутреннюю часть и проверил, как она соединяется с наружной. Мальчика он не расспрашивал. Положил два пальца на запястье, посчитал пульс, посмотрел записи за ночь и тихо произнёс, что успели мы чудом.

Мы устроились в мастерской. Огонь в печи погасили, окно открыли, лампы вынесли в коридор. После вчерашней комнаты Ладыгина я предпочитал исследовать эфир при свете зимнего утра. Ломоносов одобрил предосторожность и поставил перегонную колбу в сосуд с тёплой водой. Прямого пламени возле образца он допускать не собирался.

Сначала сравнили вес равных объёмов. Жидкость Павла Семёнова оказалась тяжелее чистого эфира Фишера. Потом капнули её на синюю бумагу, окрашенную растительным настоем. Полоска покраснела. После добавления сухой поташной соли смесь зашипела. В ней оставалась кислота.

Ломоносов разделил образец на несколько малых частей. Одна почти исчезла с тёплого стекла и оставила резкий эфирный запах. Другая испарялась медленнее. На дне третьей после осторожного нагревания осталась мутная маслянистая капля с тёмными хлопьями.

– Вода, кислота, дурной спирт и всё, что попало в сосуд с грязью, – подвёл итог Фишер. Он растёр остаток стеклянной палочкой и поморщился. – Такую смесь нельзя давать даже по каплям от колик.

– Лекарством её назвать нельзя, – сказал я. – Перед нами яд, в котором доля самого опасного меняется от глотка к глотку. Первая порция способна почти не подействовать, следующая остановит дыхание.

Михаил Васильевич поправил, что слово «яд» слишком удобно: чистый эфир при избытке сделает то же самое. Разница лежала в возможности повторить результат. Здесь лёгкие частицы уходили первыми, тяжёлые оставались, кислота обжигала ткани, а количество воды меняло испарение. Два человека, смочившие одинаковые губки из одной склянки, могли получить разные средства.

Он взял карточку Павла Семёнова щипцами и приблизил к окну. Бумагу украшала гравированная рамка, в углу стояло изображение узкой гранёной склянки. Такая же форма повторялась на полях тетради.

Фишер узнал её. Полгода назад Медицинская канцелярия заказывала похожие сосуды для аптек: плоские грани позволяли укладывать их в ящики, длинная шейка уменьшала испарение. Заказ выполнил торговец стеклом Рогов в Апраксином дворе. Большинство аптек брало сосуды ящиками, цирюльники покупали по одному или два.

Сысоев явился, когда мы ещё обсуждали список писцов. Он сообщил, что Павла Семёнова задержали утром у заставы. Цирюльник признал покупку записей и назвал человека, который снабдил его первой склянкой. Имя он знал только по вывеске: «лекарский помощник Ефремов». Адреса у него не было.

Через час мы стояли в лавке Рогова. Торговец сначала помнил сотни покупателей и ни одного лица. Печать Медицинской канцелярии заметно улучшила память. Гранёные склянки он действительно продавал многим, но один человек за последние недели приходил четыре раза. Брал малыми партиями, требовал тёмное стекло и приносил обратно пустые ящики, чтобы соседи не видели товара. Звали его Афанасием Ефремовым. Расплачивался серебром, счета просил не писать.

Посыльный Рогова однажды отвозил заказ в подвал возле Екатерингофской дороги. Там принимали людей по вечерам. Окна закрывали ставнями, на двери висела табличка о починке хирургических инструментов. Фишер слышал об этом месте: после драк и неудачных дуэлей туда обращались те, кому не хотелось объяснять раны полицейскому лекарю. Ефремов прежде служил помощником при полковом цирюльнике, затем исчез вместе с частью казённых инструментов.

Ломоносов потребовал сперва осмотреть подвал снаружи и перекрыть выходы. Сысоев заверил, что полиция умеет входить в дома без помощи профессора химии. Михаил Васильевич ответил: умение входить он не оспаривает, его тревожит способность выходить из горящего помещения. После этого капрал согласился взять только четверых людей и запретить им пользоваться огнём.

Я собрал сумку. Положил перевязочный материал, ножницы, две лигатуры, пузырёк спирта и деревянную закрутку с широкой тесьмой. Фишер спросил, зачем лекарю ехать на задержание. Вчера в комнате Павла Семёнова лежали два человека, и полиция нашла меня позже беды. Сегодня я хотел оказаться раньше.

К полудню мороз усилился. Подвал находился под домом канатного мастера, в стороне от улицы. Одно окно выходило в узкий двор и было закрыто досками, второе смотрело в канаву. Из щелей тянулся пар. Возле чёрного хода Сысоев оставил двух солдат, ещё двоих повёл к главной двери.

Через доски я уловил сладкий запах. Он смешивался с дымом, горячим металлом и чем-то прогорклым. Ефремов гнал новую партию прямо сейчас.

Сысоев постучал рукоятью сабли и объявил, что принёс раненого. За дверью затихли шаги. Засов отодвинулся, створка открылась на ладонь. Капрал ударил плечом, человек внутри отлетел к стене.

Мы спустились по трём ступеням в низкую комнату. Возле печи стоял стол с ретортой. Трубка уходила в приёмную склянку, поставленную в таз с потемневшей водой. Пламя вырывалось из щели поддувала. На полках теснились маски, ножи, зубные щипцы и десятки тех самых гранёных сосудов.

Афанасий Ефремов оказался сухим мужчиной с обожжёнными бровями. Он держал в руке железные щипцы. У дальней стены его помощник торопливо сгребал бумаги в мешок.

Сысоев велел обоим отойти от печи и поднять руки. Помощник подчинился. Ефремов посмотрел на дверь, на солдат, затем узнал меня.

– Сверидов, – произнёс он. – Значит, сам пожаловал смотреть, как работают по его способу.

– Отойдите от стола. В колбе эфирные пары, рядом открытое пламя. Одно неверное движение сожжёт всех в подвале.

Он усмехнулся и заявил, что знает своё ремесло. Правая рука при этом сжимала щипцы всё сильнее. Сысоев шагнул к нему. Ефремов отступил, задел локтем стойку, и стеклянная трубка треснула.

Приёмная склянка упала первой. Она ударилась о край таза, разлетелась, жидкость плеснула по столу и на пол. Резкий запах хлынул к печи. Я успел крикнуть, чтобы все легли.

Огонь прошёл по полу голубой полосой и сразу поднялся стеной. Хлопок ударил по ушам. Полицейский Егор Чернецов прикрыл лицо руками; на нём вспыхнули рукава. Его отбросило на перевёрнутый стул. Ефремов исчез за пламенем, помощник бросился к задней двери.

Я сбил Чернецова на пол и накрыл его шерстяным кафтаном. Он кричал и пытался вырвать руки. Под тканью огонь погас, зато из правого предплечья толчками шла кровь: осколок стекла разрезал руку почти до кости.

Сысоев повалил Ефремова возле печи. Двое солдат вытащили помощника во двор. Пламя уже лизало полки, нагревало закрытые склянки. Одна лопнула с сухим треском.

– Все наружу! – крикнул я. – Здесь сейчас начнут рваться сосуды.

Чернецов не мог подняться. Я протащил его к ступеням за ворот рубахи, Сысоев подхватил за пояс. Во дворе солдаты уложили его на снег. Я запретил засыпать ожоги и занялся кровью.

Выше раны затянул широкую тесьму, вставил деревянную рукоять и повернул. Струя ослабла, потом остановилась. Время наложения пришлось написать углём прямо на белой манжете. Кожа обеих кистей покраснела и покрылась пузырями, на правой местами сходила лоскутами. Мы осторожно поливали руки прохладной водой из ведра, прикрывая рану чистым полотном.

Из подвала вынесли Ефремова. Волосы у него опалило, на щеке темнел ожог, но ходил он сам. Он смотрел на дым, валивший из двери, с такой обидой, словно полиция испортила удачный опыт.

Жильцов вывели на улицу. Канатный мастер и соседи таскали воду цепью от колодца. Тушить спиртовую смесь водой в подвале было плохой затеей, зато загоревшееся дерево другого выбора не оставляло. Сысоев велел заложить дверь мокрыми рогожами и лить воду на потолок со стороны первого этажа. Через несколько минут пламя стало слабее. Дом устоял.

Чернецова отправили к Лебедеву в полицейских санях. Закрутку я ослабил после того, как Сысоев наложил давящую повязку поверх раны. Кровь снова проступила, но уже не била. Тесьму оставили рядом на случай, если сосуд откроется в дороге.

Уцелевшие бумаги собрали во дворе. В мешке помощника лежали копии протокола, чертёж маски, список покупателей и расписка Семёна Жилина. Писарь получил пятнадцать рублей за «верное описание способа доктора Сверидова со всеми мерами». Мер оказалось меньше, чем обещала расписка.

Ефремова допрашивали в комнате при полицейской части. Сысоев посадил его у холодной печи, связал руки и поставил на стол обгоревший мешок. Я остался у двери. Фишер приехал позже и подтвердил почерк Жилина на служебных копиях.

Ефремов признал покупку сразу. Жилин рассказал ему об операции Берестова: больной уснул, камень извлекли, через несколько дней он смог сидеть и принимать посетителей. В канцелярии спорили о законности, однако никто не отрицал результата. Для Ефремова этого хватило.

Он несколько раз очищал жидкость, пробовал пары на собаках, затем усыпил раненого контрабандиста, которому вынимал пулю из плеча. Человек выжил. После второго успеха Ефремов продал запись Павлу Семёнову и ещё двум цирюльникам. Убийцей он себя не считал. Ладыгин умер в чужой комнате, Павел нарушил правила, а сам способ уже прошёл проверку на государственном чиновнике.

– Берестов дышать перестал, – сказал Фишер. Он сжал край стола, вспоминая, как держал язык пациента. – Мы едва его вернули.

– И всё же вернули, – ответил Ефремов. – После того в канцелярии вас слушали, записывали и спорили, кому достанется честь. Если средство было сырым, зачем пустили слух по столице? Если готовым, отчего применять дозволено только вам?

Сысоев велел ему отвечать на вопросы, а свои оставить для суда. Ефремов повернулся ко мне. Ожог на щеке блестел, голос оставался спокойным.

– Скажите сами, доктор. Чем ваш первый опыт над Берестовым отличался от нашего? У вас бумага красивее? Или один живой чиновник превращает риск в науку?

Ответов имелось много. До Берестова я испытывал эфир на животных и на себе. Я предупредил больного о смерти и оставил ему выбор. В комнате были свежий воздух, люди у головы, записи каждого вдоха и средства для помощи. Эфир прошёл повторную очистку. За дыханием следили непрерывно.

Эти различия спасли Берестова. Они были важны. Вопрос всё равно попал точно.

Я не знал безопасной дозы. Не умел получать одинаковые партии. Не имел разрешения и выбрал первого больного сам. Когда дыхание остановилось, нас спасли подготовка, быстрая реакция и удача. После операции я спрятал записи в мастерской, надеясь сначала довести способ до совершенства. Снаружи люди увидели только чиновника, который уснул перед ножом и проснулся без боли.

Ефремов повторил видимую часть. Павел Семёнов повторил его повторение. На каждом шаге исчезали предупреждения, зато уверенность становилась громче.

– Мой опыт отличался тем, что я лучше понимал опасность, – произнёс я. – Этого оказалось достаточно для Берестова и недостаточно для Ладыгина. Ваш вопрос справедливее, чем вам поможет на суде.

Сысоев нахмурился. Фишер уставился в бумаги. Ефремов впервые перестал усмехаться.

Я попросил перечислить всех покупателей, пациентов и места хранения жидкости. Он потребовал обещать, что признание облегчит участь. Обещаний я не давал, зато сообщил: следующая смерть добавит к его делу ещё одно имя. После долгой паузы Ефремов начал говорить.

К вечеру список занял три листа. Полицейские разъехались по адресам, Фишер отправился в канцелярию искать Жилина, а я вернулся к Лебедеву.

Чернецов лежал в гостевой комнате. Порез на предплечье Лебедев перевязал, движение пальцев сохранилось. Ожоги выглядели тяжёлыми, особенно на правой кисти, но глубокого обугливания не было. Капрал Сысоев оставил возле него солдата и обещал прислать деньги на лечение. Для полиции это почти считалось нежностью.

Савва всё ещё дышал через канюлю. За день её очищали девять раз. Жар усилился, ребёнок стал слабее, однако губы оставались розовыми, воздух проходил свободно. Авдотья научилась держать миску и подавать Марье чистую внутреннюю трубку. Антон сидел у стены, сжимая переплётный нож в ножнах, словно полезный инструмент мог защитить сына от болезни.

Я проверил канюлю, сменил повязку и вернулся в мастерскую. На столе лежали мои записи: первые опыты на крысах, испытание на себе, дыхание Берестова, чертёж маски, замечания после остановки дыхания, три неудачные перегонки морфия. До сегодняшнего дня я делил их на сведения, которыми можно поделиться, и сведения, которые следует удержать.

Такое деление больше не работало. Секрет уже вышел на улицу, только вышел изуродованным. Пытаться вернуть его означало оставить подражателям обрывки, слухи и право заполнять пустоты догадками.

Я разложил листы по порядку. В начало положил описание очистки и проверки каждой партии. Следом – устройство маски, приток свежего воздуха, запрет огня, постоянный счёт дыхания, положение головы и помощь при рвоте. Отдельный лист отвёл остановке дыхания. Сверху написал крупнее, чем обычно: «Средство не применять без человека, отвечающего только за дыхание».

Перо царапало бумагу, пальцы быстро устали. За стеной тихо посвистывал воздух в серебряной трубке Саввы. Из гостевой доносился стон обожжённого Чернецова. Оба звука напоминали, сколько стоит пропущенная строка.

Ломоносов пришёл после заката. Он принёс известие, что канцелярия готова собраться утром: смерть дворянина и пожар оказались убедительнее прежних просьб. Я передал ему всю стопку.

– Здесь всё, что мы знаем об эфире, включая ошибки, – сказал я. – Завтра это получит канцелярия. Потом нужно напечатать правила и разослать их врачам, хирургам и аптекам. Чем скорее правильный способ станет доступен, тем труднее будет продавать тайну.

Михаил Васильевич пролистал первые страницы и задержался на описании остановки дыхания Берестова. Он напомнил, что открытые записи дадут новым людям возможность повторить опыт. Я согласился. Возможность у них уже была, только вот важных знаний не хватало.

– Значит, хотите отдать своё преимущество, – произнёс он. Вопроса в голосе не слышалось, только проверка окончательного решения.

Я посмотрел на закопчённую карточку Павла Семёнова, лежавшую возле чернильницы. Моё имя на ней уцелело лучше человека, которым его прикрывали.

– Преимущество, из-за которого другие работают вслепую, слишком похоже на соучастие в убийстве. А я, знаете ли, не большой любитель копить список смертей на своём счету. Пусть повторяют способ, но сначала сделаем так, чтобы они могли повторить и меры безопасности.

Ломоносов собрал листы, перевязал их шнуром и поставил на узле свою печать. Утром предстояло убедить Медицинскую канцелярию, что запрещать эфир уже поздно, а скрывать его устройство опаснее самого вещества. На этот раз я собирался спорить за право работать вместе.