Текст книги "Искупление (СИ)"

Автор книги: Илья Городчиков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 13 страниц)

Но главным испытанием была броня. Танк остановился посреди поля, и по сигналу пехотинцы открыли огонь из винтовок. Пули застучали по корпусу, как град по жести, но ни одна не пробила. Затем ударила полевая пушка – снаряд угодил в лобовую плиту, оставив лишь глубокую вмятину, после чего стальная болванка отлетела в сторону. Внутри сидел экипаж – я видел через линзы бинокля, как механик-водитель, бледный, но собранный, через смотровую щель наблюдал за происходящим. Ещё несколько выстрелов, ещё вмятины, но броня держала. Танк оставался невредим.

Когда испытания завершились, Великий Князь подошёл ко мне. Его лицо, обычно непроницаемое, выражало редкое удовлетворение. Казалось, что такого удовольствия его лицо не отображало даже после испытаний моего автомата, который уже понемногу стал распространяться среди гвардейских частей русской императорской армии. Если бы Александр проявлял чуть больше эмоций, то наверняка бы на его лице сейчас гуляла весёлая улыбка.

– Добротная машина вышла, – коротко сказал Рюрикович, приказом отославший находящихся на испытаниях генералов в сторону и подозвавший меня для беседы, – Пушка хороша, пулемёт, и экипаж у тебя бесстрашный какой-то вышел. Уж думал, беде быть, когда из полевой пушки по танку ударили, а они сидят себе.

– Не зря свой хлеб едим.

Я улыбнулся Александру, смотря за тем, как солдаты вылезают из танка, потряхивая головами после выстрела. На их головах было раннее подобие шлемофонов, но защиты ушей в них точно не хватало. Когда танк стрелял даже в пяти метрах, то хотелось снять с себя уши и поставить на их место запасные, так что экипировку танкистов точно нужно дополнить.

– И сколько такое чудо может стоить?

– Ровно сто тысяч рублей придётся выложить за одну единицу техники, учитывая нужное для работы обеспечение солдат.

– Дорого. Очень дорого, князь.

– Я изначально говорил, что такой проект дешёвым выйти не сможет. Можно сделать несколько удешевлений…

Сотня тысяч рублей в условиях будущей войны была действительно большой цифрой. Обеспечение одного рядового солдата пехотного полка стоило государственной казне порядка семидесяти рублей, не учитывая денежное довольствие за месячную службу, так что за цену одного такого танка можно было снарядить практически полтора полка пехоты, а за танковую роту можно было снабдить целую дивизию, тогда как общее их количество в армии составляло порядка двухсот пятидесяти, если собрать войска со всех краёв Империи.

Если же удешевлять танк, то придётся экономить на всём: скорость, бронирование, проходимость, вооружение. При нынешнем состоянии танки легко могли исполнять работу передвижных укреплений, а если ухудшать характеристики машины, то лучше поставить на поток производство бронемашин, снабжённых не тяжёлыми артиллерийскими орудиями, а стационарными пулемётами. Такое оружие тоже было страшным и эффективным, но сильно уступало в убойной мощи полноценным пушкам.

– Не стоит, – сказал Рюрикович как отрезал, – Вышло дорого, но никакого подобия сейчас у других стран нет и подозреваю, что не будет в ближайшее время. Сейчас нам важно сохранить такую особенность как можно дольше. Я сильно сомневаюсь, что одно наличие танков заставит другие государства одуматься и не идти войной на нас, но такое оружие нам определённо сможет помочь.

– Ваше Императорское Высочество, могу я к вам обратиться?

– Говори, – с интересом сказал князь, смотря на меня практически вплотную.

– Нужно поставить вокруг танка и архива с чертежами усиленную охрану, особенно у последнего. Считайте, что вы охраняете золотой резерв страны. Если танки мы ещё новые соберём, то вот чертежи сейчас бесценны. У Лондона, Вены и Парижа вполне хватит сил для того, чтобы начать производить свои модели. Делайте всё что угодно, но если проберутся шпионы, то нашему техническому преимуществу над гипотетическим противником придёт конец. Если получится сохранить производство в тайне, то на первоначальных этапах войны будет приличное преимущество, потеря которого будет стоить дорого.

– На первых этапах?

– Именно. Сомневаюсь, что другие страны смогут создать столь же технологичную машину, но свои вариации они сделают быстрее, чем вы можете предполагать. Как только эффективность танков на поле боя будет доказана, то другие страны тут же решат подхватить идею. Но я буду надеяться, что этого не понадобится.

Глава 17

Время текло быстро и неумолимо. День за днём, неделя за неделей мне приходилось проводить время в сжатых кабинетах «Марса», стараясь руководить вверенным мне отделом, прекрасно понимая, что это отнюдь не моё направление. В механике я понимал постольку-поскольку, а потому всё больше швырялся идеями в своих сотрудников, отправляя им на откуп работу над техников. Да, в государственных хранилищах уже лежала целая вязанка чертежей и несколько томов производственной документации, указывающей как, какими методами, из каких ресурсов и так далее, нужно было производить танк, но даже так меня не отпускали. Александра всерьёз заинтересовала идея моторизации и механизации войск, а потому вертелся как юла, стараясь удовлетворить всё нарастающие аппетиты постоянно развивающейся военной промышленности.

– Княже, ты ведь так и про праздники забудешь.

Стоило отдать должное Семёну, ведь он, в отличие от меня, всё это время не утопал в документах, а потому не отпустил счёт времени. За всё то время, которое я тратил целые тонны бумаги, казак занимался тестированием стрелкового вооружения и рассекал по столице на подаренном ему мотоцикле, выступая в качестве моего личного вестового. К моему удивлению, казака такая роль нисколько не принижала, и он с радостью принимал письма, вновь запрыгивая на сиденье мотоцикла и, задорно рыча двигателем, уезжал вдаль по узким столичным улочкам.

– Ты о чём?

Я оторвал взгляд от белых линий на голубом чертеже и посмотрел на себя в зеркале. Увиденное меня поразило – на меня смотрел не полный здоровья дворянин, светловолосый и розовощёкий, а стандартный офисный клерк с худыми щеками, осунувшейся спиной. От такого зрелища меня передёрнуло. Казалось бы, что такого в трёхмесячной работе по полтора десятков часов за столом, постоянной руганью с работниками и вечными поломками, которые приходилось экстренно чинить? Оказалось, что беспокойный сон, литры свежего абиссинского кофе и вечное нервное напряжение в ожидании нового косяка очередного механизма, шедшие рука об руку с таким темпом труда, слишком сильно влияли на моё состояние.

– Новый Год на носу, княже, – настоятельно проговорил телохранитель, тыча пальцем в сторону большого отрывного календаря, на котором красовалась яркими красными символами дата «27 декабря», – Пора бы отдохнуть и подарки родным покупать. Ладно жене своей – подарок найти тебе будет не сложно, но нужно ведь и матери с сёстрами в Томск отправить.

Осознание правоты казака ударило по мозгам. Для меня всегда было большой проблемой выбирать подарки для родных, даже в просвещённый и технически удобный двадцатый век. Никогда мне не хотелось дарить всяческие бессмысленные побрякушки, которые будут радовать даже не глаза одаряемого, а лишь пыль, которая будет годами покрывать подарок где-то на полке.

Взгляд метнулся на стол. Он был наполнен бесчисленным количеством чертежей, чертёжных принадлежностей, листов, записок и чёрт чего знает ещё. Слишком долго и часто я пользовался этим столом, полностью позабыв об уборке. Даже тяжесть наконец дала знать о себе за последние несколько месяцев. Нужно было отдохнуть и заняться делами, которые слишком давно требовали от меня внимание. В конце концов, официально я был лишь специалистом с полной свободой в своих решений, а потому короткий новогодний отпуск будет лишь в помощь.

Следующий же столичный вечер встретил меня хлопьями снега, густыми, как кусочки пуха из разорванной перины, медленно кружащимися на зимнем морозном воздухе. Улицы, которые в последнее время я успел запомнить, как серые от фабричного дыма и унылые, теперь сверкали под толстым слоем свежего снега, будто усыпанные алмазной крошкой. Фонари, который в городе было значительно больше, чем суммарно по всей остальной стране, уже были зажжены, несмотря на раннее время. Они отбрасывали тёплые жёлтые круги на тротуары, по которым спешили московские жители, закутанные кто в тёплое пальто, кто в шубы, а кто в самые простые тёплые фуфайки и даже ватники грязно-зелёного цвета. Дыхание многочисленных прохожих превращалось в лёгкий пар, растворяющийся в морозном воздухе. Предновогодняя суета захлестнула город, и даже сквозь стук колёс моего автомобиля пробивался гул голосов, смеха, звона колокольчиков на дверях магазинов. Я правил машиной, стараясь понемногу встроиться в неожиданно увеличившийся траффик в столице, отпустив Семёна заниматься своими делами.

Я начал с Кузнецкого Моста, где располагались самые дорогие и модные магазины. Витрины сияли огнями, за стеклом мерцали драгоценности, шёлковые ткани, флаконы духов, выстроенные в идеальные ряды, словно солдаты на параде. Здесь, среди этой роскоши, я надеялся найти что-то достойное для Ольги. Наши отношения после свадьбы так и не сложились в ту гармонию, о которой я мечтал, размышляя о сущности семейных отношений. Она была холодна, как этот декабрьский вечер, а мои попытки согреть её теплом разбивались о стену её равнодушия. Может, подарок смягчит её сердце? Я перебирал варианты: брошь с сапфиром, похожим на её глаза, или, быть может, редкую иностранную книгу, ведь она любила читать. Но всё казалось либо слишком безликим, либо слишком напыщенным. В конце концов, я остановился на тонком серебряном браслете, украшенном гравировкой в виде ветвей – символ роста, надежды на то, что между нами ещё может что-то прорасти.

Далее мой путь лежал в ГУМ, где царила настоящая новогодняя феерия. Под высокими стеклянными сводами, украшенными гирляндами, толпился народ: дамы в мехах, кавалеры в строгих костюмах, дети, заворожённые сверкающими игрушками из элитных магазинов столицы. Воздух был наполнен ароматами кофе, шоколада и хвои – где-то неподалёку стояла ёлка, её запах смешивался с духами и запахом кожи новых сапог. Я пробирался сквозь толпу, чувствуя, как снег с моих сапог тает, оставляя мокрые следы на вычищенном до состояния зеркала мраморном полу. Здесь, среди бесчисленных прилавков, я искал подарки для матери и сестёр. Для матери – тёплую шаль из тончайшей кашмирской шерсти, поставки которой, после продолжающегося восстания на полуострове, начали увеличиваться. Мне удалось найти точно такую же шаль, какую она носила в молодости, по её рассказам. Для сестёр – коробки конфет от Абрикосова, наборы для вышивания с замысловатыми узорами, поскольку они, как и другие девицы высшего сословия, любили вышивать, и для младшей – куклу в народном костюме, которую она давно выпрашивала в письмах из Томска, не имея возможности отправиться самой в столицу.

Но даже среди этого изобилия я чувствовал себя потерянным. Подарки казались слишком обыденными, лишёнными души. Я хотел, чтобы в каждом из них была частица меня, чтобы, раскрывая коробки, мои названные родные почувствовали, что я думал о них, выбирая. Семён, видя мои метания, лишь качал головой и говорил, что я слишком усложняю, ведь дорог был сам факт подарка и приложенное внимание, а не его стоимость в столичных лавках.

Когда основные покупки были сделаны, мы отправились в менее пафосные кварталы, где атмосфера была проще, но оттого ещё более праздничной. Уличные торговцы предлагали горячие пироги с мясом и капустой, их дымок вился в воздухе, смешиваясь с запахом горячего сбитня. Дети катались на коньках по замёрзшим лужам, их смех звенел, как искусно исполненные колокольчики. Уже там, в небольшой лавке старьёвщика, я нашёл подарок не для родных и близких мне людей, а для самого себя – нож из дорогой дамасской стали, рукоять которого была сделана из редкого абиссинского чёрного камня.

Подарок для Семёна был найден совершенно случайно в одном из английских автомобильных лавок, которых в последнее время, несмотря на ухудшение отношений между странами, начали появляться с удивительной скоростью. Всё же, Британия была первой страной по производству транспорта, работающего на горюче-смазочных материалах, до сих пор сильно превосходя в этой области отечественное производство.

Семён сильно полюбил самый обычный мотоцикл, но лысая резина не позволяла ему передвигаться так спокойно по суровым, покрываемым льдом, улицам нашей северной столицы, но когда на глаза мне попались покрышки с белым контуром, на которых был отпечатан главный символ Лондона – Тауэр, то сразу потянулся за кошельком из испанской тонкой кожи. Сейчас меня нисколько не волновала сумма, которую пришлось бы выложить за подарок, и даже в тот момент, когда продавец назвал цену в половину тысячи царских рублей, на столешнице перед ним сразу же оказалась стопка из пятисот, ещё не успевших стать деревянными рублей, купюрами по десять монет.

К вечеру, когда снег начал идти ещё сильнее, а улицы постепенно пустели, мы завершили наш марафон. Багажник автомобиля был забит коробками и свёртками, а я, уставший, но довольный, смотрел на огни Москвы, отражающиеся в снегу.

Следующие несколько дней прошли в приятной предновогодней суете. Казалось бы, у меня даже в московском имении было достаточно слуг, которые могли выполнить все нужные мне действия без моего пригляда, но я просто не мог сидеть спокойно. Особенно сильно во мне проснулся до того плотно дремавший внутренний повар, просыпающийся немногим чаще, чем ацтекский Кетцалькоатль. Никогда особенно сильными кулинарными навыками я не обладал и похвастаться знаниями блюд не мог, но в тот момент из меня вырвался настоящий салатный демон. Я захотел удивить своих домашних величественным списком салатов, которые они никогда не могли попробовать в своей жизни, а потому в самый последний декабрьский день работал на кухне наравне с отделением кухарок, трудящихся для того, чтобы заставить яствами новогодний господарский стол. Я резал ингредиенты если не как кухонный комбайн, то уж точно, как заправский шеф-повар. В руках ощущалась лёгкость, и к шести часам вечера на столе стояло несколько громоздких стеклянных чаш, наполненных миксом из овощей, мяса, вездесущего, пусть и не уральского, но любимого мною всем сердцем майонеза. Кто-то его ненавидел, другие восхваляли, и я точно происходил из второй группы.

Вечер наступал медленно, нехотя, устало, будто декабрьский мрак не решался разрушить предновогодний уют, который окутал наш дом. Окна гостиной, затянутые морозными узорами, пропускали лишь мягкий свет фонарей с улицы, смешавшийся с тёплым сиянием ламп под абажурами внутри дома. В камине весело потрескивали дрова, отбрасывая дрожащие тени на стены, где уже висели рождественские венки, перевитые красными атласными лентами и шишками. Запах хвои, воска, сладкого яблочного пирога с корицей наполнял воздух, такой густой от множества запахов, что его, казалось, можно было потрогать рукой.

Я сидел в кресле, держа в руках бокал с вином, и наблюдал за Ольгой. Она стояла у окна, задумчиво проводя пальцем по стеклу, следя за тем, как снежинки тают, едва коснувшись поверхности. На ней было платье тёмно-зелёного бархата, которое делало её кожу почти прозрачной в этом свете. Сегодня она была другой – не холодной и отстранённой, а тихой, почти уязвимой. Когда я вручил ей браслет, она не просто кивнула, а на мгновение прижала его к груди, и в её глазах мелькнуло что-то, что я не видел с самого дня свадьбы. Может, это и было началом.

Мы не говорили о Томске, но мыслями я был там. Мать, наверное, сидела сейчас в гостиной нашего большого имения, где высокие потолки всегда делали зимние вечера особенно долгими. Она наверняка куталась в ту самую шаль, что я ей прислал, а сёстры перешёптывались у ёлки, разглядывая подарки. Там, в Сибири, снег был глубже, мороз крепче, но от этого праздник казался ещё более настоящим, чем здесь, в столице. Я закрыл глаза и на секунду представил их смех, звонкий, как лёд под ногами, и голос матери, читающей вслух рождественскую историю. Это явно пробудились воспоминания старого обладателя тела, и эти приятные ощущения передались мне.

Но тут Ольга обернулась, и её взгляд встретился с моим. Она не улыбнулась, но и не отвернулась, а просто тихо сказала:

– Салют скоро начнётся.

И правда – за окном уже сгущались сумерки, и где-то вдали, со стороны Кремля, должны были вот-вот разорвать небо первые огни.

Мы вышли на балкон, закрываясь меховыми полушубками. Мы вышли на балкон, несмотря на холод. Воздух был колючим, обжигал щёки, но мы стояли плечом к плечу, глядя на тёмный горизонт. И тогда – разрыв. Золотой веер рассыпался над Москвой, осыпая город искрами, которые гасли, не долетев до земли. За ним – ещё и ещё, синие, красные, зелёные, будто кто-то разбросал по небу драгоценные камни. Грохот залпов прокатывался по улицам, отражаясь от стен домов, и на мгновение весь город замер, заворожённый этим зрелищем. Городские власти явно не экономили на развлечениях для всего народа. Ольга невольно прижалась ко мне, и я почувствовал, как её плечо дрожит – от холода или от чего-то ещё.

И в тот самый миг, когда последние золотые искры салюта, подобно угасающим звёздам, медленно растворялись в зимнем небе, в доме раздался оглушительный грохот. Дверь в гостиную взлетела настежь с такой неистовой силой, что оконные стёкла задрожали в переплётах, а хрустальная подвеска люстры закачалась, рассыпая по комнате тревожные блики. Ворвавшийся слуга был подобен призраку – его обычно румяное лицо теперь отливало мертвенной бледностью, широко раскрытые глаза, полные немого ужаса, отражали отблески огня из камина, создавая жутковатое впечатление, будто в них самих пляшут адские языки пламени. Его грудь судорожно вздымалась, будто он пробежал не одну версту по снежным сугробам, а пальцы, побелевшие от напряжения, впились в дверной косяк с такой силой, что казалось, вот-вот раздавят дерево в щепки.

– Ваше сиятельство… – его голос, обычно такой чёткий и подчинённый, теперь напоминал скрип несмазанных дверных петель, сорвавшийся на хриплый шёпот, в котором слышались отголоски нечеловеческого страха, – Беда…

Это единственное слово повисло в воздухе, тяжёлое, как свинец, обжигающее, как раскалённое железо. Он не продолжил, не посмел или не смог, но выражение его лица, искажённого предчувствием катастрофы, говорило красноречивее любых слов. В его взгляде читалось нечто большее, чем просто испуг – это была та первобытная паника, что охватывает человека, столкнувшегося с чем-то настолько чудовищным, что разум отказывается принимать эту реальность.

Ольга отпрянула от меня, как от прокажённого. Тот мимолётный мост понимания, что на мгновение возник между нами под мерцанием праздничных огней, рухнул в одночасье. Её лицо вновь стало ледяной маской, но теперь в нём читалось не просто привычное равнодушие – в напряжённых уголках губ, в чуть расширенных зрачках я увидел нечто новое: инстинктивный, животный страх. Будто в тот же миг, когда слуга произнёс своё роковое слово, она уже знала – ничего прежнего больше не будет.

Моё сердце, только что наполненное тёплым предвкушением праздника, вдруг сжалось в комок ледяной боли. В ушах зазвенело, будто кто-то ударил в набатный колокол, и этот звук, нарастая, заглушал всё вокруг – и треск дров в камине, и далёкие смешки прислуги из коридора, и даже приглушённые взрывы новогодних фейерверков, ещё продолжавшиеся где-то за стенами дома. Внезапно я осознал, что дышу слишком часто, но воздуха катастрофически не хватает, словно кто-то невидимой рукой сжал мою грудную клетку в тисках.

Но слуга так и не сказал, в чём дело. Он только стоял, дрожа, и в его взгляде читалась мольба поторопиться.

Глава 18

Мне казалось, что я лечу. Карета неслась по заснеженным улицам Москвы с такой скоростью, что город превращался в размытую полосу огней и разноцветных пятен, а снег, хлеставший в стекло, сливался в сплошную белую пелену. Сердце колотилось так, будто рвалось наружу, каждый удар отдавался в висках горячей пульсацией. Я не помнил, как выбежал из дома, как крикнул Семёну, как заскочил на сиденье, не дав себе даже накинуть шубу. Рукав рубахи, прилипший к раме распахнутого окна, промерз насквозь, но я не чувствовал холода – только жгучую, всепоглощающую тревогу, сжимающую горло, как петля из колючей проволоки.

– В ангар, – рявкнул я Семёну, который завёл машину и плюхнулся за руль.

Когда мы ворвались на территорию завода, то первое, что я увидел, было зарево. Оно висело над горизонтом, кроваво-оранжевое, пульсирующее, будто живое чудовище, вырвавшееся из преисподней. Это зарево не просто освещало ночь – оно пожирало ночную тьму, выгрызая её неровными языками пламени. Каждый его всплеск оставлял на сетчатке кровавые отпечатки, каждый пульсирующий вздох этого адского светила заставлял сердце сжиматься в животном ужасе.

Отблески его, похожие на брызги расплавленного металла, прыгали по снегу, превращая белоснежный покров в грязное месиво из пепла и копоти. Они ползли по стенам соседних корпусов, оставляя за собой длинные, дрожащие тени, которые извивались, как призраки повешенных. Лица рабочих, освещённые этим дьявольским светом, казались не человеческими лицами, а страшными масками – впалые глазницы, резкие тени под скулами, рты, застывшие в немом крике. Они стояли кучкой, сгорбленные, придавленные невидимым грузом ужаса, не смея приблизиться к эпицентру катастрофы. Их фигуры напоминали стаю испуганных ворон, застывших перед лицом неведомой опасности.

Только когда я, обезумев от предчувствия, выпрыгнул из кареты и рванул вперёд, сквозь толпу, кто-то из них – молоденький мастеровой с лицом, искажённым страхом – вскрикнул, хватая меня за рукав:

– Ваше сиятельство, нельзя! Ещё рванёт! – его голос сорвался на визгливую ноту, а пальцы впились в мою одежду с такой силой, будто пытались удержать не меня, а саму смерть, рвущуюся вперёд.

Но его предупреждение утонуло в оглушительном гуле, доносящемся из эпицентра взрыва – низком, угрожающем рокоте, похожем на рычание разъярённого зверя. Воздух дрожал от этого звука, наполняясь запахом расплавленного металла и горящего масла – тяжёлым, удушающим, въедающимся в лёгкие. Где-то в глубине руин что-то с грохотом обрушилось, и в тот же миг из развалин вырвался новый язык пламени, осветив всё вокруг на мгновение ослепительно-белым светом, от которого на глазах тут же выступили слёзы.

Пожар потух не сразу, но когда он утих, то стало понятно, что от ангара осталась лишь могила. То, что когда-то было гордым ангаром – высокие своды, массивные дубовые ворота, стрельчатые окна с чугунными переплетами – теперь лежало в хаотическом беспорядке. Кирпичи разлетелись, часть из них была разрушена целиком, некоторые даже спеклись в странную массу от чудовищной температуры, а самые жуткие, казалось, взорвались изнутри, оставляя после себя пыльные красные ошмётки.

Рядом лежал фрагмент несущей балки ангара – его скрутило в затейливую спираль, будто это был не толстый стальной брус, а восковая свеча в горячих руках. Недалеко, в груде серого щебня, торчала железная арматура, концы которой разошлись и распушились. От тяжёлых полутонных ворот остались только крупные щепки, разбросанные в радиусе сотни шагов. Некоторые из них вонзились в землю, как штыки винтовок, другие обуглились до матовой черноты.

Воздух вокруг пах не просто гарью – он полностью состоял из него. Густой, маслянистый дым стелился по земле, цепляясь за сапоги, заползая в лёгкие едким, химическим вкусом. Это была не просто гарь от пороха, ведь в ней угадывался сладковатый привкус расплавленной меди, кислый оттенок подгоревшей резины и что-то ещё, отчего во рту сразу появлялась густая слюна, а глаза начали слезиться.

Но самым большим ужасом был не пейзаж вокруг, а состояние моей настоящей гордости. То, что вообще осталось от машины, теперь даже отдалённо не напоминало тот грозный механизм, над которым я работал последние месяцы. Стальной корпус, броня которого на местах достигала трёх дюймов, теперь был развернут буквально наизнанку и напоминал распустившийся цветочный бутон, а не грозную машину. Танк взгрызли как тонкую консервную банку из жести, вывороченную мощным взрывом. Тяжёлая шестиугольная башня лежала в стороне, смятая так, будто её сжимали тесками для великанов. Гусеницы, ещё недавно массивные и чётко собранные после десятков часов беспрерывного труда, теперь выглядели как расчленённые конечности, разбросанные по всему периметру.

Кабина, где должен был сидеть механик-водитель, теперь была ничем иным, как ворохом из перекрученного металла. Приборы, рычаги, вообще всё, что было выверено, отрегулировано, настроено мастерами своего дела, теперь перешло в состояние груды бесполезного лома. А посередине, там, где должен был находиться мощный дизельный двигатель, зияла пустота – механизма просто не было. Остались только обгоревшие провода, торчащие обрывками нервов, оставляя только напоминание о том, что здесь некогда билось сердце страшной стальной махины.

Я стоял, не в силах пошевелиться. Где-то рядом кричали люди, кто-то звал врача, кто-то пытался тушить тлеющие обломки, но всё это казалось далёким, ненужным. В голове гудело, будто взрыв произошёл не здесь, а внутри меня.

Кто?

Этот вопрос жёг мозг. Кто мог это сделать? Кому было нужно уничтожить его? Танк был не просто машиной – он был моим детищем, воплощением месяцев бессонных ночей, чертежей, споров, проб и ошибок. Он должен был изменить всё. А теперь…

Не прошло и десяти минут с того мгновения, когда я зашёл внутрь разрушенного ангара, как территорию производства буквально наводнили сотни полицейских, военных и опричников. Последние здесь были с самого начала – следили за сохранностью завода, но определённо сплоховали, не выполнив возложенные на них обязательства.

– Твою-то налево… – это было единственное, что смог сказать Семён, сняв с головы шапку и смотря на тлеющие руины, – Это кто же на такое способен?

– Это диверсия, Семён. Взрывчатку слишком профессионально заложили. Танк просто вывернуло наизнанку – явно знали, куда укладывать взрывчатку. Профессионально сработано.

Я посмотрел на казака и протянул руку к кисету с папиросами, который он вытянул из внутреннего кармана шинели. Телохранитель посмотрел на меня с удивлением, но всё же вынул один белый бумажный столбик с завёрнутым внутрь крепким южным самосадом. Я сунул папиросу между губ, после чего чиркнул несколько раз зажигалкой и наконец затянулся плотным сизым дымом. По лёгким словно прошлись грубой наждачкой, и я закашлялся, но эта боль смогла привести меня в чувство. Не будь рядом со мной Семёна с сигаретами, то я долго мог бы стоять в этом исступлении, неспособный соображать нормально.

– Держи, – я сунул папиросу обратно телохранителю и стал усиленно вертеть шестерёнками в голове.

То, что это была именно направленная диверсия – сомнений не было. Взрывы были направлены правильно. Если бы попытались просто испортить технику, то можно было бы не поднимать весь ангар на воздух, а значит у него был либо доступ к чертежам, либо источник, который что-то очень хорошо понимает в танке.

Я осмотрелся по сторонам, стараясь найти хоть какую-то внешнюю зацепку, чтобы понять, как диверсанты смогли пробраться сюда. Обычные следы было искать уже бесполезно – вокруг было слишком много людей, которые шастали туда-сюда, рассматривая происходящее и затаптывая зацепки. Впрочем, уже сейчас было понятно, что моей ошибкой было не настаивать на том, чтобы переместить танк в одну из военных баз под контроль солдат. Всё же, там шастало значительно меньше людей и каждого проверяли на контрольно-пропускном пункте, тогда как даже по заводу легко могли зайти абсолютно случайные люди, которые придумали убедительную легенду или просто затесались через целую кучу рабочих, проходящих через несколько выходов, поскольку большая часть заводов даже не была укрыта забором со всех сторон.

– Ваша светлость!

Ко мне подбежала троица людей в форме. По ним даже внешне можно было понять, что к обычным силовикам никакого отношения они не имеют и меня посетило сразу несколько вооружённых опричников, коллеги которых сейчас активно отталкивали в сторону многочисленных зевак, что уже сотнями собирались вокруг продолжавших тлеть останков ангара с грудой металла, некогда бывших тяжёлой бронированной машиной.

– Мне доложили одному из первых. Где была охрана⁈ Возле ангара всегда должен был находиться патруль! Какого чёрта происходит⁈

Я хотел было дать волю эмоциям, схватить опричника за грудки, но сумел вовремя остановиться и удержать себя от ошибки, а потому сжал ладони в кулаки и перекатился с пяток на носки, хотя чувство злости переполняло меня.

– Их убили, – сразу ответил разведчик, – Мы обнаружили их тела. Они обгорели, и оружия среди них не было.

– Людей опросили?

– Никто не слышал выстрелов. Похоже, что их убили не из огнестрельного оружия.

– А из чего? – я вновь едва не закричал, – Рядом с Москвой неожиданно образовались северные племена с луками, которые решили просто так отстрелять патруль опричников? Я ещё раз напоминаю тебе, что это был единственная готовая единица такой техники в сотню тысяч рублей! – вдох, выдох, и я смог хоть немного удержать ярость, – Надеюсь, что вы хотя бы усилили охрану около архива⁈

По удивлённому лицу охранника я понял всё. Это было слишком странно, что разведчики не догадались совершить столь логичный манёвр после уничтожения уникальнейшей единицы вооружения.

– Семён, в машину! Бегом! Едем в архив!

Мы мчались по ночной Москве с такой скоростью, словно нас преследовали сами дьяволы. Машина, немного подпрыгивая на булыжниках, поскрипывала и стонала, будто прямо сейчас развалится на части, но Семён гнал автомобиль вперёд, выжимая педаль газа просто в пол. Я сидел, вцепившись в подлокотники до побелевших костяшек. Мысли роились с такой скоростью и хаосом, что хотелось включить оглушающую музыку, но даже подобия музыкальной системы в машине не было. Рядом лежало два автомата, которые я успел вынуть из-под сиденья вместе с боекомплектом.

Было понятно, что простое уничтожение танка не было столь оправданным. Да, это принесёт убыток царской казне, но если остались чертежи и конструкторы, занятые ранее в создании первой модели, то построить новую машину – вполне возможно, несмотря на высокую цену единицы. К тому же, вторая единица будет создана её быстрее, чем первая, поскольку основные ошибки были учтены.