Текст книги "Третья леди Аргайла (СИ)"

Автор книги: Илона Якимова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

Глава 26

Служба на Троицу вышла знатная. И месса, и пели хором, кто как мог, зато от души, и всем обитателям Ущелья была отцом Колумом прочтена проповедь и велено было поразмыслить о том, как могут они приблизиться с Господу, в сей день явившему смертным триединство свое. Колин и Джен молились прилежно, как школьники, разучивающие трудный латинский урок, исподволь поглядывая на мачеху, на лице которой, напротив, одухотворение читалось самое искреннее. Кэтрин Кемпбелл словно светилась вся – светом молитвы, светом веры, такого в Ущелье не видали уже давно. Самого Аргайла не видали на службе тоже, он Троицу проводил при королеве-матери в Стерлинге и объявился на другой день после праздника, когда уже у Кэтрин наступил тот самый пост, которым тщилась она обрести понимание в семейной жизни и приблизить себя к мужу.

Так о том мужу и объявила. И прибавила, что дивится: занимая столь высокое положение при дворе и в королевстве, он столь мало внимания уделяет трудам в пользу собственной души. Ведь царствие небесное поважней будет царствия земного…

Аргайл смотрел на нее сверху вниз, сидящую за столиком в холле, и перед ней были разложены кисти, краски, пергамент… рисование шло хорошо, но это единственное, что шло хорошо у Кэт последние дни, после знаменательного визита к собачкам. Стоял и смотрел, заложив руки за спину, со вниманием рассматривая страницу молитвослова, начатого Кэтрин. И потом сказал:

– Так ведь без царствия земного и небесного не будет, Маклин. Много ли проживет человек без хлеба и крова в чаянии благ небесных? Много будет думать о них? А я даю людям труд, хлеб и кров. И тем посильно служу Господу. Иное, видишь ли, не по мне. Начни я только молиться, кто станет защищать мои земли?

– Господь…

– На Бога надейся, а сам не плошай. Это отцово присловье не подводило меня ни разу.

– Так вы же и на Бога не надеетесь, милорд! Коль скоро вы не посещаете дом Господень, не славите его…

– Я славлю его в сердце своем – каждый день – тем, что попросту жив.

– Но это гордыня!

– Это, Маклин, жизнь. Другой не знаю. Был бы Бог проще, я был бы к нему ближе… а эта ваша латынь, пост, мессы… на кой это всё доброму христианину? Не понимаю.

– Как же этого не понять, милорд?

– Маклин, наше дело земное. Говорить со мной о церкви не думай, на то проповедники есть. А я уж буду поститься на свой манер.

Когда-нибудь… о, она сделает так, она добьется, что когда-нибудь он назовет ее по имени. Она постарается.

– Мир состоит не из одних господних ангелов, Маклин. Нечего и соблазнять меня в Его воинство, мне своего хватает.

– Да как же можете вы…

– Могу. И тебе советую. Живи на земле, не в небе. Коли и впрямь, как сказала, желаешь быть доброй женой.

Это укол был болезненный, ибо покушающийся на ту цель, которую она сама для себя считала истинной, неложной. Но вправду ли такой и была? Усмешка, слышимая в голосе мужа на тех словах, задела Кэт за живое.

– Вам есть в чем меня упрекнуть, милорд⁈

– Боже упаси. Ты хорошая девочка, – с непередаваемой, уже открытой усмешкой, – да только прав был Гектор Мор: немного слишком ученая. Жаль, я не понял вовремя его слов… драл бы, не миндальничал, с первого дня!

Шел пятый день ее поста, надо было выдержать еще два, было душно, уже на Ущелье навалились сумерки, и Кэт почему-то не находила себе места от беспокойства. Ей всё казалось неправильным: и то, что они вовсе перестали разговаривать, и то, что почти не виделись – с ее постом муж свободно находил себе любые дела вне дома, позволяющие ему не ночевать под собственным кровом, и то, что, ночуя у себя, он ночевал действительно у себя – то есть, в спальне, куда именно ей хода не было. Да, даже и пост казался неправильным. Пост вместо обычного успокоения чувств на сей раз только искушал ее мыслями об истинном таинстве брака, которого она недополучала. Да еще и ближняя женщина задавала графине вопросы, от которых хотелось отмахнуться, как от мясных мух – но не удавалось:

– Что это господин граф всё не заходит к вам уж который день?

Нет такого господского дома, в котором можно было бы утаить от слуг, кто к кому не заходит по ночам.

– Ах, отстань, Сорча. Значит, его милость нашел себе иное развлечение – в квартальный-то пост! Собак своих по ночам гоняет в горах, не иначе…

– Да как бы и впрямь не нашел, леди. Да не одних собак. Негоже отказывать мужу от тела, да еще такому суровому.

Кэт дивилась себе, но с каждым днем поста росли ее гневливость и раздражительность. Нет, она не хотела именно, чтоб он спал с ней, отнюдь. Но своим присутствием по ночам он ее успокаивал – как успокаивает большая собака, лежащая в ногах постели. Рядом с Аргайлом она не боялась ничего, как если бы он распространял на нее часть своей уверенности, своей непоколебимости в мирских штормах – ровно с той ночи, как вызволил ее от белых собак. Ну и пусть, сердито думала Кэт, в одиночку зарываясь под покрывало: я не отказываю, он сам уже не приходит, сам! Даже и эта мужнина деликатность была ей почему-то в тягость сейчас. И тяжеловесная неколебимость мужа в убеждениях ее раздражала – вот ведь человек, не желающий прислушаться к голосу разума, желающий жить только низменными страстями! Ну и пусть делит свой досуг, с кем пожелает! Но вслух сказала другое:

– Нет, он постится, он мне обещал!

Потому что нельзя же не верить слову великого графа Аргайла.

Глава 27

А на шестой день беспокойство, в котором не хотела сознаться и сама себе, стало и вовсе нестерпимым. Раздражение можно было обуздать только одним, молитвой. Однако не молилось никак. Кэт сидела за шитьем, размышляя о том, что пост, на который она так надеялась, как на время просветления, напротив, устроил всё меж ними с мужем неладно. Молитва на ум не шла, шло другое. Господь на Троицу дал апостолам своим знание всех языков земных, а она и одним-то шотландским не может договориться с мужчиной, с которым ей жить и рожать детей, коли даст Господь. Что ж за наказание-то такое! Если уж апостолы крестили, вразумив неверных языком, то она чем хуже? И Кэтрин решилась на штурм самого Аргайла. Надо пойти вот прямо сейчас и поговорить с ним снова. Воткнула иголку в туго натянутую канву прямо в глаз апостолу Андрею и того не заметила, встала да вышла вон.

В холле графа не оказалось, мастер Роберт сообщил, что его милость не выезжал, где же он? И тут попалась по дороге и Мораг, вечно знающая, что и где происходит в Ущелье.

– Где он, Мораг?

Кэт и сама переняла манеру местных говорить об Аргайле в третьем лице, суеверно не называя всуе по имени.

– Не знаю, миледи, – и смотрит в сторону. И так смотрит в сторону, что очень даже понятно – знает всё и не скажет. Заглянула и в часовню – отец Колум удивился очень, но на всякий случай благословил. Кэт вот прямо ощущала, что без благословения к мужу сегодня лучше не подходить, хотя и ничем не могла того ощущения пояснить. Не было Аргайла ни на конюшне, ни на псарне, ни у сокольничих, и графине наконец надоело смешить слуг, бегающих на посылках. Ежели он дома, то тут, в Ущелье, только два логова, оба запретных: каморка белых собак да спальня его милости. Войти нельзя доброй жене, но можно же подойти, постоять, постучать, послушать. Вдруг сам выйдет за какой надобностью, а там и не увернется.

Спальня госпожи графини располагалась в башне замка, покои его милости вместе с собаками его милости находились над холлом, на втором этаже. Приблизившись к покоям графа, увидала странное – ближнего клансмена на карауле. Граф Аргайл опасается кого-то в собственном доме? Он не желает, чтоб его потревожили на молитве? Да чем он там занят?

Кормак, один из постоянных спутников, как бы не телохранителей мужа, мягко двинулся ей навстречу, едва лишь она ступила к дверям:

– Вам туда не надо идти, госпожа.

Кормак был кряжист и широк в плечах, но явно более готов давать отпор врагу, нежели супруге своего господина. Заспорив с ней, он отвлекся на оклик подошедшей вслед за госпожой Мораг – а Кэтрин только того и надо было. Она оттолкнула Кормака, несмотря на все возражения, и вошла. И поняла, почему в дверях стоял Кормак. А также и – чем именно столь усердно был занят муж и господин, что на дверях ему потребовалась стража.

Действо происходило не на постели, хотя бы на том спасибо, но менее пристойным от того не становилось. Мойра, одна из молоденьких прачек, опираясь на лавку, прилипла торцом к ее мужу, подвывая, закатывая глаза, виляя бедрами. Зад ее алел от следов порки, а господин врезался в нее без всякой бережности, очень жестко. Кемпбелл, услыхав звук отворенной двери, поднял голову, встретился глазами с женой, не прерываясь в движениях. Кэт закрыла рот рукой, чтоб не заорать от злости, от возмущения, от обиды. Сцена была чудовищная, но ни двинуться с места, ни перестать смотреть она не могла, как не могла признаться себе, что темное желание шевельнулось там, внизу живота. Взгляд ее мужа горел белым, в нем мелькнула усмешка, и она поняла, что тут он излился…

Так вот почему он был так деликатен с ней всю неделю. Он вовсе не постился!

Опрометью, повторно сметя с дороги Кормака, леди Кемпбелл вылетела из комнаты, бросилась к себе, заперлась, чтобы рыдать за пологом постели.

Он пришел час спустя, несмотря на то, что дверь была заперта – через ту, что за шпалерой, о том замке Кэт позабыла. Чистая сорочка, заново повязан плед, слава Богу, не смердит ни собственным потом, ни влагой другой женщины.

– Маклин, поговорим.

– Не желаю разговора с вами, милорд. Пойдите прочь!

– Мне показалось или ты недовольна увиденным?

– Вы лгали, милорд, лгали мне про пост и воздержание. Вы грешили не только против Господа в святые дни, но против брачных обетов!

– Что ж мне оставалось делать, если ты уперлась в свое благочестие, как овца в забор загона?

– Я не хочу, чтоб вы пользовали служанок таким образом, мой лорд. Имейте уважение ко мне хотя бы в силу свершившегося между нами таинства брака, если не в силу чувств!

– Если ты хочешь видеть меня в своей постели, а не поверх служанок, не стоит выдерживать пост, Маклин.

– Затем ли вы женились, чтобы жить во грехе? Я знаю, что вы сильный мужчина, что я не нравлюсь вам, в конце концов, и грудь у Мойры втрое больше моей, да, но…

– Маклин, дурочка, – он хохотал так, что слезы брызнули из глаз, утерся рукавом сорочки. – Твои груди как две жемчужины совершеннейшей формы, каждая ложится в мою ладонь, словно голубка в гнездо… лучшего и желать нельзя, и ничего красивей я в жизни не видел, но дело, понимаешь ли, вот в чем. Я отходил Мойру плетью, чтоб разогреть, а после поимел в рот и в задницу.

В рот? В задницу⁈ Помилуй, Бог…

– Ты уверена, что такое тебе по вкусу? Моя жена явно заслуживает лучшего обращения…

– А обычным образом вы не хотите, милорд?

– Я не хочу? – брови его поднялись. – Маклин, ты зовешь меня в постель? А как же твой пост?

Как-то раньше ей не приходило в голову, что в паре не только муж может требовать исполнения супружеского долга.

– Вы уже в постели, милорд, – отвечала Кэт, не отводя взора.

– Вот как… ну, что же! Я готов, леди.

Смеется. Он еще смеется над ней! Нет уж, прачке мужа она ни за что не отдаст. То прачке, то ключнице, то посудомойке – кому угодно, но только не жене, по-настоящему достается великий граф Аргайл… Но, тут же потерявшись, спросила, поняв, что Аргайл вовсе не сердится:

– Что мне делать?

– Что хочешь. Прикоснись ко мне, скажи, что тебе нравится… а что нет. Я выслушаю и сделаю так, как тебе по нраву.

Ларчик, оказывается, открывался просто – достаточно было сказать, достаточно было попросить. Ей досталось в мужья нечто неслыханное – мужчина, который прислушивается.

– Я хочу… Я хочу осмотреть вас, милорд. Нагим.

Сказала и сама ощутила, что краснеет до ушей. Она – и сказала такое мужчине? Да хоть бы и мужу? Муж тем временем встал с постели, отстегнул брошь на груди, повел плечом, складка тартана упала с того могучего плеча, а ширина груди у него – как дубовая резная плита, как гранитный пласт, на котором стоит Ущелье, на такой можно укрыться от любых невзгод.

Велел:

– Раздевай.

Глава 28

Обошла кругом, осмотрела его в одежде. Потом ухватилась, не с первого раза победила тяжелый ремень со спорраном. Дирк он успел подхватить, а тартан и не подумал, сукно стекло с Аргайла точно так же, как в ночь их с Кэтрин свадьбы, и он снова остался в одной сорочке, только сейчас она не отворачивалась, не зажмуривалась, смотрела. Хотела понять, за кого же все-таки вышла замуж.

Наклонилась, стащила с мужа сапоги, скатала с икр чулки, распрямилась. Глянула Аргайлу в лицо… О, совсем другое лицо, чем тогда… В светлых глазах билось веселье, где-то на дне, очень глубоко. Бурый волк чуть-чуть потешался, отдав себя игрушкой в женские руки. Ну что же, продолжим. Потянула за шнурок ворота сорочки, распустила узел, тихонечко рукой провела по могучей шее до груди, где шершавилась темно-рыжая шерсть – а ведь, да, чисто волк, бурый… Взялась за ворот мужниной сорочки и потянула ее вверх, стараясь не смотреть вниз – хотя сама и запросила разрешение, а все же смущалась. И сорочка совлеклась, и Кэт увидела мужа нагим – без одежды Аргайл был хорош не менее, чем в полном облачении вождя. И почему ей в голову не пришло раньше его раздеть? Мощный, могучий и вовсе не старый, нет! И совсем позабыла, что посмотреть-то хотела пресловутую оборотневу мету, но тело мужчины выглядело как чистое творение Господа, и мысли не возникло искать в нем приметы дьявола. А потом она посмотрела вниз, и не смогла удержать взгляд на том, что восставало от ее взгляда, и ткнулась лицом ему в грудь в ослеплении от величия господня творения… и тотчас муж прижал ее к себе так, что хрустнули кости, и притерся бедрами, и тем самым, набухшим, восставшим, и Кэт поняла, что падает.

– Ненадолго же хватило твоей храбрости, Маклин. Погляди еще.

Они лежали, обнаженные, обнявшись.

– Вам это будет приятно, милорд?

– Конечно.

И она снова смотрела.

– Ну, как тебе?

– Как велик… Господь!

– Опять молиться… – он смеялся. – Да что ж такое! А не хочешь ли потрогать все господне величие? Дай руку! Не бойся…

Если вести ладонью по его груди, по мере приближения к паху в ладони Кэт заводилась щекотка – то ли от жесткой волчьей шерсти, то ли от предвкушения того, чего, она предощущала, предстояло коснуться. Сколько времени замужем, а ни разу не тронула. А ведь могла. И твердость, и полнота, и длина непостижимы – как можно вместить это женщине. Это всё ее, ее, а не какой-то там Мойры! Она не отдаст. И по тому, как вздохнул – до стона, и выругался вполголоса, и толкнулся в ладонь – поняла, что и он сам ждал ее, и желал того, что сейчас меж ними случится. Пусть он хотя бы желает ее, пусть не любит, пусть жаждет хотя бы плотски, раз уж по-другому единения с ним ей не достичь.

– Что еще мне делать, милорд?

Сквозь зубы:

– Что хочешь, Маклин, да только не так резво, излиться я хотел в тебя, не на простыни…

Оказалось, муж любит и умеет всё: и долгие, очень долгие поцелуи, когда, проникая в рот, он как бы проникал и в иное место, и касания тонкие, точные, легкие – и сильные, резкие, на грани боли и немыслимого наслаждения. И в те места, о существовании которых Кэт ранее и вовсе не задумывалась, он входил, искал там и находил сокровища упоения. В том, что она считала просто грешной плотью, годной лишь к смирению, к укрощению, ведомы ему были столь искусительные бездны, что стыд наконец вовсе покинул Кэтрин, и она отдалась на милость мужчины и тогда, как он раздвинул ей ноги, раскрыл, как устрицу, предназначенную быть поглощенной, и сам наклонился вкусить, и сил не было протестовать, она могла только кричать, и слышать свой голос словно со стороны, и ощущать, как он прерывается, чтоб поймать ртом ее трепет внизу, а после – и в поцелуе.

Он был не такой, как с Мойрой, это она уже понимала, даже не имея опыта в делах любовных, он был такой только с ней. И не может быть по-другому. Они – одно целое. Их никому никогда не разлучить.

– А вот еще одна волшебная маленькая жемчужина…

Рука его продолжала творить с ней нечто неописуемое.

– Пощадите, милорд. Мне кажется, я не вынесу, я умру…

– Выбери мне уже имя, жена. Их у меня три, что-то, может, приглянется. Гиллеспи называл меня отец, Арчи – звала мать…

– Рой, – сказала она, не колеблясь. – Рой. Король. Мой лорд. Как же иначе?

– Так продолжим или умрешь?

– Я лучше умру под вами, милорд… Рой… чем постясь без вас, да простит меня дева Мария…

– Дева Мария простит, чай, сама рожала. Мне нравится, Маклин, как ты выбираешь! И твой пост мне по вкусу тоже. Продолжим.

И он продолжил, и не останавливался до тех пор, пока она не потеряла счет горным вершинам, на которые умел возводить женщину, не сходя с постели, Рой Кемпбелл, волк-оборотень, муж и господин.

– В Стерлинге буду, в Эдинбурге, – сказал наутро, – не купить ли тебе чего?

Кэт еще прислушивалась, проснувшись, к ощущениям измятого, излюбленного и очень тем счастливого тела, потянулась, прижавшись к Рою… И была снова смята его объятиями, уложена к нему на грудь. Значит, поняла Кэт, вот это вот, то, что случилось за ночь, и было ему «хороша», оно так выглядит, ну ладно же…

– Рой… милорд… Привезите мне книгу.

– Бог. Ты. Мой. Жена, неужель все прежние твои кончились⁈ – Аргайл улыбался. – Ладно. Скажи, которую.

Заодно попросила еще пергамента, кистей и красок.

Глава 29

А на другой день, следуя с Севера в обе столицы, королевы и регента, в Ущелье завернул двоюродный мужнин брат, сам «Бойцовый петух» Джордж Гордон, граф Хантли, вернейший сторонник королевы-матери де Гиз, прирожденный придворный, вискикур и коневод. Сойдя с коня на дворе Кемпбелл-касла, Хантли так расшаркался с новой графиней, в такой изысканной манере подошел к ручке – обнять по-родственному Рой его шуганул – что Кэт сама себе, отвечая реверансом, показалась неотесанной деревенщиной. Бог ты мой, а одет-то как был мужнин кузен, как сиял не только милейшей, чуть самодовольной улыбкой! Граф Хантли немного напоминал рождественскую ель, обернутую золочено й парчой поверх кланового пледа, в сравнении с ним Аргайл, одетый по-домашнему, без причуд – простой дублет без вышивки, сорочка, тартан – казался простым горцем, но только казался и только на первый взгляд. Граф Хантли громогласно провозгласил ее сестрицей. А до свадьбы-то, случись встретиться, небось бы дочерью пирата честил, думала Кэт, под ручку с гостем проходя в холл. Про Хантли на Мэлле так не болтали, как про Аргайла, ибо Бойцовый петух обычно наводил шорох по другому побережью, как лейтенант Севера. Персона высокая, некогда, при покойном короле, даже в регентском совете побывать успел, а нынче числился в ближних людях у Марии де Гиз, он занимал собой все предоставленное ему пространство – был цветаст, как Нагорье весной, говорлив и шумен, как горный ручей. Покуда шли в холл, Хантли успел облить Кэт добрым ушатом комплиментов, однако пару раз она ловила на себе весьма внимательный взор, совсем не вяжущийся с образом придворного балагура. Всё-то он примечал, хотя и желал казаться милым, неугомонным болтуном.

Приметил и ткацкий стан, и столик с письменными принадлежностями у окна в холле. Любопытный взгляд его упал на начатые ею страницы молитвослова.

– Чья это работа, сестрица Кэт?

– Моя, милорд, пусть и не слишком искусная. Когда есть досуг…

– Ваша⁈ Рой, ты счастливчик, жена твоя – мастер, да преизрядный!

По лицу Аргайла не видать было, что он счастлив преизрядности жены как мастера, мол, что ж поделать, если случилась такая с ней блажь. Прежняя травничала, палисадник высадила, эта пишет да рисует, у всех, мол, свои недостатки.

– Не желаете ли прибыть ко двору, сестрица? – продолжал ворковать Хантли. – Ее величество королева-мать – дама весьма ученая и оценит ваше дарование в полной мере!

Что-то в том, что Аргайл мгновенно не откликнулся, как он молчал, заставило и Кэт состорожничать. Она уже научилась различать оттенки его молчания… Отвечала, стрельнув глазами на мужа и тотчас благовоспитанно потупив их:

– Это как Господь рассудит и милорд граф решит, дражайший кузен. Будет на то воля господина моего супруга – и приеду.

– Сокровище! – почти с изумлением сказал Хантли ее мужу так, словно женщины вовсе не было в холле. – Чистое сокровище, Рой! Это где ж ты взял-то такую?

– Где взял, таких больше нет, да и тебе ни к чему – женат ты.

– Так я про запас!

– Вот когда понадобится, тогда и поговорим. Тогда у сокровища, глядишь, и младшие сестры подрастут, а пока они только твоим сыновьям впору.

Пока гость у камина грелся с бокалом виски, обсуждая с хозяином тонкости вроде тех, на какой воде лучше ставить божественный напиток, да как свойства торфяников вблизи вискикурни существенно меняют вкус его, графиня Аргайл улучила момент, кликнула управляющего:

– Мастер Роберт, для графа Хантли небось особый стол надобен? Как он там при королевах привык.

– Не извольте беспокоиться, леди, есть на этот случай у Джин один рецептик. Граф Хантли, хоть и придворный, а неприхотлив, любит простую горскую еду.

– Так сервируйте тогда наилучше.

– Леди! – и Роберт, казалось, взглянул на нее с укоризной, чай, не первый год на свете живу.

И верно, хаггису с пюре из запеченной репы обрадовался гость как ребенок. Два раза стюарда подзывал, требуя добавки.

– Кузина! – восклицал, поглощая и при том не переставая болтать. – Знали бы вы, как исстрадался я от французских поваров Ее величества королевы-матери! Оно, конечно, интересно и прихотливо, да еще различно всяко на цвет бывает, а поесть, как дома, не удавалось…

– По тебе видать, насколько ты исстрадался, – хрюкнул Аргайл, доселе ужинавший вполне невозмутимо. – Аж щеки за поля боннета торчат… Хватит моей жене придворными тяготами мозги дурить, Джорджи, новостей давай. Что кого, куда и зачем? Видел иное дорогой? Что слышал? Чем пованивает, откуда гнильцы нанесло?

– Да толком и сказать-то нечего, новой падали не привалило, – с готовностью отвечал Хантли.

И понеслось.

И на Кэтрин обрушилось море слов – тьма незнакомых имен, каждое из которых безусловно принадлежало какому-то конкретному человеку, по-видимому, хорошо знакомому собеседникам. И обсуждали тех графы Хантли и Аргайл вовсе без малейшего почтения на каком-то очень своем, не вполне понятном Кэт языке.

– Регент сидит на заднице ровно, но мечется по-прежнему, как говно в проруби, вашим и нашим. Ну, как сидит… неделю уже стоит. На осаде Дамбартона, бывшего Кейтнесса оттуда выкуривая. И вот ходят слухи, что очень там не хватает твоих пушек, Аргайл…

– Вызовут прямо – приеду. До той поры дел и дома достаточно. Что еще?

– Королева ждет денег из Франции, а пока французы не пришли, ей трудненько приходится. Битон пилит ее, что Ленноксу не дала… обещания нужного, из-за Босуэлла с ним разошлась. Но и то уж дело, что она обоих год на сворке водила, обоих имея в поклонниках и союзниках, никого не предпочтя. Время выиграла. Умнейшая, скажу тебе, дама.

– Да, к сожалению. А что красавчик наш?

– Босуэлл-то? Отбыл на границу денег вытрясти с сассенахов, не иначе, сидит, верно, в своем Хермитейдже, молится, чтоб королева скорей соскучилась по великому его достоинству да обратно кликнула… что думает – не знаю, вестей не слал. А в Ист-Лотиане за него Хаулетт Хей полётывает, собирает дань.

– Хаулетт соберет, болотная тварь. Такому попробуй не дай, обосрешься с его налёту.

– Соберет, как же иначе. Да вот… Дорогой видел епископа Брихина.

– Брихин – гадюка башковитая. Помнишь, как оно в сорок третьем, в Перте? Как задвинул!

Как-то негоже так про епископа, святого, ясное дело, человека, думала Кэт, но, может, она ослышалась или не знает чего?

– Это когда тебя с собачками в церковь-то не пускали? – уточнил Хантли.

– Ну да… Бабы ему руки потом целовали, как с проповеди выходил. Хорошо говорил, зараза! Умеет.

– Они ему небось и иное что целовали, бабы-то, тем же днем, руки у Хепбернов обычно для баб не самое привлекательное…

И ржут оба графа как кони те, которых Хантли разводит у себя в имении.

– Сколько ж Дугласы пытались его поймать на нарушении хотя бы целибата за двадцать лет, чтоб в Рим написать и с епископата сдвинуть? Крови он Красным попил немало одной фигурой своей, установленной посреди их фамильных владений в Ангусе.

– Его, пожалуй, поймаешь. Смолоду верткий был черт… Ты не помнишь, а я с ним рос. Как и Патрик. Ох, он нас чехвостил за ленность-то… Но тут повидались коротко, Брихин двинулся сразу на Эдинбург, в парламент регентский, а я к тебе завернул повидать. Или и ты со мной едешь?

– Сам езжай, Джорджи, я после соображу.

– Что, с молодой женой невмочь расстаться? – поддел Хантли. – Говорю же, бери с собой!

И снова Рой не ответил.