Текст книги "Третья леди Аргайла (СИ)"

Автор книги: Илона Якимова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

Глава 13

Шотландия, Ущелье, май 1545

С правой руки тек ручей Заботы, слева ручей Печали, посредине на скальном выходе, охваченное ими, стояло Ущелье. Кемпбелл-касл, замок туманов, логово Бурого волка Аргайла, ее мужа и господина. А теперь еще и дом самой Кэтрин Кемпбелл. Она никак не могла привыкнуть к тому, что она Кемпбелл, хотя бы потому, что муж называл не крещеным именем, а именем ее родных, ее клана, словно в насмешку – но без насмешки. Называл, будто отгораживаясь от любой близости, всякий раз напоминая, что пришлая – и приходил почти каждую ночь. Ложиться с ней имя ее клана ему никак не мешало. В постели с ним было спокойно, он больше не причинял боли – ни случайно, ни сознательно, и был, по словам Сорчи, с которой теперь советовалась Кэт (не с золовкой же, право слово), в своем поведении за пологом настоящий лорд. Что в это слово вкладывала Сорча, Кэт не очень понимала, наверное, то, что не бил, при соитии не мучал и ничем запретным для церкви заниматься не заставлял. Про запретное Сорча говорила шепотом и многого не пояснила, но то, что Кэт успела понять, ее ужаснуло.

Еще непривычней было оказаться хозяйкой огромного дома – а Ущелье было велико даже в сравнении с немаленьким Дуартом. Но и Дуартом ведь Кэт не управляла сама. Зато помогала в монастыре матери аббатиссе с подсчетом закупок, распределением провианта, выполняя работу старенькой сестры-кастелянши, ведала прачечной, выдачей одежд и чистого белья, а готовить и понимать в кухне выучили ее еще когда, еще при живой матери. Уроки эти при необходимости всплывали из тумана памяти и вставали на свое место. И вот эта необходимость пришла, теперь предстояло разобраться со всем хозяйством, установленном в замке, с его амбарами и припасами. Можно, конечно, было довериться управляющему и ключнику, но что это за порядочная леди, которая не знает, как установлен порядок ее собственного дома?

А весь порядок ее нового дома вращался вокруг светила, и светилом, как поняла она уже, был муж и господин. Сказанное Аргайлом говорилось им один раз, и всем следовало исполнять его слова незамедлительно и без искажений. Другого закона в Ущелье не знали и старались его не нарушать. Слуги стлались, отпрыски, Колин и Дженет, называли Аргайла «ваша милость», маленькая Джен иногда осмеливалась на «батюшка». Колин был равнодушно-почтителен и с отцом, и с мачехой, Джен с обоими робка. С пасынком Кэт пока не понимала, как разговаривать – благо, он и не питал к разговорам с ней интереса, а вот с девочкой собиралась договориться без труда, имела опыт, чай, у нее самой несколько младших сестер в Дуарте.

В первый день свой в положении молодой графини Кэт увиделась с хозяином Ущелья в полдень, уже за обедом. Явился с конного выезда, пропахший своим и лошадиным потом, одетый по-простому, только в рубаху и тартан, той рубахи рукав в локте надорван… молчком кивнул жене, жестом велел пажу поднести таз, чтоб умыться и сполоснуть руки, вытерся, сел за стол и тут заметил на рукаве прореху:

– Эй, там. Подайте чистое, а это снесите, как обычно, до стирки пусть подошьет…

Потянулся, как тянется, проснувшись, хищное животное, тут же, не стыдясь, переменил сорочку на чистую, взялся было за хлеб и взором споткнулся о недоуменное лицо молодой жены:

– Что не так?

– Милорд… А прочесть молитву?

– Так прочти.

То есть, если б она не сказала, он бы начал есть⁈ Кэт, запнувшись было от такой невероятной вольности в общении с Господом и заповедями церкви, прочла Pater nostrum, и муж, наскоро подтвердивший «аминь», приступил к еде. Ел тоже хищно, много, как воин, проведший день в поле, но аккуратно, что отметила еще на брачном пиру. Швее замковой вон рубаху отослал, значит, вещи бережет, это тоже хорошо, добрый хозяин, не расточительный. Тут рачительный хозяин кивнул стюарду, кравчему, выждал, пока блюдо ему наполнят и всё то же положат жене, повернулся к ней и глянул в упор. От взгляда его прямого Кэтрин все еще всякий раз хотелось зажмуриться, так тот взгляд был остер – чисто наточенный скин-ду. Глянул и сказал:

– Маклин, я не имею привычки часто жениться, потому сделай так, чтоб мне не пришлось что-то повторять дважды или быть с тобой… грубым. Ты кажешься неглупой девочкой, должна понимать, – так звучало то, что муж думал об их семейном согласии. – Теперь по дому. Все твоё, кроме моего. Если нужно что-то из тряпок или побрякушек – перешей, переделай прежние, оставшиеся от тех, там вроде довольно было женского хлама, а не хватает – спроси у меня. Будешь хороша – всё куплю. Бери любые ключи, ходи везде. По хозяйству всё скажет управляющий, и пусть идёт, как было. В темницы ходу тебе нет – да и делать там нечего. В покои ко мне тоже не ходи, сам приду. Да в каморку, где рядом спальня моя – ни ногой, от нее самый маленький ключ. Зайдешь – узнаю. Если жива останешься…

– Отчего бы тогда не снять ключ со связки, милорд?

– Оттого, что я не желаю. Он может понадобиться… на связке.

Кэтрин не очень понимала мужнино «будешь хороша», но что-то в выражении его глаз подсказало ей не переспрашивать, ясно, что не о хозяйстве речь. Речь о том, что по-прежнему не доставляло ей особого удовольствия – о постельном. Далось же мужчинам это постельное.

Глава 14

Тот, первый день она провела вроде как не в себе, но понимала, что если желает стать не новой вещью Аргайла, одетой в тряпки, перешитые от тех, прежних, увешанной их же побрякушками – нет, благодарю покорно, ларчик, оставшийся от матери, позволял ей носить ее собственные кольца и серьги, хоть и бедноваты они были к статусу графини – если она желает стать своей и мужу, и замку, и к тому, и к другому надо приложить руку. И руки надо прилагать немедленно, пока хозяин Ущелья не привык еще, что она – вещь. Пока к тому не привыкли и все обитатели Ущелья тоже. Потому на другой же день Кэтрин попросила призвать к ней замкового управляющего. Им оказался высокий жилистый Роберт, разумеется, Кемпбелл, дальний родич графа по линии деда, человек в летах ближе к преклонным. Но остроты зрения и едкости ума Роберт Кемпбелл с годами отнюдь не утратил. Юная невысокая дама, которой едва шел девятнадцатый год, безусловного подобострастия в нем не вызвала, однако был он почтителен по должности и отвечал на все вопросы Кэтрин незамедлительно. Видно было, знал по хозяйству действительно всё. Но и Кэт не только что от кормилицы отлепилась, знала, какие вопросы о чем следует задавать. Чем дальше она спрашивала, а Роберт отвечал, тем больше одобрения показывалось в глазах управляющего. Кухни, кладовые, припасы, гардеробные, пивоварня, курятник, свинарник, овчарни – не было того, о чем не мог ответить Роберт третьей леди Аргайла. Но, кроме вопросов, надо было бы глянуть и самой. И запросила ключи.

– Ключи все у ключницы, госпожа моя, последние двадцать лет. Ни первая, ни вторая леди Аргайла ключей у нее не брали, им и так всё годилось. Первая леди, Элен, мать его милости мастера Арчи, все больше при дворе любила бывать и к хозяйству расположения не имела. Вторая леди, Маргарет, мать их милостей Колина, Маргарет и Дженет, больше трудилась не по амбарам да кухням, а по лекарскому делу да травам. Очень это любила и уважала, сама огород держала для разных лечебных растений, светлая ей память.

– Родами умерла?

– Да нет, горячкою, младшей, леди Дженет, три года сравнялось, вот тогда.

– Горевал его милость?

Казалось, этот вопрос поставил старого Роберта в тупик. Пожевал губами, подумал:

– Да как обычно.

– Я, Роберт, в травах немногое понимаю, но на сад ее посмотрю с удовольствием.

– Какой там сад, госпожа. Так, с цветами и травой палисадничек, сада в Ущелье с нашими-то ветрами не вырастишь. Да и почти пропал он весь, не взыщите, со смертью леди Маргарет. Садовник-то позапрошлой весной помер от старости, царствие ему Небесное…

– Так сыщите парнишку, кто станет мне помогать. Наверняка среди ваших детей или внуков есть тот, кто сможет копать для меня землю.

И тут, кажется, Роберт первый раз посмотрел на новую леди со вниманием.

Хорошая госпожа хороша не только тем, что следит за внешним – за платьем своих домашних, не только тем, что следит за внутренним – за их едой и здравием тел, но тем, что не оставляет попечением души своих ближних. Вслед за беседой с управляющим Кэтрин направилась в часовню Кемпбелл-касла. Зелень и цветы, которыми позавчера украсили к ее свадьбе маленькое помещение, уже увядали, из крошечного окна над алтарем лился солнечный свет, и запахи ладана, умирающих плетей рябины, усыхающей травы, горького травяного сока образовывали странную смесь ароматов, рождающую в сердце волнение, печаль и надежду. И священник, казалось, удивился тому, что она пришла.

– Чем, миледи, могу служить?

– Это я пришла спросить, чем могу служить, отец мой, и не нужно ли чего-либо вам для часовни, для украшения стен, для славы нашего Господа и матери его Марии…

– Слава Господа в людях, госпожа моя, кои чтят, не в украшениях стен. Я вижу, что вы понимаете…

– Как могу. Мессу, отец Колум, будем служить однократно в обычные дни и дважды – по воскресеньям.

– Как угодно, дочь моя. Отрадно видеть в новой нашей госпоже столь чистое христианское рвение к праведной жизни…

– Но если что-то все же потребно вам для служб, чего-то не достает – скажите, я попрошу его милость…

И рукой провела по вытертому плату на алтаре, кончиками пальцев ощущая все прорехи, все узелки тонкой, но очень, очень старой вышивки:

– Чья это работа?

– Бабушки милорда Аргайла.

– Я обновлю. Надо выбрать картину из Писания.

Подошла под благословение и первый раз за все дни в Ущелье посетила ее мысль, что она все делает правильно.

Глава 15

Вернувшись к себе, Кэтрин вспомнила о мирском и велела позвать к ней ключницу, ожидая, вслед за Робертом и Колумом, увидать седовласую даму в возрасте весьма преклонном. До сей-то поры эта достойная особа новой графине на глаза не показывалась, хотя, несомненно, все свадебные приготовления проходили при ее живейшем участии. Но когда в покои Кэт вошла ключница Кемпбелл-касла, молодая графиня в первый момент не смогла поверить увиденному.

Та самая, черноволосая, чей взгляд пропорол ей спину, как нож, когда пасынок Колин встречал ее в отсутствие Аргайла.

Та самая, кого ей назвали волчицей Аргайла.

Не старше самого Аргайла, нет, и прямо сказать, женщина в цвете лет. Невероятно красивая к тому же. Поклонившись без малейшего почтения, хотя и вежливо, стояла она перед графиней, выпрямившись, отнюдь не смиренно. Да что там стояла. Не смущалась, глядела прямо и говорила еще прямей:

– Вы изволили звать меня. Я Мораг, ключница. Вам уж наболтают всякого, госпожа моя, так я сама скажу. Он больше не спит со мной, как у нас бывало в юности, не извольте беспокоиться.

Невероятное достоинство было во всей фигуре ее, соблазн и сила в линиях роскошной груди и сильной спины, настоящая богиня по стати и роскоши тела, не Богоматерь, нет, но богиня древняя, страшная, мощная. От такой надобно держаться подальше, сказала себе Кэт, молиться, защиты просить у святых. От такой за милю веяло ворожбой.

– Он? – переспросила прежде, чем успела мысленно одернуть себя.

– Господин граф, его милость, – отвечала Мораг, странно глянув на Кэт – как на деревенскую дурочку, с явной жалостью.

Про Аргайла в Ущелье говорили – Он, так что тут же виделась внутренним взором прописная буквица, вся украшенная завитушками и сусальным золотом, такие и сама Кэт не один раз рисовала на пергаментах в скриптории Айоны. Он – и сразу понятно, о ком речь, никого другого, называемого так, с понижением голоса в интонации, с суеверным, раболепным почтением, в Ущелье просто и быть не могло. А Мораг говорила без раболепия о бывшем любовнике, даром что господин, но так, что сомнений в их былой близости не оставалось никаких. Вот, значит, у кого хранит ключи от своих кладовых великий и могучий граф Аргайл…

Нутро перевернуло от ее слов, несмотря на смысл сказанного. Потому что словам, честно сказать, Кэт не поверила. Если оно и так, что ж пришла похвалиться? Вот и молчала бы, раз уж у них ничего нет. Но с кем-то, может, у него и есть. А если так, то лучше знать сразу.

Мораг молчала и смотрела на графиню в упор – все так же смутительно, стоя перед госпожой в позе несогбенной, и молчание грозило затянуться.

– А с кем он спит… из челяди?

– Из челяди… госпожа моя, он ни с кем не спит. Кроме вас. Если вам угодно, я расскажу, коли узнаю. Всё расскажу, что спросите – и про ключи, и про амбары, и про припасы, где что лежит… и про него, была бы на то ваша воля.

Надобно было как-то выпроводить готовую к услугам красавицу, потому что Кэтрин чувствовала себя все более смущенной, разговаривая с бывшей любовницей мужа, хоть и понимала, что всё, что было у них, было чуть ли не до ее, Кэтрин, появления на свет. Давным-давно, то есть.

– Спасибо, Мораг… за то, как был накрыт стол и вычищены покои к моему приезду. Это ведь твоя работа?

– И моя тоже, госпожа. Рада услужить вам.

– Благодарю, Мораг. Ступай!

И только когда за роскошной в теле ключницей Аргайла затворилась дверь, Кэт сообразила, что не взяла у той ключей, за чем, собственно, и звала.

– Вот интересно мне, она первым двум так тоже докладывалась? – буркнула Сорча, проводив Мораг неприязненным взглядом.

– Кому – двум?

– Да прежним женам его… бесстыжая!

Этот разговор надо было как-то замять, отвлечься, и потому Кэт велела звать комнатных девушек – к ней муж приставил уже двоих – разбирать сундуки. Платья ее интересовали не слишком – дорогой обошлись без дождя, стало быть, просто достать, перетряхнуть, развесить в гардеробной… Ох, гардеробная! Надо же еще разобрать платья прежних леди Аргайла, которые супруг столь щедро передарил ей. Это уж завтра, а на сегодня достаточно прикосновений к прошлому ее мужа. Кэт желала вернуть себе присутствие духа и достать не платья, а книги. А также перья, пергамент, кисти, краски, чернила.

Глава 16

Аргайл не поскупился, подарив новой жене гардеробы обеих прежних – тряпок впрямь было довольно. И ларец с украшениями также был полон изрядно: частью там хранились фамильные драгоценности Аргайлов, частью тут было наследство маленькой Дженет. Но пока жива третья леди Аргайла, а девица Кемпбелл не вышла замуж, ларцом распоряжаться ей, Кэтрин. В жизни не видела столько причудливых вещей… Колец вон одних столько, что пальцев рук не хватит надеть в три ряда.

Мать мастера Арчибальда была выше Кэтрин, мать мастера Колина, Маргарет и Дженет – изрядно толще к моменту своей кончины. Ни одно платье не село на хрупкую фигуру Кэтрин – и то были богатые придворные наряды, с узким лифом на жестких костях корсажа, с фартингейлами на дюжину обручей и тремя нижними юбками, атласными и парчовыми, каждый. На платьях леди Элен хотелось порой зажмуриться – так густо лиф бывал усажен каменьями, жемчугом и золотым шитьем, на платьях леди Маргарет глаз отдыхал, они и скроены были поудобней. У нее придворных нашлось немного, а от домашнего, заношенного, за время вдовства графа, видать, кто-то уже успел избавиться. Она прожила дольше первой леди, чаще рожала, ей было важно, чтоб кости лифа не впивались в раздавшееся от родов и кормлений тело, чтоб было привольней в платье работать в саду, навещать бедных в своем приходе, а не танцевать на балах. Танцевать, к слову, Кэт почти не умела – только простое самое, танцевать для хозяйства не нужно, и этому в Айоне не учили. Обувь обеих леди также не пришлась Кэтрин по ноге.

– Добрый человек его милость граф, – постановила Сорча. – Но бережливый, зараза. Вам бы новое пошить, хотя и этому найдем применение. Завтра же распорю пару платьев да перелицуем на вас, что получше. Для Ущелья сгодится.

Кэт не хотелось вспоминать про мужнино «будешь хороша – всё куплю». Не думала она, что когда-нибудь получится стать для него «хороша», ему такие, как Мораг, под пару, кому мужская алчность до женского тела только в усладу. Она так не может, ей с ним страшно всегда – хоть чуть-чуть, хоть самую малость.

– Не надо, Сорча, пока обойдусь своим. Батюшка сукном да тесьмой не обидел.

– А с этим что делать станем? Вот, рукава точно в дело пойдут, да вышивку спорю с платьев.

– Платья леди Маргарет не тронь пока. Травкой подуховитей пересыпь, пусть дожидаются в сундуках обеих ее дочерей. Они пусть и перешивают, это их память.

Платья да обувь – что́, чай, не нагая приехала в мужнин дом. И Кэт, счастливо вздохнув, снова открыла сундук с книгами и ларчик с перьями, чернильницей, кистями и красками. Работая в скриптории Айоны, Кэтрин научилась не только переписывать книги, но и рисовать – украшать рукописи причудливыми буквицами или изображать небольшие картинки, оживляющие поля манускрипта. Рисовала она только самое простое – сложные фигуры и события ей не давались – но делала это с большим удовольствием. На прощанье мать-аббатисса подарила любимой воспитаннице – за проживание которой вдобавок Мор Маклин щедро вносил не только деньгами, но зерном для эля, молоком и сыром – набор кистей и немного красок. Вещи то были дорогие, как и пара пергаментных тетрадок. О тех тетрадках Кэт давно думала – во что бы превратить нужное и полезное? На маленькую книжечку их было довольно, но она никак не могла решиться, что бы такое туда вписать. Сейчас за разбором писцовых принадлежностей, за перебором книг – Евангелие, житие святой Агнессы и святой Катерины, Ветхий завет от Матвея, Кэт читала и по-гречески, и по латыни – ответ пришел сам собою.

И когда муж вечером вернулся с выезда по окрестностям, за ужином его встретил вопрос:

– Ваша милость, есть у вас семейный псалтырь?

– Семейный что? Сила небесная… Спроси о том отца Колума, Маклин.

Аргайл, отвечая, даже на мгновенье перестал есть, не в силах поверить, что ему так повезло с женой. Потом только покрутил головой и снова уткнулся в блюдо с тушеным зайцем.

Она привыкала месяц, а то и больше, к тому, что прошлого не вернешь, а дом ее теперь здесь, и надо в нем быть хозяйкой. Проще всего взаимопонимание достиглось с отцом Колумом – старик был рад уже тому, что новая леди сравнительно тиха, покорна мужу, богобоязненна. Мастер Роберт, управляющий, стал обращать на нее внимание только после того, как она подробно выспросила его о принятом в замке распорядке дня, о череде и виде трапез, посетила амбары, кладовые, пивоварню, даже до свинарников добралась – во всё впрягалась, всем интересовалась с превеликим усердием. Надо было понять, как оно тут все устроено, в Ущелье, и почему именно так работает – мужнин наказ «пусть всё идет как идет» она крепко помнила. Лично посетила кухню – и там вот свела знакомство с дородной седовласой кухаркой, которую на месте ключницы увидела бы с куда большей охотой, чем грудастую Мораг. С Мораг приходилось говорить и брать у нее ключи, и та была безусловно почтительна без подобострастия, и всегда готова к услугам. Вроде бы не придерешься… Вот только привычка Мораг Льялл говорить, что думаешь, прямо в лицо – даже если то было лицо графини – последнюю несколько ошарашивала. И сама Кэтрин предпочитала прямоту экивокам, но тут в простоте крылось неуловимое нечто, именно что худшее воровства… Мораг что-то крала у Кэт одним своим присутствием в замке – и вместе с тем никто, как Мораг, не мог столь полно просветить Кэт об обычаях и повседневности Ущелья. Смирив гордыню, как считала она сама, Кэт задавала вопросы и получала ответы: всегда дельные, точные, иногда и те, до которых она бы вовек не дошла сама. Мораг обещала служить – и служила на совесть, надеясь заработать благоволение новой госпожи, как, видать, было и при прежних леди. А новой леди приходилось привыкать к тому, что и тут всё новое. И самым новым и несказуемым был муж, граф Аргайл. Поистине, судьба не готовила Кэт к такому спутнику жизни.

Глава 17

Непривычно было всё. Он не повышал голос, даже когда гневался. Отец Кэтрин, бывало, орал, не стесняясь, и Дуарт от его голоса гремел от голубятни до зерновых амбаров. Муж Кэтрин, напротив, говорил так, что разом гомон ближних стихал, лишь бы внимать ему, потому что упущенное слово Бурого волка могло дорого стоить невнимательному, а то и всему клану Кемпбелл. Он был ровен и спокоен нравом, но так, как могла бы быть спокойна скала, на которой стоит Ущелье, под которой клокочет незримый господень пламень. Когда же дело шло всерьез, тот самый хладнокровный Аргайл мог действовать быстрей болотной гадюки – и бывал столь же смертоносен. Кэт не видела, понятно, ничего такого, но ей тут же принялись петь в уши – то, что у Маклинов считалось слухами о Буром волке, в Ущелье было легендами. Аргайлу повиновались, его боялись до дрожи, на него уповали, но его и любили. На одном страхе не выстроишь такую пирамиду повиновения – это даже Кэт понимала. Он по роли был Агамемнон, однако по пониманию жизни и ухватистости – Одиссей. Латинский том с «Илиадой» случайно оказался в числе книг, приобретенных у купца к свадьбе – Гектор Мор велел же брать потолще, потому к нему добавили и «Одиссею», и том Вергилия, недавно переведенный Гэвином Дугласом на шотландский, новенький и красивый. Выражение лица Аргайла, когда он, зайдя за исполнением долга к жене, увидал стопку книг на сундуке – и да, у него достало любопытства прочесть корешки и заглавия – случилось неописуемое. Но что бы он при том моменте ни подумал, ей ничего не сказал – жена, видимо, не входила в число тех, с кем он много и охотно разговаривал.

Он говорил мало, но говорил точно, поэтому когда он замолкал, в воздухе близ него как бы повисало его последнее, еще не прозвучавшее слово. И ощущалось тогда то, что метко описал отец Колум, сказав, что последнее слово Аргайла – почти всегда дирк Аргайла. И по тому сгущенному воздуху, который тогда вмиг охватывал Бурого волка, его предпоследнее слово, бывало, читалось очень хорошо. Кэт не хотела бы увидеть Гиллеспи Роя Арчибальда Кемпбелла в бою – наверняка оно выглядит страшно. Не зря его молодого до сей поры проклинают на западном побережье. Она и дома-то не знала, как устроить их общение так, чтоб муж вышел в своем лексиконе за рубеж односложных фраз, выражающих его пожелания, более похожие на приказы – и никогда там не было вопросов о ее пожеланиях. Впечатления человека глупого или жестокого граф не производил, то есть, то ли нужды жены полагал закрытыми общением в спальне и распоряжением по гардеробу, то ли считал, что сама скажет, когда ей потребуется. А Кэт, натурально, робела всякий раз, когда надо было к нему обратиться, хоть и привыкала – пожалуй, привыкнешь тут, если мужчина регулярно является тобой супружески попользоваться. Но робости ей придавала и тайна Аргайла, никак не дающаяся в руки.

В поведении графа было довольно странностей. К примеру, к мессе дома он не ходил. Исповедоваться по воскресеньям перед причастием почитал лишним, пояснив ей сразу же на полном серьезе, что исповедуется при числе убитых более десяти за неделю, а ежели таковых случилось менее, так зачем утруждать священника и Господа лишними разговорами? Молитву перед трапезой полностью доверил читать жене и терпеливо ждал, чтоб приступить к еде, пока она завершится. Но крест на нем был – она проверила как-то ночью, чем, кажется, изрядно повеселила, и носил он его всегда, иначе бы о том среди слуг стало известно незамедлительно. И говорили, что именно Аргайл вместе с Босуэллом держали покров над головой коленопреклоненного регента Аррана, когда тот каялся в отступлении от истинной веры – а как бы ему архиепископ Сент-Эндрюсский канцлер Битон это позволил, не будь граф Аргайл честным католиком?

Но иногда на него находило – и он залегал в своем логове, в спальне, куда Кэт хода не было, и сутками спал, не выходя для еды, и только Мораг приносила ему поднос с элем и холодным мясом под дверь, также не заглядывая внутрь. Бывало такое обычно после полнолуния, и все в замке, не обсуждая, знали, почему. Еще он уходил в горы. Гиллеспи Рой Арчибальд Кемпбелл, хозяин Ущелья, мог один уйти в горы в ночь по полной луне и вернуться живым. Он один мог выйти на кабана, что человеку вменяемому в разумение обычно-то не приходит – и валил кабана, добывая голову вепря, совсем как та, что у него в эмблеме. Так ли он был удачлив или все живое бежало при встрече с ним в его подлинном облике волка? Она не знала, и никто не сказал, и сам он молчал – только слухи, которые тоже не лезли в уши, таились под спудом страха перед ним самим, только неясные шепоты, да еще брань Маклинов в Дуарте, когда стало известно о браке. Он охотится на девственниц со сворой белых собак. Он имеет ту женщину, которую захочет, до полусмерти, а после сжирает несчастную, будучи в облике волка. Похоть его безгранична… Что ж, по крайней мере, это уже вранье – ее не заимел и не сожрал, и вообще был с ней спокоен в постели, ровен, замучить до смерти не пытался. Что до девственниц, так судя по болтовне судомоек, донесенной Мораг, это девственницы Ущелья были бы не прочь поохотиться на Аргайла безо всяких собак, по одиночке или всей девичьей сворой – провести с ним ночь как с первым мужчиной считалось за удачу и за честь. Также говорили про оборотневу мету, которая должна быть где-то у него на теле, но под рубахой мет было не видать, а голым Кэтрин его стеснялась рассматривать – когда был с ней и в ней, закрывала глаза. Может быть, когда-нибудь она осмелится и рассмотрит… Но, в сущности, Кэт боялась узнать правду, потому что не понимала, как ей, доброй христианке, тогда ужиться с оборотнем. И куда бежать ей, у кого защиты просить, если вдруг это все-таки правда.