Текст книги "Третья леди Аргайла (СИ)"

Автор книги: Илона Якимова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

Глава 22

Тот приезд – неурочный – затянулся на целых три дня, пока Аргайла не хватились в Стерлинге. Провел он их, как обычно, разбирая дела клансменов и арендаторов, да за походами в горы. Тогда же, войдя в холл из часовни после благодарственной мессы за здоровье Колина, Кэт увидала Мораг, которая что-то подшивала, сидя у огня, и, приглядевшись, Кэтрин заметила у той в руках порванную рубаху мужа – ту самую, в которой граф нынче уходил в лес. До этого момента госпожа графиня не задумывалась, кто подшивает графу белье, полагая это заботой иных служанок и швей, но тут… Тут как-то покоробило. Покоробило очень сильно, потому что ровно легло на прямодушные откровения Мораг, на ее «не надоело ему» и «с сиськами найдёт». Женщина, у которой в руках ключи от ее кладовых, прикасается к укромному и интимному – к нательной рубахе ее мужа! Да куда же это годится! Кэтрин не ревновала, нет, Кэтрин была в бешенстве – и сама себе удивлялась. И как добрая христианка, и потому, что не представляла, как ей донести до графа всю непристойность сложившейся ситуации. Понятно, пока он был вдов, но теперь-то! А когда не знаешь, как сказать – говори как есть.

Спальня по-прежнему оставалась чуть ли не единственным местом в доме, где они говорили.

– Милорд, нынче я видела в руках у Мораг вашу сорочку.

Взглянул на нее, явно не понимая:

– И что не так, Маклин?

– Почему она чинит ваше нательное белье, милорд?

– А что ж такого? Или ты станешь латать и подшивать мне исподнее?

– Или не я вам супруга, а… Мораг? – ну вот, она это и сказала. – Слыхала, одной королеве английской не зазорно было шить королю рубахи да лечить своего супруга. Разве я хуже королевы английской?

– Лучше, – казалось, ей удалось позабавить самого грозного Аргайла. – Ты ведь моя жена. Добро, велю нести тряпки к тебе.

Она не поняла, понравилась ли ему ее резкость, но он точно не рассердился. Мораг бестрепетно и покорно отдала рубашки господина в ведение госпожи, однако, когда у той случились регулы, сообщила почти равнодушным голосом:

– Он вроде как вчера был с Эйрин, посудомойкой, но это не точно, ваша милость, не извольте беспокоиться.

И взгляд чистый такой, ясный, сразу видно, что услужить хотела.

– Ах ты ж… паскуда! – шипела Сорча.

Сорча Макдональд, в отличие от своей госпожи, была твердо убеждена, что нету ничего в Мораг Льялл от истинной простоты.

В спальню мужа Кэтрин, верная запрету, так и не заходила. Хотя вот эти все разговорчики – и сведения, принесенные Мораг, и болтовня, вообще ходившая по замку – намекали на многое из того, о чем добрая жена узнает последней. А из каморки рядом со спальней мужа порой что-то выло, словно адский дух. Иногда молчало, иногда вздыхало оттуда по-человечески. В той самой каморке, запертой на маленький ключик, висевший на поясе ключницы в общей связке.

– Что там, Мораг? Ты бывала внутри?

– Что вы, ваша милость. Он не велел. Ни я не была, ни кто другой из его леди – ни разу не просили меня открыть. Говорят, там в истинном своем виде обитают демоны его похоти, алчности и злобы, в нашем мире имеющие вид белых собак. Мы видим их как собак… Говорят, что если тех демонов изгнать из собак или собак убить, то и хозяин их спасет свою душу.

Что ж, Кэтрин их видела. Именно благодаря тем тварям мог, в том числе, ее муж ходить в горы, не боясь других волков – Тролль и Фрейя давили тех волков, как крысят.

– Но утратит часть своей силы?

– Да, леди, так говорят. А он… Он предпочитает безграничную силу спасению души. Видно ведь.

Тролль и Фрейя звались собаки Аргайла. С ними он ходил в горы, их кормил с руки, с ними уезжал на охоту, на кровную вражду, ко двору, их Кэтрин и видела в ночь своей свадьбы на Белтейн, стоя у окна в башне. И только его признавала эта бешеная пара за хозяина, все псари подходили к ним с опаской. К гончим Аргайл был неравнодушен всегда, с молодости, но эти твари гончими очевидно не были: мощный подгрудок при ударе в схватке валил наземь матерого волка, а их квадратные морды, маленькие рыбьи глазки, челюсти, словно откованные из миланской стали, наводили ужас на любого доброго христианина. Откуда они завелись у Аргайла, никто не знал – его милость вернулся с ними из дальнего путешествия за Канал с покойным королем, а там щенков, если верить слухам, Аргайлу продал некий французский псарь вместе с проклятием. В собаках таких, мол, живет часть силы их хозяина, пока живы псы – и хозяина не одолеть. Пара белых тварей невероятных для обычной собаки статей, они днем вели себя как обычные псы, они случались с обычными гончими – Тролль покрыл всех здешних сук, за Фрейю бились лучшие, но подпускала она к себе кобеля только в отсутствие Тролля – но никто из потомства не достиг роста и мощи родителей, никто не был настолько похож на демонов в собачьем обличье. Свора Аргайла славилась на всё Нагорье, но родоначальников той своры прямо боялись свои и чужие. Все, кроме самого Аргайла. Ласковые, как телята, огромные твари ластились к нему, ставили лапы на плечи, облизывали лицо… Ни к кому из ближних, ни даже к детям своим Аргайл не обращался таким воркующим, нежным голосом… и лицо его разительно преображалось при этом. Кэт и не поверила, услыхав, что у мужа вообще может быть такой голос, это у него-то, что ни день говорящего ей хорошо два слова за вечер, и всё приказами. Аргайл и прогуливал их сам, садясь в седло или уходя пешим, и натаскивал сам: Кэт как-то раз видела в окно, как они бросались вперед по его единому жесту, рвали соломенное чучело, завернутое в плед, чтоб было как бы подобие человека… С охоты собаки Аргайла обычно возвращались с окровавленными мордами – сожрав брюхо загнанному оленю – и Кэтрин хотелось верить, что то был только олень.

– Мораг, ты должна мне открыть.

– Не могу, миледи, и не стану. Он убьет меня, если что-то случится с вами.

Полноте, думала Кэт, это просто фигура речи.

– Открой, Мораг.

– Не стану, миледи, воля ваша рисковать своей головой – я же моей не буду. Не собак страшно, а их хозяина.

– Тогда, Мораг, отдай ключи.

– Ну, ежели вы велите…

Глава 23

Расчет был прост – надобно его расколдовать. Кэт читала про такое, да и кормилица ее знала подобные сказки. Доброго малого Макдональда Железные башмаки как-то отправила горная ведьма на верную смерть: принести из пещеры лесного короля волшебное огниво… А он, кроме огнива, увидал там белых собак-сидов, сидящих на крышке сундука с сокровищами. Сказка, как известно, урок всем добрым католикам, сказка не лжет – она только по-другому, чем в жизни, рассказывает о жизни. Граф Аргайл был явно заточен внутри самого себя, и темная сила колдовства мешала ему быть сердечным к жене. То, что Аргайл не говорит с ней, то, что так черств и даже к детям не слишком ласков – ведь может оно быть следствием волшбы? Может вполне. Если крестом и молитвой изгнать демонов из его диких тварей, тогда и сам Аргайл станет больше похож на человека. Надобно только верно выбрать момент. И Кэтрин выбрала – когда Аргайл отбыл в Стерлинг и уж точно не смог бы ей помешать.

Время было позднее, после ужина. Сумерки наступили и прошли. Надобно продержаться ночь – известно ведь, что бой с нечистой силой обычно занимает время до рассветного крика петуха. Не то, чтобы Кэт была полностью уверена в своих силах, но попробовать стоило. В конце концов, муж у нее один, другого не выдали, вдруг удастся этого привести в порядок. Кэтрин пришла к заветной двери во всеоружии – с молитвенником, распятием и зажженной свечой.

Маленький ключ, тот, на связке, на диво легко провернулся в замке. Дверь отворилась почти бесшумно, а за порогом… за порогом ничего не было. Только обглоданные кости на полу комнаты да куча белого меха, лежащая почему-то на низеньком топчане. Наверное, шкуры тех оборотней-собак, которые в своем бесовском виде сопровождают ее мужа сейчас в Стерлинг… Кэт ступила внутрь, заперла за собой дверь, однако навесить засов не успела.

Потому что белая шкура, лежащая на топчане, обернулась при первом ее движении – безмолвно, без единого звука, без воя – огромной тварью размером крупней любой нормальной гончей. Псина поднялась на своем ложе – зачем бы оно собаке? – и в один прыжок оказалась возле Кэт, которая попятилась к двери спиной. На покинутом тварью ложе кто-то жалобно, почти человечески запищал. Боже мой, думала Кэт, младенцами он, что ли, их кормит⁈ Белая красноглазая тварь оскалила пасть и тихо, угрожающе зарычала. Или это дыхание у нее было такое с хрипом? Кэт не могла понять, но сумела ощутить, как жаркая влага пахнула ей в лицо – когда псина встала, легко положив лапы ей на плечи, своим весом уронив леди на дверь.

Свеча, стоя в глиняной плошке на полу, догорала. Каменный пол казался совершенно ледяным, но Кэт сейчас радовалась отсутствию на нем сухого тростника – упади свеча, и она сгорит заживо. Читать молитву не получалось – едва Кэт начинала дрожащими губами выговаривать какие-то начальные слова, как чудовище начинало урчать в ответ, всё возвышая голос до угрожающего воя – сильней и сильней. Бес, сидящий в белой самке, отчетливо затыкал Кэтрин рот. Пошевелиться она тоже не могла, как псина уронила ее на пол, так и сидела – на любое шевеление зверюга отвечала молниеносным движением рыла, упреждающим, без того, чтоб вцепиться зубами, но не менее впечатляющим. Позвать на помощь? Кэт попробовала, но тварь разразилась жутким воем, снова заглушившим ее слабый крик. Да и кто осмелится войти, и как, если дверь заперта, ключ у нее внутри, а второй у Аргайла – кто смог бы проникнуть сюда, даже если бы не боялись?

Никакого тебе нет тут волшебного огнива, Кэт Кемпбелл, а есть, видимо, только твоя смерть. Кто кормит эту тварь в отсутствие хозяина? Ах, незачем и кормить, видать, она поужинает графиней Аргайл… Кто бы ни кормил, он придет только завтра, а до завтра… да, до завтра еще целая ночь, в которую можно только смотреть в красные собачьи глаза совершенно бессмысленного, рыбьего выражения, и видеть в них беса, только лишь беса, который есть часть силы ее, Кэтрин, мужа. Такие дела.

Так они и провели ночь – леди и белая бесовская тварь в облике собаки. Едва Кэт пробовала пошевелиться, как и та дергала рылом в ее сторону. Перекрестить не помогало. Молиться сука не разрешала. Что до распятия… то тварь аккуратно взяла Кэт зубами за запястье – легшее поперек собачьей челюсти как тростинка – и так и держала ее за руку, следя за леди Кемпбелл мелкими, злобными глазками. Нет, она не пыталась разорвать. Но и отпускать никуда не желала. Ночь длилась и длилась, и не хотела кончаться, а крик петуха всё не звучал. Да и не верила больше Кэт, глядя в это рыло, в тот самый крик петуха. Никуда эта тварь не исчезнет с рассветом, даже и не надейся. Кэт полностью прочувствовала слова мужа о том, что он всё равно узнает, если она зайдет сюда – о да. Потому что она не сможет выйти, не будучи разорванной его белой тварью.

На низеньком топчане опять кто-то заплакал почти человечьим голосом, белая сука метнулась к детенышам, Кэт попробовала встать и схватиться за дверь… но тут же тварь одним прыжком вернулась к ней и завалила на каменный пол, и держала своим весом, и рычала при любой попытке пошевелиться.

Сделать ничего было невозможно, только молиться, и то, чтоб бесовская тварь не слыхала, тогда начинался вой. Кэт лежала ничком в углу каморки за дверью и молилась про себя, чтоб умереть своей смертью, пусть от руки мужа, но чтоб только не быть сожранной заживо.

Глава 24

Сколько времени прошло так, она не помнила и не понимала. Похоже, целая вечность. И когда Кэт окончательно потеряла себя и полностью приготовилась к смерти мучительной и неприглядной, издалека, снаружи, из той жизни, от которой она уже почитала себя полностью оторванной, вдруг донесся слабый звук, звук, вселяющий надежду, звук шагов… кто-то приближался к запретной каморке графа Аргайла.

Надежда было вспыхнула и погасла. Снаружи раздался вдобавок и жуткий вой, затем громовой лай. Еще одна тварь, вторая? Теперь Кэтрин точно конец, против двоих она не выстоит даже с крестом. Оно конечно, Господь помогает всем, но обычно не тем, кто не пользуется здравым смыслом и тем чрезмерно утруждает Господа, как говаривала на Айоне мать-настоятельница. И вот она, Кэт, ощущала себя сейчас именно из таких. Повернулся ключ в замке, и тотчас псина отпустила Кэт, совсем про нее позабыв как будто, и ринулась скакать у двери, подскуливая, подворковывая льстивым, ласковым, просящим голосом. Что это с ней? Принесли корм?

Но вослед шагам человека, скрытого отворенной дверью, раздался знакомый голос:

– Фрейя, детонька, здравствуй… Здравствуй, родная. Да, я тоже рад. Ты ж моя хорошая, ты ж рыбка моя… Как ты тут без меня?

Господи, неужели… граф Аргайл за какой-то надобностью решил вернуться домой? Не может быть! Ведь никто, кроме него, не осмелился бы зайти к его собакам. Но, кроме слез облегчения, Кэтрин тотчас захотелось заплакать уже и от страха – на сей раз перед человеком уже. Что он сделает, поняв, что она проникла в его тайну, в его святая святых? Что так, что эдак третьей графине в живых не бывать. Но пока она молчала, не имея сил подняться с пола и обнаружить себя, вторая тварь, вломившаяся в каморку вместе с хозяином, безошибочно ощутила в логове чужое и ломанулась к Кэт, оскалив пасть… Кэтрин не могла уже даже крикнуть, всхлипнула только и выставила вперед, в направлении собачьей морды распятие…

Аргайл обернулся на звук. Он выпустил из объятий повизгивающую от счастья Фрейю. А Кэт смотрела на другого пса, на Тролля, и не могла видеть его лица – наверное, к лучшему.

– Маклин⁈ – этот голос был полон гнева, стали и чего-то еще, какого-то чувства, которое она не смогла опознать. – Тролль, сидеть!

Кэт только судорожно вздохнула. Сразу не сожрут, значит. Фрейя вышла из-за хозяина и потрусила вслед за Троллем к их общей жертве. На Кэт теперь нацелились два акульих рыла.

– Нет, Фрейя, детонька, мы ее есть не будем… не будем, я сказал. Сидеть. Сидеть оба, хорошие мои. Она наша, она не еда.

И уже в сторону Кэт:

– Вставай, уходи. Тебя не тронут.

Но одного, чуть более пристального взгляда ему хватило, чтоб понять, что Кэтрин бела, как мел, и не в состоянии подняться. Подошел, наклонился, заглянул в лицо… поднял ее с пола со вздохом, в котором она не могла не прочесть снова и гнев, и досаду, и… что-то еще, подхватил на руки. Обратно в спальню муж нес ее на руках, потому что, закоченев на полу, идти она не могла, да не могла и просто, потому что… Молчал до самых комнат, но по тому молчанию она чуяла – был вне себя от гнева, а высказался уже на пороге:

– Ну ты и дура, Маклин. Чудо Господне, что она тебя не сожрала…

Потом Кэт рассказали, что Фрейя разорвала горло малому, решившему ее покормить, за то, что он потянулся к щенкам, Фрейя шутить не любила.

Уложил на постель, как была, одетой, отстегнул у себя с пояса небольшую флягу, выдрал из нее пробку:

– Пей! Пей, кому говорю…

Кэт трясло. И от зелья, которое чуть не силком влил ей в рот, не полегчало, но чуть потеплело. Аргайл внимательно проследил действие виски, кивнул сам себе, потом кликнул Сорчу и комнатных девушек – помочь графине. Сказал напоследок:

– Сходи… вот что, сходи-ка, поставь свечу святой Катерине, как придешь в себя. Или кому там ставишь обычно.

– Говорил же, – обернулся уже в дверях, – не трогать тот ключ!

Что ж, если она хотела расколдовать и увидать человеческое лицо оборотня Аргайла – ей почти удалось. Вот только то лицо светлой своей стороной было обращено к Фрейе.

Вечером не остался и на ту ночь не пришел, пришел на другой день и посреди дня. И по лицу его было понятно сразу, что пришло время для Кэтрин держать ответ:

– Зачем тебя понесло к собакам, Маклин?

– Потому что… я знаю, кто они на самом деле, милорд. Я не дам вам погубить вашу душу.

– Что⁈

Он не орал. Аргайл никогда не орал на нее за все краткое время супружества, он ни на кого при ней не орал, но тут рявкнул так, что стоявшая Кэт так мигом и села на лавку, словно ее высокой волной в грудь ударило.

– Кто сказал тебе такое? Отвечай!

– Не стану, милорд. Не хочу наказания этому человеку.

– Я все равно узнаю, Маклин. Пусть и не сразу. И тогда уж накажу вас обеих. Ведь женщина, да?

– Женщина, милорд.

– Ох, бабы… – выругался сквозь зубы и вышел.

Мораг после того дня некоторое время шелестела по стенам Ущелья тише воды, ниже травы. Прибил ее Аргайл или нет, Кэт не спрашивала, но маленького ключа от псарни на ее связке все-таки больше не было.

Глава 25

Про «поставить свечу» Кэтрин не надо было указывать дополнительно. Вообще жизнь на Айоне приучила ее к монастырскому распорядку и в частной жизни. Было время для дел хозяйственных, а было и для молитвы, и оно никак не менялось, оставалось всегда одним и тем же, как время чтения и время вышивки. Известно, что дьявол уловляет душу, пребывавшую в праздности, так что не надо давать ему и возможности соблазнить. Кэт навещала часовню утром – поблагодарить Господа за новый день, и вечером – сказать спасибо за день прошедший. Святой Катерине она, и правда, поставила свечу, своей покровительницей почитая Сиенскую. История с собаками слегка отдалила ее от мужа – хотя и было ли приближение вообще в ее общении с этим странным творением Господним? Она не постигала Аргайла как человека, она видела в нем мужа – существо, имеющее на нее телесные права и должное ей взамен некое имущественное обеспечение и защиту. О том она и молилась – о взаимопонимании, но образ святой Катерины никак не помогал его обрести. Святые же вообще большей частью не семейные люди, странное дело просить у них помощи в деле, которого они не изведали, но больше не у кого. И не на кого надеяться.

Свечи догорали, пора было возвращаться в спальню, отойти ко сну.

– Как вы полагаете, отец Колум, – спросила, поднявшись с колен, – а не хорошо ли будет мне взять теперь пост?

– Теперь, миледи? Отчего же?

– Так скоро Троица, квартальный… что ж вы спрашиваете, отчего… и Господь вразумит мою душу в насущном ей, когда грешное тело перестанет требовать лишнего.

Старик как будто задумался.

– Не самое годное дело – брать пост посреди скоромного времени. Милорд может и не понять.

– Разве милорд граф чужд движениям подлинно христианской души?

Отец Колум промолчал. Возможно, ей стоило обратить внимание на его молчание.

По средам и пятницам Кэт, как полагается, соблюдала пост и воздержание. То есть, полагался-то только пост, но где сказано, что воздержание помешает спасению души? Особенно такой неуловимо грешной, как душа предполагаемого оборотня? Но за полтора месяца брака ни разу не вышло так, чтоб на приезд Аргайла в Ущелье выпала либо пятница, либо среда, вот он и не брал в голову женскую придурь. Не замечал он ничего странного. Поэтому когда странное все же явилось ему на стол блюдом тушеных с овощами бобов – несколько озадачился:

– Это что у нас на столе, жена?

– Так ведь постный день, милорд!

– А!

И ничего не добавил. Съел так же равнодушно, как и обычно. Похоже, Мораг права в том, что ему почти все равно. Но Мораг оказалась права и в остальном: в спальню жены вошел без малейшего сомнения. И тут вот уже – ощутимо не понял, когда Кэт, запинаясь, изложила, что собиралась спать нынче одна. Ибо нельзя. Вот прямо никак. Нет, не регулы. Нет, не больна, но – пост. Выслушал, посмотрел одним из своих оборотничьих взоров – чисто стекло поверх стали, а не человечьи глаза. Кэт, честно, боялась, что принудит, но и не шелохнулся к ней. Бровью только двинул:

– Уверена?

– Что значит уверена? Это грех.

– Что ж, вернусь поститься к себе.

И ушел. Вот в самом деле ушел! Неужели же так просто было повернуть его к добродетели? Но пост предполагает и покаяние, и молитву, а потому на следующее утро спросила она отца Колума, придя на утреннюю службу:

– Граф был вчера?

– Нет.

– Странно… Он намеревался посетить…

– Это он-то? Спаси вас Господь. Он здесь последний раз был только на венчании вашем, госпожа моя.

Должно быть, молился у себя, там, куда ей по наказу его ходу нет. Но взгляд мужа поняла она правильно и, помимо бобов для себя, на стол распорядилась подавать также и рыбу по постным дням, коли в ручье наловят. Не следует, говорила мать-аббатисса Айоны, колеблющихся отпугивать от Господа жесткими ограничениями в еде, воины от соблюдения постной пищи могут быть освобождены. Да, но не следовало отказывать в близости, от которой воины совершенно точно не воздерживаются, если собираешься быть мужу доброй женой – и до принятия Троицына поста уж точно надобно потерпеть, до той недели. И Кэтрин готова была именно что потерпеть, благо, муж не был суров за пологом. И, терпя, позаботиться при том о спасении души супруга. Когда муж пришел и принялся осуществлять, она тоже приняла меры, тихонько шепча слова, как ей казалось, про себя…

Но муж, сколь бы ни был поглощен телодвижениями, внезапно прервался в своем занятии:

– Погоди, что это ты делаешь, Маклин?

Напрасно она почитала себя пользуемой как вещь, он, оказывается, приметлив.

– Молюсь, милорд…

– О чем? Зачем⁈

– О… О здравии вашем и благополучии семейного союза.

Ох, что у него сделалось за лицо! Ни разу Кэтрин не видела в глазах Аргайла такой смены чувств, она и вообще не подозревала, что он способен на какие-то чувства к людям, этот решительный, жесткий, неодолимой силы человек. Но то, что он сказал после, и вовсе ошеломило прямотой:

– Я противен тебе?

– Как я могу такое сказать?

– Как-нибудь и скажи. Бить не буду.

– Не противны, милорд. Иногда то, что вы… делаете, приятно. А остальное… я знаю, почему Господь заповедал женщине терпеть, и смиряюсь, иначе ж не понести. Я хочу быть вам доброй женой.

Лежал, смотрел вверх, в балдахин куда-то, потом, наконец, отворил уста, выцедил:

– А коли так, чтоб в супружеской постели я молитв не слыхал.

– Не словом, но в сердце своем я…

– А уж в сердце… дай срок, и в постели тебе станет не до молитв. А теперь ложись-ка со мной… молча!

– Это ж грех, милорд. Пятница сегодня.

– Все на свете грех, Маклин. Особливо то, что у бабы между ног, пользуемое ко взаимной сладости, да хоть бы и в пятницу. Перед смертью покаюсь.

– Можете не успеть, милорд, – сказала прямо. – Не всякому Господь посылает времечко для покаяния.

– Экая птичка! Клюется! – он ухмыльнулся. – Вот в пост буду каждый божий день каяться и смиряться, уговорились?

Легла с ним, как и сказал, молча, чувствуя себя при том преотвратно, потому что вроде прямо не принуждал, а все равно, ее воли на соитие не было. И счастья ей от того соития не было тоже, хоть не было и совсем противно, в этом не солгала. Всё складывалось как-то неправильно, но в пост, наверное, разрешится. Зря сказал так отец Колум, нужен пост, и именно теперь. Пост – всегда время подумать о себе, о своем месте в мире и семье, принять правильное решение. В пост будет воспрещено сопрягаться, может, тогда они сумеют понять друг друга – когда плоть перестанет искушать Аргайла страстями. Зрелый человек, уж к осени клонится, а совладать с собой не желает. Надо помочь ему.