Текст книги "Третья леди Аргайла (СИ)"

Автор книги: Илона Якимова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

Глава 38

Не удавалось с любовью или того сам не желал, закрытый, как сундук с сокровищами, на крышке которого две белые собаки сидят, Кэт еще не понимала – все же не понимала – но и на то, что с кем-то, кроме нее, ему удается, жаловаться не приходилось. Мораг не таскала больше сплетен о прачках, не касалась мужнина белья, ни чистого, ни грязного, но как-то Кэт довелось застать ее, горячо говорящей что-то Аргайлу… который молча шевельнул рукой, сдвигая ее со своего пути, да и пошел дальше. Как докучную суку отстранил, требующую подачки. Кэт задумалась, о чем та могла его просить, но поняла, но не очень-то хочет знать.

Сорча ворчала. Сорча считала, что ежели господин граф, зараза бережливая, сам не видит негодности этой женщины, так графине надо проявить свои права, свою власть, да и выкинуть поганку из Ущелья. Кэт терпела ее трескотню, а сама думала, что проявить власть над Аргайлом в его доме – не тут-то было. Кради ключница, к примеру – то иное, была бы причина, а пока она полезна, граф не станет ничего менять. Ему удобно – она навсегда запомнила тот ответ. Но можно же спросить и не у него.

– Мастер Роберт, почему Мораг до сей поры живет здесь?

Управляющий, казалось, не понял:

– А что не так, ваша милость? Нерадива она к вам?

– Да нет, я хочу знать, кто она, что в ней такое.

И только сказав это, Кэтрин отчетливо поняла, как уже утомила ее очень красивая и прямодушная Мораг Льялл, имеющая в своих руках ключи всех кладовых и нити всех сплетен Ущелья.

– Есть у нее семья? Детей, знаю, нет, нет мужа, но почему она живет здесь, не с родней? Почему он тут ее держит, другой ключницы не нашел?

– Так по хозяйству-то исправно успевает она… И куда ей идти? Господин граф привез ее то ли с западного побережья, то ли из самой Ирландии, давно… еще молодой был. Семья ее там и погибла, замуж она не пошла ни за кого.

– Потому что, – Кэт назвала своими именами, – спала с ним?

– И это тоже. После него никого к себе не подпускала из простых.

Чисто Фрейя, подумала Кэт, и тотчас неприятное чувство зашевелилось в ней. Окровавленную пасть Фрейи с мертвым поросенком, давеча виденную, помнила она очень живо…

– А почему он ее тут держит… сына она ему родила, первого. Не выжил он, умер горячкой до года, а больше у них не было. Да это дела давние, – мастер Роберт явно чувствовал себя неловко, излагая бабьи пересуды хозяйке, – и вам про то беспокоиться нечего.

Мораг не была нерадива – Мораг была неудобна. Она и просто была, как бельмо на глазу, и задавала неудобные вопросы, и давала неудобные ответы на вопросы госпожи. А такого никакая госпожа не допустит, даже и столь терпеливая, как Кэтрин Кемпбелл. Но не Кэтрин Кемпбелл распоряжалась в Ущелье вопросами, кому тут жить, кому кем служить.

Граф Аргайл и мастер Аргайл обычно редко оставались в замке единовременно, как правило, один другого подменял и в управлении владениями, и при дворе. Мастер Арчи вполне мог нести уже, и нёс, и часть придворных обязанностей отца, но на сей раз королева-мать запросила именно присутствия старшего – на совет.

Уехал, выспросив, желает ли чего еще из столицы жена, да посулил вернуться скоро. Тролля забрал с собой, к Фрейе велел без него не ходить – пусть псарь приученный носит ей корм. И вот в тот мужнин отъезд состоялся у госпожи графини и ключницы ее прелюбопытнейший разговор.

Дело было за полдень, подбиралась уже к Ущелью августовская жара и августовские грозы были видны, подступающие, за горизонтом, на той неделе назревал и Лугнасад. В бельевой кладовой Кэтрин и Мораг пересматривали белье, требующее починки, поновления, а то и того, чтоб отправить его бедным или на ветошь.

Руки Мораг – белые, не испорченные тяжелым трудом – любовно перебирали стопки бережно сложенного льна: скатерти, простыни, сорочки, салфетки…

– А это, госпожа, еще от леди Элен лежит, матери бедного мастера Арчи… вот ее буквы в углу.

Роскошный тяжелый лён цвета жирного молока, чуть с золотинкой, переливался под ее ладонью. Что это «бедного», тем временем удивилась Кэт, старший сын отца, более чем вероятный наследник титулов и земель, и тут удивилась еще больше. Ибо Мораг, со свойственной ей манерой бить прямотой наповал, выговорила вдруг, преспокойно продолжая сортировать белье:

– Зря вы так с мастером Арчи, госпожа. Сохнет он по вас, исхудал вон, а вам и дела нет. Нет в вас женской жалостливости, хоть вы, как говорите, и добрая христианка…

– Я к мастеру Арчи расположена со всей душой.

– Так и дали бы, – отвечала Мораг с обычным прямодушием, – зачем зазря мучаете парня?

Свернутая простыня покойной маменьки обсуждаемого лица выскользнула из рук графини Аргайл и необратимо плюхнулась на пол, подняв столб пыли, плавающей в солнечном свету, подобно малькам в потоке ручья. Прежде, чем поняла, что ей сказали, Кэт механически подняла убежавшее белье, разогнулась, посмотрела на ключницу… нет, не шутит, никакой иронии в глазах, а главное – ведь знает, знает! А главное – никаких паскудств Арчи в последние дни не вытворял на счет мачехи, ни при отце, ни в его отсутствие, девок у нее под дверью своих не раскладывал и вообще вел себя тихонечко, почти не попадаясь мачехе на глаза. Проснется – а уже нет его, не завтракал, в горах. К ужину явится, перехватит кусок, а то велит в комнаты подать… да и Господь с ним! Кэтрин аж успокоилась, решив, что он обрел утешение с какой-нибудь отзывчивой служанкой, а вон оно что… Это что же, раз Мораг знает, то судачит о них всё Ущелье⁈ Ох, стыд-то каков!

– Мораг! В уме ли ты⁈

– А что такого? Или вы девушка, что невинность бережете? Убудет с вас? Ведь нет.

– Мораг, да как ты смеешь! Да, кроме прочего, я ж ему мачеха, он мне как сын… как брат!

Мораг посмотрела на нее одним из своих темных взглядов, похожих на внезапный удар кулака:

– Да какой он вам сын? И не брат он вам.

И так это сказала, что Кэтрин ощутила, как тут же свело живот. Ох, не брат, верно. Нечего и врать – ни самой себе, ни людям.

А отзывчивую служанку Арчи увидала она тем же вечером. Когда дьявол хочет подшутить над людьми, он сыплет плевелы одно к одному. Тогда она Мораг не стала слушать, выбранив, и ее отослала, и сама ушла, а после обеда взяла с собой юную Мейси, заглянула в прачечную, чтоб оттуда уже вернуться к белью…

Дверь в кладовую была прикрыта, но не закрыта. Рачительная хозяйка Ущелья подошла проверить, что там… И поняла, что зашла не вовремя.

– Мейси, бегом отсюда! Неси чистое сразу ко мне… – шепнула, а пара в бельевой ее и не услыхала даже. И сам Арчи на сей раз ее, слава Господу, не заметил. А вот женщина, которую он имел самым грубым образом, встряхнула черноволосой головой – чепец слетел с нее – обернула искаженное похотью лицо к двери – и то оказалась Мораг! Кэт так и встала столбом. А он! С любовницей отца… А Мораг всё глядела на нее, глядела, и по лицу читалось: ну что ж ты, дуреха, дала бы ему, видишь, каков жеребчик, как он умеет, старается-то как!

Графиня Аргайл безмолвно и позорно сбежала из собственной кладовой. Господи, думала Кэт, крысиный садок! Натурально же, все со всеми. Но белое, торжествующее лицо Мораг – ох, слишком хорошо видно было, как ей хорошо от его юной грубой жажды – так и запечатлелось в очах, мерещась поминутно, не желая исчезать с молитвой и покаянием. И долго стояло еще перед глазами и другое – мощные, сильные, жесткие движения молодого мужского тела, полного лютой жажды жить, вторгающегося в покорную женщину, которой сладко так, что и стонать не может уже, незачем… Соврать бы себе, да не получится: очень красив был – впрямь как племенной жеребец – Арчи Кемпбелл, покрывая другую. Давно ли она у Сорчи спрашивала, что люди находят в этом? А теперь вот нашла сама. Подглядев за пасынком, Кэт ощутила в себе что-то, очень напоминающее первородный стыд, поняла, что чуял Адам, когда Ева тянулась к нему с яблоком – и почти ощутила на себе поцелуи Арчи, отчаянно данные им другой.

Глава 39

Муж, и правда, вернулся быстро. Отдышавшись после приветственного яростного, жадного соития, Кэт и спросила его – как и обычно, за пологом постели вели они разговор:

– Рой, зачем ты держишь дома Мораг Льялл?

Ну вот, доросла до этого вопроса. А пусть ответит! Ночная кукушка перекукует любую певчую пташку.

– По хозяйству хороша. А что? Чем-то не угодила тебе?

По мужскому хозяйству очень она хороша, зло думала Кэт. Не угодила, да – тем, что тебя изо всех сил в постель тащит, надорвалась уже, затаскивая, да и сына твоего объезжает. Что, Аргайл впрямь не видит, не понимает? В это поверить никак не могла.

– Или вредит тебе?

– Не те она разговоры ведет со мной, что подобает в ее положении.

– А, это пустое. Бредней ее не слушай.

Иногда муж начинал уже и бесить Кэтрин – вот этой своей манерой не слышать важного. Видимо, когда кто-то бесит тебя – это и есть признак вашей настоящей близости.

Лугнасад надвигался неотвратимо. Жизнь тела была волнующа и сладка, Кэт с нетерпением ждала материнства.

На Лугнасад и нанесло, откуда не ждали. Проездом – на север в свои владения – прибыла в родной дом погостить золовка, графиня Сазерленд. Кэт со всей родней супруга была готова поддерживать добрые отношения, однако эта леди ей необъяснимо не нравилась. Ладно бы, просто спесива, спасу нет – Кэт и впрямь, в отличие от нее, не могла похвалиться родством с королями Стюартами. Зато имела в самой прямой родне королей Макдональдов. И пусть кто-нибудь скажет, что короли Островов не столь важны, как короли прочей Шотландии… Но золовка еще и держала себя в доме брата так, словно и была тут хозяйкой, к невестке обращалась «милочка», а вездесущую Мораг, напротив, привечала со всей лаской и шушукалась с ней о местных, как со старой знакомой. Рой, заново отбывая в Стерлинг ко двору, велел жене не брать в голову сестрины припадочки, как он выразился, да быть самой поспокойней – она и отстанет. Поспокойней, говорите?

Элизабет Гордон, графиня Сазерленд, шпыняла слуг и племянников с племянницей заодно, Джен пряталась от нее за юбками Кэтрин, чем бесила тетку безгранично. Колин ходил багровый до корней волос от ее придирок – не так встал, не то сказал, не сюда плюнул. Единственный, кому ее замечания не доставляли никаких хлопот, был Арчи. Мастер Арчи отвечал ей «тетенька Бесс, дорогулечка, ваш покорный слуга!» таким сиропным голосом на любое ее высказывание, что графиня Сазерленд пасовала перед этакой непробиваемостью. Арчи искусно тупил, сыпал двусмыслицами, на которые был великий мастак, играл в простачка – и между делом выдергивал Колина из лап тетки, уводя его с собой, пока гарпия, лишенная добычи, еще щелкала вдогон клювом.

О нет, золовка с Кэт не ссорилась, не ругалась вовсе. Но худой мир нарочитой любезности становилось выдерживать все трудней и трудней, Кэт очень ждала мужа обратно. Пусть бы на Лугнасад!

На Лугнасад и чернику для пирогов собирали, и хлебную мессу служили, и лепешки ячменные пекли, чтоб с баклагой эля отнести в лес к раскидистой старой сосне, почитаемой священной еще в давние времена. Снопы с полей вязали в фигуру человека, обозначая доброе божество урожая, увенчивая короной из колосьев, оплетая лентами. Поминки по окончанию лета удались. Пели, жгли костры, пили. Волынки рвали сердце весельем своим, так приближенным к печали. Было светло и горько, и пары сговаривались на Лугнасад о свадьбах по осени, о браках по обычаю. Кэт набегалась с ребятней Ущелья, измазанной в чернике по самые уши, напелась, разделила, как хозяйка, черничный пирог и ячменный каравай между челядью замка так, чтобы всем досталось по кусочку – на щедрый год. Золовка Элизабет, спаси ее Господи, добрую женщину, затворилась у себя сразу после ужина, брюзжа, что доброй католичке это языческое веселье – грех, да и только.

Снизу холма на замок уже наползали сумерки. Книзу холма сбредались тихо воркующие, смеющиеся парочки. Мелодия, которую тянули волынки, была стара как мир, как сам этот праздник, куда более древний, чем учение Христа…

Кэт и сама не поняла, как в толпе перед ней, среди своих и чужих детей присевшей передохнуть, возник мастер Аргайл собственной персоной, как будто избегавший ее последние дни, а сегодня – вождь и распорядитель праздника. Кэт поневоле залюбовалась: и улыбкой его, и кудрями, стянутыми на затылке в хвост, и лихо заломленным на ухо боннетом, и даже капельками пота на верхней губе – танцевал сегодня до упаду…

И, словно почуяв это, Арчи протянул к ней руку, попросил вполголоса:

– Кэт, потанцуй со мной. Понимаю, не дашь… больше ничего, но потанцуй хотя бы!

– Графине Аргайл, доброй католичке, не к лицу…

Но тут же он перебил, улыбнувшись чисто и без подвоха, не как обычно:

– Ну что ты как тетка Бесс! В ее лета, да с ее личиком – я еще понимаю… Но ты-то! Потанцуем. Всего разок. Один только танец, леди Кэт! Право, от тебя не убудет, а люди порадуются.

Это было неверное решение. Это, конечно, было очень-очень неверное решение, но Арчи ее подловил, сказал это при своих. И Колин, и Джен смотрели на нее с надеждой, и лица их отражали неколебимую уверенность в ее согласии – ничего же такого нет, все совершенно по-семейному, все естественно, и нет ничего греховного в том, чтоб танцевать с Арчи. Джен даже в ладоши захлопала, восхищаясь идеей брата. Графиня Аргайл воровато оглянулась – нет, Мораг не видит. Не хватало только, чтоб ключница и о ней слухи до Сазерлендши тащила. А он, Арчи, все протягивал ей руку и улыбался. Один танец. Ведь и правда, что тут такого…

А такое стало понятно сразу же. Или это беспощадные кельтские боги плодородия утащили в морок, несмотря на шейный крест?

Ведь они с мастером Аргайлом не касались друг друга почти никогда – и при уроках метанья ножа тоже. Он там показывал, она повторяла, но даже и рук не соединяли на клинке: он подает за лезвие, она берет за рукоять. Не было соединения рук, и тут не хватал тоже, но легчайше касался кончиков пальцев, проводя ее в поворот вокруг себя. И это всё. Хоть дюйм пустоты – но было меж них весь танец, но большего ощущения жара от мужского тела, такого близкого и далекого одновременно, Кэт не испытывала ни разу. И было в этом, на ее взгляд, непристойности больше, чем если бы грубо обжимал на глазах у всех. И сразу вспомнила, как ритмично, сильно, жестко, ошеломительно красиво двигался в иной паре, входя в женщину, и поневоле ощутила себя ею… Потому к последней ноте волынки и фиддла лицо залила кровь, разгоряченная его неприкрытым желанием, соблазном и явным – для нее явным – приглашением продолжить, соприкоснувшись, воплотить всё то, на что намекал. Ай, молодца… Танец ему был нужен только за тем, чтобы ничего не говорить – и никак не обнаружить себя на глазах у всех.

Отговорилась усталостью, жарой, заболевшей головой, под понимающим взглядом Арчи поскорей увела Джен укладывать спать, а после и сама удалилась в спальню. Сорча прибежала раздевать и мыть, но Кэт допустила только в сорочку переодеть себя – так неистово тело желало иных прикосновений – а потом велела ей уходить. Раздражало сейчас своим присутствием всякое женское существо, и жестоко жалела она, что не нашлась, как отказать Арчи, не оскорбляя. Легла и дверь заперла самолично – гостей ждать не приходится, Рой еще не вернулся.

Глава 40

Ночь Лугнасада полнилась парочками, искавшими укромный уголок, и далеко после полуночи смешки и бормотания все еще доносились со двора. Кэт не спалось. Смотрела на образ в углу, думала, скоро ли Рой вернется, загадывала, когда же, когда… И так почти задремала…

Щелчок в замке. Медленно и тихо приотворилась дверь в спальню.

На пороге стоял он самый, капитан ее охраны.

– Какая ночь сегодня… – сказал, как пьяный. – Поговорим?

Даже и манера на слова чисто отцова.

И Кэт по-настоящему стало страшно – одна, в одной сорочке и на постели. И спросила, как есть:

– Ты, Арчи, пьян?

– Тобою, голубка, пьян… не гони, выслушай хотя бы. Слово даю, не возьму силком…

Повернулся и запер дверь. Ключ! У него был ключ! Откуда и от кого⁈ Вот тут уже Кэт охватила настоящая паника. Ни кочерги, ни ножа под рукой, да и что, она резать его станет, его, который на голову выше, раза в два тяжелей и с тем ножом управляется, как Господь Бог с грешниками?

Подскочила с постели: за шпалерой-то еще один выход, если он о нем не подумал, так, может, получится сбежать… Не тут-то было. Одним прыжком кинулся – в ноги, и сам на колени встал, лицом зарывшись в сорочку, обняв колени мачехи. Кэт едва не повело в обморок, когда поняла она, к чему он припал губами, какой аромат от нее ловит, что сейчас будет, промедли она хоть минуту…

И от страха пришла в себя, голова прояснилась. Ни о ресницах, ни об улыбке, ни о капельках пота на верхней губе мастера Аргайла речи больше не было – недосуг. Как будто протрезвела от долгого морока, страшно и внезапно.

А вот пасынок – отнюдь нет.

– Как ты пахнешь, Кэт, с ума сойти…

Угадала. Чертово волчье отродье, всё в порядке у него с чутьем. Щеки Кэт залила кровь, но на сей раз от злости. Взяла его голову за уши, оторвала от себя, оттолкнула от низа живота, сказала медленно и раздельно:

– Немедленно. Отпустил. Меня. Открыл дверь.

И руки Арчи послушно разжались, а она без сил тут же плюхнулась на кровать обратно. Но мастер Аргайл снова по-звериному приник к ее ногам, ухватил обе руки отчаянно, как падающий в пропасть. Лицо было подернуто туманом страсти, а глаза – мертвые почти, безнадежные.

– Ты пьян?

– Говорю же – нет… Кэт, выслушай меня. Не могу без тебя, Кэт. Места не нахожу, белый свет не мил. Никогда еще со мной не случалось такой лютой хвори по бабе. С другими пробовал – не забыть! Девок заваливал, правда, и многих, и сладко было, но такой, как ты, не нашел. И свет мой, сердце мое – и мачеха, да что ж такое! – он не то вздохнул, не то всхлипнул. – Посмотри на меня, Кэт… просто посмотри! Что тебе будет от взгляда! Неужели не нравлюсь?

– Ты хочешь меня просто потому, что это чужое, мастер Аргайл, – сказала, удивляясь сама себе, удивляясь ровности и ясности своего духа. – Просто потому что алчешь взять вещь своего отца… Ты так плащ его примерял, наверное, или сапоги, пока мать была жива, верно? Маленьким совсем? А теперь хочешь примерить его женщину… одну вон примерял уже, видела.

Щеки так и вспыхнули у него, но возразить не дала, продолжила:

– Арчибальд Кемпбелл, ты вырос, тебе нет нужды соперничать с отцом, доказывать, что ты – взрослый, что ты – мужчина…

Так и вскинулся:

– Почему думаешь, что соперничаю⁈

– А что мне иное думать? Ты, Арчи, мне самого верного не сказал ни сейчас, ни раньше…

– Чего верного, Кэт?

– Ты говорил, как ты хорош с девицами, как они тебя любят, говорил, как я красива, и как хочешь меня – много раз говорил тоже.

– Чего же тебе еще?

– Ты не сказал, что любишь меня.

– Я не знаю, что такое любить, леди Кэт, – молвил почти совсем без голоса, – у меня не было… любить. Это священники знают про любовь да менестрели. А я – воин. Да и нужны ли тебе слова?

– Слова не нужны, мастер Аргайл. Но ты только хочешь меня, ты не любишь меня. Ты, и правда, не знаешь, что это. А я жена твоего отца, и слово ему давала перед Богом и перед людьми. И того слова держусь.

– Дура ты, Кэт! Или ты думаешь, пока из себя честную строишь – он блюдет себя в столице? Они их на попойках по кругу пускают, придворных-то шлюх, пока ты тут нос дерешь передо мной! Да им бабы – мусор…

– А тебе, значит, нет? Тебе имя твоего отца, честь его – не мусор, Арчибальд Кемпбелл⁈

Это был сильный вопрос, она знала – честь отца или его, Арчи, любовь. Знала, про честь рода Арчи Кемпбелл очень хорошо понимает.

И добила – и пока говорила, поняла, что – истинно так и есть, и лучше не скажешь:

– Не то важно, что делает он. Важно, что делаю я. А ему – это уж как Господь подскажет и совесть рассудит, а я не судья.

Смотреть в побелевшее лицо Арчи больно было всё равно, хоть и права. И Бог знает, до чего договорились бы, но тут их прервали.

Шпалера на втором входе в спальню графини Аргайл слетела с потайной двери на сторону, дверь распахнулась разве что не с ноги. С кривой усмешкой в спальню вплыла золовка, змеиная головка. А в дверном проеме, едва помещаясь в него по ширине плеч, привалясь к притолоке плечом, стоял так вовремя вернувшийся домой граф Аргайл и молча глядел на них. Опять молча. Как всегда, молча. Убивает он, наверное, тоже молча, думала Кэт, у которой натурально отнялся язык – она хорошо понимала всю непоправимость случившегося: глухая ночь, в одной сорочке, в отсутствие супруга – и не просто мужчина, а взрослый пасынок в супружеской спальне. Муж ведь в полном праве убить ее на месте. И сына тоже. Но надеялась, что Рой позволит ей хотя бы помолиться и исповедаться прежде справедливой расправы.

А Рой всё молчал.

Графиня Сазерленд произнесла победно одно только слово:

– Вот!

Лицо ее, и без того не слишком миловидное, шло пятнами праведного гнева. Граф Аргайл отодвинул сестру плечом и вошел. У Кэт потемнело в глазах, но и Арчи, все еще на коленях стоящий, наконец выпустил ее руки.

Снова повисло тяжелое, очень тяжелое молчание.

И один Арчибальд Кемпбелл спросил другого:

– Что ты делаешь в спальне моей женщины, сын?

Сейчас он его убьет, думала Кэт в ужасе, сейчас он убьет его, и как я с этим потом буду жить? И, главное – как с этим будет жить он?

Молодой волк вскинул на матерого такие же светлые, жуткие, ледяные глаза:

– Беседую, – отвечал дерзко, – с леди мачехой о любви… к тебе, отец.

– До чего же договорились?

Сын молчал и смотрел на отца. А потом встал с колен, выпрямился напротив отца, выше, чем отец – почти такой же, как отец, но двадцатью годами моложе. Боже, ну почему, думала Кэт, плохо разбирая происходящее от того, что кровь кинулась ко лбу, пала на глаза, ну почему у Роя такое лицо, что по нему никогда ничего не понять⁈ Что за звери они, Кемпбеллы, почему они делят ее, живого человека, женщину, как кусок мяса, рвут меж собой на части и поделить не могут? Что им надо? Почему не могут жить, как люди⁈

– Арчибальд… – произнес Аргайл.

И так произнес одно это слово, что леди Кэтрин Кемпбелл, супруга великого и могучего графа Аргайла, верховного судьи Шотландии, тотчас потеряла сознание.