Текст книги "Третья леди Аргайла (СИ)"

Автор книги: Илона Якимова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

Глава 18

Проще всего было найти в кладовой небольшой ткацкий стан. Дощечки-то, чтоб ткать тесьмы и пояса, она привезла с собой. Когда не знаешь, что делать у чужаков, когда чужаки смотрят на тебя, как на чужака, делай то, что делала у себя дома, имей распорядок дня, свойственный леди. Есть же распорядок у графа Аргайла, который он соблюдает неукоснительно? Мастер Роберт, управляющий, всё обстоятельно объяснил: граф завтракает после рассвета, иногда и вообще обходясь куском хлеба и кружкой эля – умеренно, как настоящий мужчина, хорошо обедает в полдень, может полдничать по желанию – и еда должна быть на тот случай в кухне уже готова, он промедления не терпит – ужинает совсем под сумерки, вечеряет у камина с клансменами и виски и отправляется спать. Никаких изысков в пище ему не требуется, он их получает, неся службу при дворе, куда отбывает каждый месяц – иногда и надолго – но вы, леди, сами увидите, как при дворе очень странно кормят. Леди покивала, сама пребывая в раздумчивости по поводу будущего – она совсем еще не рассматривала в перспективе визита ко двору, тут бы дома как-то устроиться.

И вот, именно с целью наконец устроиться, нашла в холле место, куда из окна лил послеполуденный яркий свет, и велела туда тащить столик из спальни, сняв с него зеркало. Мастер Роберт возмутился такому разорению, мол, если миледи хочет другой стол – так зачем этот ломать, что у них, в Ущелье, столов, что ли, недостаточно? И, верно, погнал парней откуда-то принести годный небольшой дубовый столик с резными ножками в виде ветвей чертополоха. Из наследства бабушки господина графа, сказал. Бабушка господина графа была принцессой Стюарт, по вещам, оставшимся от нее, то было очень заметно. Завидев стол, установленный ровно как она хотела – под яркий, но не слепящий наклонный луч, влетающий в окно, Кэт едва не издала непристойный вопль облегчения, настолько это зрелище – посреди всего остального в Ущелье – было ей сродственно и знакомо. Почти скрипторий монастыря Айоны. И, выдав распоряжения по кухне на вечер и следующее утро, она уселась разбирать свои сокровища – читать, выглаживать листы пергамена, затачивать перья, разводить чернила. На задуманную ею работу по написанию псалтыря – с избранными хотя бы псалмами – материала Кэт явно не хватало, да потом придется еще искать переплетчика в этих краях… Но занятие это настолько ее поглотило, как, бывало, поглощала в детстве игра – что она ушла в него с головой, ничего не видя, не слыша вокруг, и очнулась только когда в холл ввалился супруг с клансменами, вернувшиеся с охоты. В холл вместе с ними ввалился уже угасающий день, гомон, вопли егерей, обсуждающих охотничью удачу – неизменную охотничью удачу – Аргайла, запах кожи, звериной крови, мокрой шерсти от пледов, мужского пота от разгоряченных тел… Кэт вздрогнула, проснулась и поняла, что солнечный луч давненько сполз со стола, а рука очень устала.

Но распорядок дня графа Аргайла, какой был привычен для него в его владениях, сохранялся, никак не рушась от причуд новой графини, а потому граф только усмехнулся, завидев стол с пергаментом, кистями и красками, и опять ничего не сказал.

Огород леди Маргарет понравился Кэтрин куда больше платьев леди Маргарет, к огороду можно было применить свои усилия вот прямо сейчас. Мастер Роберт выделил ей для услуг своих младших внучат Робби и Джен, пообещав, что выдаст и еще, благо имеет их в достатке, коли рук будет не хватать или эти явят недостаточно усердия. На последний случай очень рекомендовал трепать их за уши. Огород лекарственных трав располагался под стеной замка на южном склоне холма – так Кэт впервые вышла за границу своих непосредственных владений. И напоролась на очень недружелюбный взгляд часового со стрелковой галереи… Тот свистнул, и откуда-то словно из-под земли рядом с Кэт возник ражий угрюмый парень, который отправился сопровождать леди на ближайшие четверть мили, прекрасно обозримые со стен.

Сперва Кэт озадачилась, потом спросила прямо, потом попробовала разгневаться – хозяйка она тут или кто? Или Кемпбеллы не доверяют жене своего вождя настолько, что полагают, будто она сбежит, просто выйдя из замка за травами в компании двоих детей⁈ Провожатый просто шел молча за ней, не обращая внимания на приказы, вопросы и поношения, так же молча, озираясь по сторонам, уселся вблизи заросших вконец грядок и сидел там все время, пока леди с ребятами копалась в земле, ничуть не стыдясь измазаться.

Огород леди Маргарет во времена оны был хорош. Настолько, что Кэт поняла: ей нужен человек, хорошо разбирающийся в травах, названия и вида некоторых она не знала. Однако за три года, за время вдовства Аргайла, земля съела гряды почти целиком, они просели, оставив опознаваемой среди сорняков лишь малую часть бывших здесь некогда растений – тех, вероятно, в которых была нужда: вот мелисса, вот марена, шалфей, петрушка, укроп и тимьян, тмин, цикорий и сельдерей.

Так. Двумя детьми в помощь тут не отделаешься. Завтра же надо послать людей полоть сорняки, вбить столбики, нарезать ивняка и оплести грядки – чтоб не осыпалась земля, а вода, напротив, легко стекала прочь. Те, на которых травы выродились, надо освободить подчистую, на остальных – посмотреть, что можно спасти. Весной всё идет в рост, если освободить место и доступ к солнцу полезным травам…

Едва Кэт шагнула обратно к стенам, немой провожатый легко поднялся и сопроводил леди вплоть до калитки в стене Ущелья, где пропал, ровно и не было вовсе.

Вечером в спальне – он почти никогда не оставался на всю ночь, уходя в дверь за стенной шпалерой – Кэтрин набралась смелости и высказалась мужу в том духе, что не стоит оскорблять ее недоверием, думая, что леди Кемпбелл непременно сбежит, выйдя за стены, и с тем приставлять к ней конвоиров. Или он так относится к ней потому, что она – одна из Маклин, из бывших кровников?

На слове «бывших» граф глянул на нее с иронией, но в целом не понял ее возмущения:

– Так мою и прежнюю, Грэм, провожали, что тут такого? Дело вовсе не в твоем клане, Маклин. Убежать? Не думаю, что ты решишься, да и зачем? Или ты оставила свою любовь на том побережье? Добро бы я взял тебя увозом, но все же было по согласию.

Кэт промолчала. По согласию с ее отцом, да. Кто бы спрашивал ее саму. Кто вообще когда спрашивает женщину? И даже возможность высказать свое мнение в церкви перед алтарем – на самом деле только возможность выразить именно согласие, пусть даже формальное. Слыхала она о леди, которая промолчала в ответ на вопрос священника, будучи к браку приведена насильно, но стоило ли так поступить ей? Ей, которая была плотью, подтверждающей мир двух семей? Вот то-то и оно. Когда от твоего брака зависит не просто счастье, а возможность выжить для множества людей…

А муж, понятно, счел ее теперешнее молчание за согласие с ним сейчас. Как же иначе?

– Отсюда бежать до твоих довольно далеко. Дело не в тебе, а во мне.

Вот тут уже Кэт навострила уши.

– Графиня Аргайл – отличная добыча для любого, кто ненавидит меня, Маклин. А таких достаточно. Любой, кто захочет покуситься на тебя, должен иметь опаску, должен видеть, что ты не бываешь без пригляда за стенами Ущелья.

– Почему вы не называете меня по имени, милорд? У меня есть имя.

– Потому что мне так удобно.

И весь разговор.

Глава 19

Пока в Ущелье оставались свадебные гости – очень недолго, ибо его милость лишних едоков не жаловал – дети Аргайла еще попадались мачехе на глаза за трапезой, а после так и вовсе перестали. Это было странно: если Колин вместе с отцом объезжал земли клана и союзных местных вождей и оттого редко лоботрясничал дома, то Дженет точно должна была оставаться в замке. И вместе с тем ее видно не было. Кэтрин выспросила, где находятся комнаты девочки, и направилась туда, дорогой размышляя о пасынках и падчерицах.

Всего их было пятеро, самой старшей из детей мужа была леди Агнесс. Эта старше самой леди Аргайл: дитя буйной юности господина графа, дочь внебрачная, но признанная отцом и воспитанная в монастыре, где и посейчас пребывала, пока отец раздумывал о годной для нее партии. Хотя в замужней жизни пока было особенно не на что жаловаться, Кэт чуть-чуть падчерице в том позавидовала – монастырская жизнь с ее упорядоченностью и покоем казалась очень желанной. Дальше шел мастер Аргайл, рожденный от брака с леди Элен Гамильтон, сестрой нынешнего регента королевства графа Аррана, носивший семейное имя у Кемпбеллов – Арчибальд. Тот находился сейчас на западе, в Инверери, где блюл интересы отца и земель, исполняя обязанности военного вождя клана в отсутствие самого Аргайла. О нем Кэт также не знала ничего. Трое Кемпбеллов, родившиеся у мужа от покойной Маргарет Грэм, ее предшественницы, для Кэтрин казались чуть более понятны, потому что слегка знакомы. Все трое довольно невзрачны, крепки здоровьем, но если Колин в свои пятнадцать – нескладный молодой лосенок ростом уже с отца, то девочки – и Маргарет, которую она успела застать в Дуарте, и Дженет, несшая ее трен на свадьбе – казались блеклыми тихонями. Джен так и вообще обычно смотрела в пол и говорила только «да» и «нет» на любой обращенный к ней вопрос. Но это, конечно, вовсе не повод для нее сидеть взаперти.

Когда миледи внезапно вошла, девочка, сидящая на полу у огня в обнимку с куклой, вздрогнула. Джен была похожа на лисенка, утратившего лисицу-мать, свернувшегося клубком глубоко в норе, бесполезно ожидающего, что та все-таки возвратится… И от этого зрелища Кэт стало больно. Сколько дней Джен провела так – в одиночку, в детской, достаточно уютной, вероятно, устроенной еще руками леди Маргарет – ожидая перемены к лучшему, которой никогда не придет, потому что матери больше нет? Пока была сестра, девочке хоть было не так одиноко…

– Поднимайся, Дженет, пойдем со мной!

– Куда, миледи?

– Вниз, конечно! Разве тебе не скучно сидеть тут весь день одной? Разве ты не хочешь играть где-то еще, не только у себя?

– Благодарю вас, леди, я не пойду.

Как странно, думала Кэт, все трое детей Маргарет Грэм с первого взгляда вовсе не похожи на Аргайла – разве что у Колина есть в чертах что-то от отца, а вот у младшей тот же непроницаемый взор. Некрасивая девочка, но с явным характером.

– Почему же? Ты больна? Тебе нужен лекарь?

– Нет, я здорова. Только есть хочу.

– Пойдем поедим со мной.

– Благодарю вас, леди, я не пойду. Нэн принесет сюда. Нэн говорит, мне не стоит гневить вас, лишний раз попадаясь на глаза. Нэн рассказывала мне сказку – так там мачеха накормила мальчика четвероногой рыбой, и он умер, и очень мучился перед смертью… Я не хочу есть четвероногую рыбу, миледи.

Кэт сперва онемела, потом с трудом справилась с собой:

– Кто такая Нэн?

– Не скажу. Вы будете ее бранить…

– Нэн – это я, – раздался недобрый голос из угла комнаты, и тут Кэтрин увидала старуху, сидящую в темном углу, доселе скрытую пологом постели.

Ее легко было с первого взгляда принять за кучу тряпья – довольно чистого, впрочем – но когда она заговорила и пошевелилась, на Кэт уставились очень темные, проницательные глаза с резким взглядом. У кого-то тут Кэт уже видела такой же ястребиный взгляд… Старуха, не смущаясь, отвечала на незаданный вопрос:

– Всё верно, миледи, та Нэн, молодая, что приводили к вам лекаркой – та моя дочь, а я была нянькой вот им… Пока не разъехались. Эта одна осталась.

И так горько она это сказала…

– Напрасно ты, Нэн, рассказываешь сказки, от который леди Дженет целыми днями сидит взаперти, будто она чужая в родном доме.

– Был у нее родной дом при матери. А при отце, который всегда в разъездах, да при новой жене его…

– Пусть и жена, да ведь не пугало для его дочери!

– Как народятся у вас с ним дети, так будет у вас своя дочь. А не мужнина. Только так и бывает.

– Бывает по-разному, Нэн. Все дети мне равно желанны в доме моего супруга.

– Так говорят, миледи, – последовал угрюмый ответ. – Но судят-то по делам.

Да, с этой трудно будет, подумала Кэт. Это ж она как Сорча по нраву, а летами еще и старше, и вредней, и детей прежней хозяйки, которых сама и вырастила, будет не щадя живота защищать.

– А за делами, – прямо отвечала Кэтрин, – вот ты и приглядишь! Сама и скажешь его милости, если от меня что не так будет к его дочери. А теперь, Джен, пойдем со мной в холл, будем обедать. Бери свою куклу, ее тоже накормим! Любишь ли ты сказки? У меня есть книжка с картинками!

Глава 20

Стирали прачки на ручье Заботы, форель ловилась в ручье Печали, и вкусна была та форель, несмотря на то, откуда ее выудили. Кэтрин Кемпбелл создала себе подобие распорядка, вроде как у его милости, и строго его придерживалась – монастырь кого хочешь научит дисциплине, монастырь Айоны, всё более подергивающийся пеленой тумана воспоминаний. К туману она привыкала и тут, в горах – привыкала смотреть на белесую хмарь, наползающую на замок снизу холма. В Дуарте или в Айоне, когда смотришь на море, совсем не так. А еще здесь, подобно туману, из углов замка наползали слухи. Болтать про Аргайла надо было иметь железные яйца, но и про него поговаривали, а теперь-то появилась новая графиня! Зайдя в кухню в слишком ранний час, когда там и были в основном слуги, проходя мимо кладовой, Кэт некстати ухватила обрывок разговора – и обе говорившие были ей уже знакомы. Старческий голос брюзжал на хозяина помаленьку:

– Вообще не дело это – в его лета жениться на молоденькой. Женился б на вдове, а то, вишь, девку взял с другого берега…

– Не наше дело, Нэн, судить, что и как делать ему. Особливо жениться.

– Новая леди вроде как незлая, да тоща только, точно ее одной рыбьей чешуей откармливали там у нее на острове.

– Ничего, тут отъестся.

– Так он же любит, чтоб с сиськами. А, Мораг?

– С сиськами он себе тут и так завсегда найдет… коли захочет. А пока и на эту не жаловался. Вон, почти каждую ночь пашет на ней, на свежей-то кобылке. Не надоело ему…

Надо было сохранить лицо, потому выдохнула, молча прошла мимо кладовой в кухню, хотя голоса те стучали в голове молотком, всё повторяя одно и то же. Ладно бы про «попышнее». Но Кэт не могла отогнать от себя мысль, а что же делает муж в те ночи, которые не являются почти каждыми? И вторую мысль, еще более гаденькую: что когда муж дома – и ключница как-то меньше попадается на глаза, особенно по вечерам. И не давала ей покоя досада в голосе ключицы, когда та процедила сквозь зубы «не надоело».

Но ключница, тем не менее, была весьма полезна. Без Мораг Кэт нипочем не разобралась бы в изнанке хозяйства большого замка, за лицо которого отвечал мастер Роберт, ведь именно Мораг знала, что почем в амбарах и кладовых. И всю изнанку человеческого роя, обитавшего в Ущелье, знала тоже. С тем и приходила к графине – с нуждами низших, с теми просьбами, которыми не обременишь великого Аргайла – ему-то, понятно, недосуг за делами знать, чья курица убежала к какому соседу, и почему с того надлежит взыскать. И кто из прислуги хвор нынче, и почему неплохо бы послать ему немного жидкого хлеба – согреться – и пару монет. Забота о сирых – непременная обязанность хозяйки большого дома, и Кэт никогда не отказывала. Ровно до того, пока сам Аргайл не велел ей поменьше милосердничать – конюх, к примеру, третьего дня был просто пьян, а не болен, и новая порция выпивки с закуской его точно не протрезвит в добродетели. Кэт ужасно сконфузилась, порешив проверять всё отныне самой, не через Мораг передавать вспомоществование. Знала же она всех в Дуарте от мала до велика? А здесь-то что стесняется? Графиней быть – надо такое лицо иметь, какое сестрица мужнина, что ни день, носит: «Сама всё знаю и умею, а вы все дураки». Привыкать надо быть графиней.

Но привыкалось пока умеренно. Перестала верить в каждой мелочи Мораг, начала переспрашивать отца Колума о том, кто в замке какого нрава, чтоб не попасть впросак. Привыкла принимать слухи, но привыкла их и проверять, сама навещала больных – следить за здоровьем прислуги есть обязанность хорошей хозяйки. Пытаться понять нужды, потребности, пристрастия мужа – тоже обязанность хорошей хозяйки. И жены. Покамест кроме совместного времени в спальне – весьма короткого – не было ничего общего в жизнях графа и графини Аргайл.

– Мораг, а что его милость любит? В смысле еды… Есть у господина графа любимые блюда?

– Баб он любит, миледи. Сами поняли, должно быть, уже. А что есть – тут ему без разницы, было бы свежее да горячее. С бабами, впрочем, то же то самое – свежее да горячее подавай. Тут тоже всё берет.

Да, совсем не то, что Кэт ожидала услышать при невинном вопросе про еду. А Мораг продолжала повествовать, как и всегда, с отменной простотой:

– Ему, главное, не отказывать, миледи. Не терпит он этого.

– Что значит не терпит? Бьет?

– Этого не знаю. Меня не бил. Но не любит, когда дают не от сердца, чует это всегда.

Лжет, подумала Кэтрин, кабы чуял – уж понял бы, что она с ним как раз не от сердца. А потому что должна, повенчали, надо, супружеский долг. Да и поди откажи такому… Муж подавлял своей персоной – даже в отрыве от просто физической силищи, которая для средних размеров мужчины у него была просто чудовищная. Хотя оборотней так и вызнают – по силе, превосходящей обычного человека, если оборотень не удосужится спрятать ее. Свежей, Кэтрин, наверное, и была, но горячей, что бы оно ни значило, точно себя не ощущала. Не от сердца… Да можно мужчине и не от сердца давать, коли муж, можно просто терпеть. Так же все делают или почти все. К тому же, когда он гладит ее в особых местах – это бывает приятно, а вот остальное… далеко уже не так, как девицы вздыхают до свадьбы, мечтая. Кэт не мечтала, но чужие мечты слышать доводилось, и теперь она не понимала их вот совсем. Порой Кэт казалось, что муж устраивал бы ее куда больше, кабы не нужно было с ним спать – и понимала при том, что по сравнению с иными прочими муж ей достался чистое золото: гардероб подарил – перешивай не хочу, не бьет почем зря, в спальне не принуждает к странному и запретному, да еще и большую часть времени не дома, в разъездах, только за ужином, бывало, и увидишься. Если бы еще по лицу его, по словам или еще как научиться понимать, доволен ли он ею как женой или нет… Но нет в мире полноты совершенства ни в чем, кроме Господа нашего, а потому и самому лучшему мужу всегда чего-то недостает.

Глава 21

В спальне у огня теперь стояли пяльцы, в холле на свету – ткацкий станок и столик с пергаментом, кистями и красками. На огороде леди Маргарет, тьфу ты, ее огороде заново насыпали грядки, переплели изгороди, пропололи сорняки. Сама и прополола – почти везде, да еще падчерицу Джен с собой взяла, показывала ей, где какие травы посажены, чем пахнут, от чего и как помогают. Теперь, вместе с вездесущим молчаливым стражем (Йан, его звали Йан) на пригорке, сверля Кэт темным взором, восседала старая Нэн – но Кэтрин до того не было дела, когда они с Дженет, хохоча, после работы бегали еще и в догонялки по склону холма. Пусть старуха думает что угодно, а уж она-то девочке не враг. Дженет и впрямь оттаивала, становилась живее и даже милей личиком, чем показалось с первого взгляда, и Кэтрин возилась с ней, как возилась бы с младшей сестрой – благо, было у нее тех младших сестер в достатке. Джен ходила за мачехой хвостом, Джен смотрела, как та скручивает канитель для вышивки алтарного покрова, Джен принялась сама шить из лоскутков платья для своих кукол, Джен помогала натягивать основу на ткацкий стан, завязывая маленькие узелки в местах крепления нитей.

– Дженет, а читать ты умеешь?

– Нет, ваша милость.

– Как же можно девице не уметь читать? Чему ты сможешь научить своих детей?

И вот к пергаменту на столике в холле добавились перо, бумага, восковые таблички – писать буквы, складывать цифры. К июню младшая Кемпбелл уже могла написать самостоятельно первые слова из Pater nostrum и перемножить двойку на все числа до десяти. Аргайл, как-то вернувшись домой в час урока, глянул не столько на дочь, сколько на жену одним из тех своих непонятных взглядов, за которыми могли скрываться равно восхищение и усмешка:

– Маклин, ты и считать умеешь?

– Милорд!

А потом привезли Колина.

Спасибо, Боженька, думала потом Кэтрин, что привезли его так вовремя. В смысле, ранение никогда не бывает вовремя, да еще тяжелое, но все ж таки успела она хоть какой-то урожай снять со своего аптекарского огорода, и было из чего делать настои для промывания, для снятия боли, от лихорадки. Колин неудачно сходил на охоту, кабан распорол ему бок – да еще в ту рану попала грязь, пока добрались до дома, она и загноилась. И промывание причиняло бедняге сильную боль, аж криком кричал, а без промывания и смены повязок было никак не обойтись.

У постели мастера Кемпбелла сошлись они втроем, как три парки: она сама, молодая Нэн, лекарка, да старая нянька Нэн. И Кэтрин с ужасом думала, как бы, как той парке, ей не пришлось обреза́ть нить. И другие две были явно и безыскусно удивлены желанием Кэтрин помочь и тому, что леди Аргайл собирается возиться с пасынком сама. А Кэт никаких речей более не говорила, просто переодевала, мыла, готовила настои, нарочно и прилюдно пробуя те настои сама – надоело ей повторять одно и то же для маловеров. Три дня Колин лежал в жару, и дело становилось все хуже, за Аргайлом послали гонца в Стерлинг, но уверенности, что он успеет увидеть сына, не было никакой… На четвертый день, несмотря на то, что рана, на взгляд Кэтрин и младшей Нэн, выглядела куда лучше, чем поначалу, подросток впал в забытье. Отец Колум уже и соборовал его, беспамятного, оставалось молиться да ждать отца, чтоб хотя бы простился. Кэт и молилась беззвучно – и когда отмачивала повязку на ране, и когда прикладывала новую – а Колин так измучился, что и не протестовал. Глаза у него были почти постоянно закрыты, дышал жарко и болезненно. И выглядел сейчас куда моложе своих лет – с заострившимся носом и чуть впавшими щеками, когда Кэт потянулась поправить подушку, и вдруг…

– Мама! – сказал Колин по-детски, что совершенно не вязалось с его обычными повадками и видом молодого лосенка. – Маменька!

И, не открывая глаз, не приходя в сознание, потянулся, ласково прильнул лбом к ее руке.

– Не отказываетесь, не называйтесь, леди, – шепнула старая Нэн, – спаси вас Господь, молчите только! Очень он мать любил, больнее прочих ему пришлось, мастеру Колину, маленькие-то забыли уже почти…

Кэт молча заплакала и тихонечко принялась гладить Колина свободной рукой по волосам. Так он и уснул, прижавшись щекой к ее ладони.

Когда пробудился – со слабой улыбкой – уже стемнело. Кэт ощущала себя разбитой, тело затекло и болело от неудобной позы, в которой она просидела у постели пасынка, но того пробил пот, и жара больше не ощущалось.

– Как ты, Колин, сильно болит?

– Болит, миледи, но это ничего, я поправлюсь. Я точно знаю. Маменька во сне приходила и по голове гладила… Такой был сон хороший!

Кэтрин было ужасно стыдно за обман, но и понимала она, что признаваться ни к коем случае не следует.

Тут дверь в комнату Колина отворилась со скрипом – к сыну наконец прибыл его милость граф. Кэтрин с облегчением вышла, оставив их, чувствуя, что ноги у нее подкашиваются – три ночи спала урывками, всегда готовая сорваться и бежать к постели больного, а ела и того меньше. Теперь-то она, слава Богу, может сложить с себя ответственность за мастера Кемпбелла… Сорча, ворча, увлекла ее переодеваться, мыться, надобно же еще выйти к столу. Она бы с удовольствием поела у себя, но внезапный визит мужа требовал соблюсти порядок. Неизвестно, что думал о порядке сам муж, однако долго смотрел на нее, едва не падающую носом в блюдо за ужином, прозрачную от недосыпа, а потом так и сказал – при всех домочадцах:

– Спасибо, Маклин!

Кэт так удивилась очевидному, что смешалась и вовсе не смогла ответить.

А вечером в спальне просто заснула, едва недвусмысленно обнял, и сквозь сон удивилась снова, что муж не сделал и попытки разбудить ее для отдачи того самого долга.