Текст книги "Третья леди Аргайла (СИ)"

Автор книги: Илона Якимова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

Глава 49

Внизу, на дворе, в тишине новых сумерек – Кэт пролежала сутки в беспамятстве – стояли двое: Аргайл, которого видела со спины, и бывший жених. Тела убитых Макдональдов, пришедших с Даннивегом, сложили в углу двора под пледами. И еще полдюжины незнакомцев – их явно не было на бирлине – в цветах Даннивега мирно и мрачно нахохлились подле тех тел, также наблюдая за боем.

Отрешенно смотрела Кэт, как Аргайл сходится с Даннивегом. С первых минут стало понятно, что Аргайл как боец много сильней, и Йан не выстоит – но жалости к нему не было у Кэт. Всё, что можно – помолиться за душу его, христианам ведь врагов своих прощать надлежит, и ненавидящих благословлять, и преследующих… Но почему-то не прощалось, не благословлялось никак. Ее взяли как вещь, использовали, как вещь, сломали, как вещь – в угоду мужским спорам за власть. Почему она должна прощать человека, который уничтожил ее жизнь, но оставил живой? Разве с его стороны это было милосердно? Разве она не заслуживала лучшего – быть убитой – хотя бы как родственница, как бывшая нареченная? Стояла вся бледная от гнева, глядя на сходящихся бойцов, еле дыша. Арчи заметил, не понял и подбодрил вполголоса:

– Не бойся, леди Кэт. Отец его разделает в три удара, как куренка. Он трус, он взял баклер, дурак, думая защититься… А у Аргайла левая рука чуть ли не жестче правой!

Аргайл вышел с клеймором и дирком, а Даннивег, и впрямь – с баклером и клеймором. Первый раз видела Кэтрин мужа в бою и не хотела бы увидеть снова – потому только, что, хотя он не грянулся оземь, явно наблюдала она ту самую ипостась оборотня, составившую ему жуткую славу, которую давным-давно, в прежней жизни, так боялась увидеть.

Человек испытывает страх, хищный зверь в погоне за добычей лишен ее. Человек испытывает сомнение, сожаление, тревогу, зверь в погоне – никогда. Волк с оскалом идет на вепря, не ведая своей смертности. Так было и тут. Аргайл быстро, просто, без изысканности шел на Даннивега, не собираясь убить – именно что убивая. На лице его застыла одна из худших холодных гримас, в светлых глазах бился как бы не зеленоватый огонек…

Все случилось слишком быстро и буднично, чтобы Кэт смогла ощутить себя отомщенной. Не три мечевых удара, как сказал Арчи, но едва ли там было девять. Клинок Аргайла вошел в грудину противника, как в масло, достал до легких. Йан Даннивег попытался ухватиться за пронзивший его меч, отбросив теперь бесполезный баклер, и с выражением глубокого презрения выблевал из себя:

– Твоя жена, Аргайл…

Кэт похолодела. Договорить у него не вышло – Аргайл повернул клинок, кровь пошла горлом и хлынула изо рта. Даннивег захлебнулся собой.

– Моя жена – это моя жена, – сказал Бурый волк уже мертвому. – Эй, там. Приберите падаль. Замешкаетесь – скормлю его собакам.

Трое мрачных парней в пледах Даннивега, из тех самых незнакомцев, коих не было на бирлине Даннивега, метнулись за остывающим трупом, и тогда Аргайл повернулся и впервые посмотрел прямо, пристально в глаза Кэт:

– Здорова ли, жена? Поедем домой.

Пять слов. Только пять слов приберег он для нее, и ни одно не говорит, как ей поступить дальше.

Сновали по палубе бойцы, галеру готовили к отплытию, на мачте у нее развивался хорошо памятный всем на Западе вепрь Аргайла. А Кэт все еще стояла на проклятом берегу Кинтайра, понимая, что ей обратной дороги нет, и придется остаться здесь. Мертвой.

Можно было не сказать. И она не сказала. Но не всё на миру решается словами, слова красиво только говорить и еще писать, а жизнь – она состоит из дел. Кэт не могла сказать, но должна была сделать. Шуршали мелкие камушки под сапогами Бурого волка, когда подошел он к ней, неподвижной, и вгляделся в лицо:

– Что с тобой?

– Дай мне твой нож… пожалуйста.

– Зачем? Дирк – не игрушка для женских рук.

Потом понял.

– Даже не думай, Маклин. Видеть тебя – теперь, умирающей от собственной руки и моего клинка – разве затем я проделал столь долгий путь, принял столько трудов?

– Ты возьмешь меня обратно живой? Обесчещенной?

Ну вот, ей хватило мужества назвать слово, признать совершившееся вслух. Теперь обратной дороги нет. Нет ей дороги домой, к нему. Муж молчал, глядя на нее тяжело и светло, как ей казалось – решая, какая казнь подходит столь тяжкому преступлению. Жена великого графа Аргайла должна быть белее лилий, вне подозрений. Чужое семя не должно марать ей подол.

– Ничего не было, Маклин. Те, кто думали иначе или что-то знали, давно мертвы.

– Но если я понесла, Рой, что тогда?

– Тогда это мой ребенок.

– Рой, я люблю тебя…

– Знаю, Маклин.

Галера отвалила от острова, Аргайл глянул напоследок на берег и сплюнул за борт.

– Ты правда отдал бы его тело собакам, Рой? Не по-христиански…

– Нет, конечно. И не в христианстве дело. Мои собачки дерьма жрать не станут, а он протухнет, пока довезешь.

– Рой, Мораг…

– Ее больше нет. Я был неправ.

Шли с попутным ветром и мощью в руках Кемпбеллов на веслах, не шли – летели. И все это время Кэт молчала и молча куталась в плед, словно ей все время было холодно, вздрагивала от любых прикосновений, даже и от прикосновений Сорчи. А от берега добирались домой уже верхами, Рой, невзирая на все ее вздрагивания, усадил на коня перед собой. Тут она и спросила о том, что не давало покоя ей, когда поняла, что ее-то спасли:

– Рой, но ты преступил волю королевы, так?

– Какое мне дело до королевы, если надо спасать жену.

– Она гневаться будет.

– А, это пускай. Женщинам идет, когда они злятся… у них кровь тогда от бешеной матки отливает к лицу. Становятся менее склочными. Босуэлла, видишь ли, нет при дворе, объезжать ее некому – она и дуркует…

– Она же хотела от тебя мира…

– Ну, вот такой у меня мир.

Хорошо, что сейчас не вижу его лица, думала Кэт, при этих словах, потому что волчья усмешка на его лице порой бывала истинно страшной. Она видела – там, где случилась смерть Даннивега.

– А кому не нравится, хоть бы и королеве, пусть свой устанавливает… если сможет, – завершил Аргайл.

Сколько же невинных жертв стоило ее освобождение…

– Как ты нашел меня?

Помолчал, потом заговорил, словно не желая касаться дел, прошедших уже:

– Ты… задала задачу. Тебя нашел Тролль. И Сорча, которой повезло остаться в живых. И те в Даннивеге, кому я кишки на кулак намотал слегка, и они сдали мне своего.

Кэт содрогнулась, представив, что он устроил в Даннивеге.

– Да не дергайся ты так, Маклин… эти люди искалечили тебя, а ты их жалеешь. Глупая жалость – плохое подспорье человеку в наших краях, – он помолчал, потом продолжил с усмешкой. – Этот твой… Даннивег был мне слегка сродни. Шеймус Даннивег, отец его, женат был на моей тетке Агнесс, тому уж довольно покойной, но этого прижил не от нее, потому не стал возражать, когда я сказал, что с ним сделаю… вот уж Шеймус струхнул, когда мы ни с того ни с сего высадились на берег. Тут и не только сына – мать родную продашь… но он послал со мной полдюжины своих, чтоб они забрали тело домой.

И снова молчание, чтобы дать Кэтрин время успокоиться:

– В тот день, как ты ушла, Тролль выл как больной. Несколько часов подряд, словно подыхал от тоски. Думаю, ежели помру – он и меня станет не так оплакивать… А когда я выпустил его из псарни – начал метаться по двору, по дому, Фрейя с ним… искали тебя, котятки. И тогда я спустил их за ворота и сел в седло… А потом – сама понимаешь – уже не составило труда найти Йана и Сорчу.

Кэт сидела молча, сжавшись в его объятиях, и слезы сами лились по замершему лицу. Прижал чуть крепче, больше ничего не сказал. Ничего! А мог бы… она в полной мере заслужила любые упреки, любые наказания, но не сказал ничего, напротив, держал в руках, как хрупкую драгоценность.

После визита Аргайла в Ларгибан из живых там остались только дикие овцы да стервятники. Аргайл успел и управил всё, кроме одного: Дональд Ду Макдональд отбыл с Кинтайра накануне вторжения Аргайла, и впрямь не став дожидаться справедливого возмездия.

Черный Доналл остался жив.

Глава 50

Аргайл, Инверери, сентябрь 1545

Сидела графиня Аргайл на бережку, смотрела на волны Арея. Но не было тех волн на реке, а все они были в душе ее. Девчонка Агнесс, приставленная к ней, собирала окрест то последние полевые маргаритки, то прутики, то камушки красивые, приносила, совала в руки Кэт. Чтоб не обидеть ребенка, Кэт делала вид, что рассматривает. Жизнь катилась мимо нее как та вода, не затрагивая. Иногда приходила Сорча – звать обратно или спросить что по хозяйству, иногда приходил Аргайл, молча располагаясь близ нее лежать на земле и смотреть в небо, иногда прибегал Тролль – клал голову на колени и говорил «уфф». Тролля она особенно привечала.

А иногда заходил и мастер Аргайл. Что было известно Арчи о подробностях ее пленения, Кэт не знала, а он сам не расспрашивал. Оно и к лучшему, не было у Кэтрин сил обсуждать случившееся. Хорошо одно, на губы его и ресницы смотрела уже как на пустое место. После плена к Арчи всё у нее как отрезало. Брат – и брат, один из кузенов. А к Колину она и впрямь относилась немного как к сыну, хотя ростом тот был тоже выше нее.

Вспоминать не хотела, а все равно мыслями возвращалась к тому, что пережила. Бесконечно думала: ну почему, ну как могла она не сказать мужу, скольких бы несчастий избежали тогда они? Сколько бы людей осталось в живых… Бесконечное горе душевных терзаний: почему нельзя прожить этот день заново, правильно, как и следовало?

И вот и в тот раз Арчи пришел, притащил мачехе кусок пирога с яблоками, оделил и девчонку Агнесс. Арчи терзаний душевных, сомнений и всего такого не разумел и полагал, что мачеха горюет просто из-за пленения. Женщины – они же нервный народ, квохчут обычно почем зря. Сел рядом, выдал пирог в тряпице, подбодрил:

– Леди Кэт, да не убивайся ты так… оно было, да и прошло. А кого не достали еще – так тех достанем, вот те крест, хочешь, поклянусь?

Но мачеха не захотела клятвы на кресте. Она никак не могла уложить в себе то, что сделал, как поступил Рой – приняв ее позор и скрыв его. Это было настолько неверно, настолько противоречило всему обычному: и поведению мужчин, и воспитанию самой Кэт, что казалось каким-то сложным подвохом. Думала об этом, не переставая… И вот теперь, вместо благодарности за гостинец, Кэт подняла пустые глаза на пасынка, задала ужасный вопрос:

– А что бы ты сделал, Арчи, если бы меня обесчестили?

Мастер Аргайл поперхнулся пирогом и положил остаток в салфетку. Глянул на мачеху: не ослышался? Нет, не ослышался. Мастер Аргайл думал недолго, выразился конкретно:

– Сперва убил бы его, понятно. Потом тебя, чтоб не мучилась. А потом и сам… горевал бы сильно.

Вот, думала Кэт, вот тебе и та разница между ними, в их любви, что ты никак не могла уловить. Кушай, не подавись любовью. Как он – тем пирогом с яблоками.

– Но ведь это пустой разговор, Кэт, мы ж успели.

Успели, да. С отчетливой прямотой она видела, что никогда не сможет поверить Арчи свою беду, даже если б решилась. Просто потому что он – не Аргайл.

– Не надо тебе и рассуждать об этом. Это ж такое дело, что потом жить не захочешь.

Так я и не хочу, Арчи – хотелось заорать, да ты не видишь! Но молчала, понимала: этот пожалеет очень на свой манер. А еще понимала: коли б любил по-настоящему, так изуверски не сказал бы. Молод еще понимать, что к чему, жизнь не била. Вот Рой – тот понимает.

Кэт знала, что такова судьба любой женщины на войне, ежели та попадется врагу. Она не пережила ничего необычного, более того, чтоб пережить подобное, не надобно и войны. И то, что она не какая-нибудь фермерша, а дочь Мор Маклина, ничего не меняло. А всё равно никак не укладывалось в голове. Если ты не видишь, Маклин, оно не значит, что этого нет – говорил муж. Сорча считала, что Кэт слишком убивается, что женская доля такова, и Христос даст ей сил пережить – раз Аргайл столь милосерден, то надо этим и пользоваться, и жить дальше, как ничего не было, и забыть.

Забыть? Разве это можно забыть? Кэт завидовала умеющим забывать, и первый раз ее не спасала вера – она грешила неверием. Господь ведь не возвращает чистоту тела в этой жизни, он возвращает чистоту духа, если ты достойна того, после Страшного суда.

А еще подлая мысль приходила в ее больную голову раз за разом, и Кэт начинала истерически рыдать всякий раз над этим соображением. Нет ничего необычного в насилии над женщиной вражеского клана. И каждый второй, если не первый, из тех, кто окружает ее здесь, в Инверери, неоднократно ходил с Аргайлом в набег. То есть, каждый второй, если не первый… Комок в горле… И миляга-красавчик Арчи? И… сам Аргайл? Кэт понимала, что не хочет знать правду. Этой правды от Роя – а она почти не сомневалась в том, что услышит – она бы не перенесла. Именно теперь, после случившегося, не перенесла бы мысли, что и он может пытать беззащитного человека, женщину, подобным образом. И она начинала бояться всех мужчин, и даже Роя, да, даже Роя.

Она не солгала, сказав, что любит. Это не было жестом благодарности за немыслимое его великодушие – великодушие, не имевшее для Кэт объяснений, кроме того, что Аргайл не хочет позора для себя, если обо всём станет известно. Он и убрал всех, кто мог знать об этом на Кинтайре, именно потому – из нежелания позора. Кэт не ожидала от него ответного признания, да и похоже, что ее слова он принял только как восклицание облегчения – и только. Потому так и ответил. Почти любая женщина, избавленная от позорной пытки и неминуемой гибели, скажет то же самое своему избавителю, если только она не каменная от природы. Вот и он так – кивнул и пошел дальше, решать дела клана и всё то, что она устроила своим легкомыслием. Но в самой Кэт оно ощущалось истинным: да, любила. Такого, какой есть, оборотень он или нет – без разницы. И поэтому именно не хотела больше спрашивать ни о чем – чтобы не пришлось сразу же ненавидеть.

После возвращения в Инверери Кэт первым делом пошла на псарню, где села на пол и обняла Тролля.

Кэт начинала понимать, почему Аргайл любит собак и совсем не любит людей.

Глава 51

Она молчала день, и молчала другой, после того, как муж вернул ее в Инверери. Если заговаривал – отвечала, но почти постоянно молчала сама. Как если бы вернул в Инверери не ее, а восковую куклу, сотворенную фейри – а настоящая женщина навек осталась, как под холмом, где-то в прошлом. «Да, милорд, нет, милорд, благодарю, милорд, извольте, милорд» – и ни слова кроме. Неделю после пленения тот самый милорд не заходил к ней в спальню – и Кэт казалось, что брезгует ею, как брезгует собою теперь и она сама, пока однажды не пришел. И вот тут она испытала настоящую панику, глядя, как он раздевается, расстегивает поясной ремень, скидывает плед, и поняла, что к горлу подкатывает знакомая тошнота. Потому что вместо мужа она видела совершенно других людей и другую сцену – внутренним взором. Эдип выколол себе глаза? О, она его понимала… Если бы это помогало выколоть и воспоминание!

А муж тем временем уже расшнуровал и сорочку, как ни в чем не бывало, сел на постели и так же ровно, как было у него в обычае, сказал:

– Ты перестала называть меня по имени. Что не так?

Что не так… Всё не так, что он спрашивает! И всё уже не может стать, как было, никогда.

– Вы, милорд… Ты в своем праве, конечно… Но я не могу, Рой. Прости.

– Слушай сюда, Маклин. То, что мерзавец извратил, исцелить может только мужчина.

– Разве мерзавец – не мужчина?

– Мерзавец не мужчина, Маклин.

– Я не могу.

– Могу приказать, но не хочу. Подойди ко мне, я тебя не трону. Ложись.

Камин угасал, холодало в спальне. Подошла, села на край постели за полог, чувствуя себя, как и все эти дни, грязной, оскверненной, чужой всему своему непорочному прошлому. Видно, слишком кичилась она, думая о своей добродетели, ежели Господь послал ей такое… Кровать сзади просела: муж перекатился ближе, лапы его сгребли Кэтрин, утянули под меховое покрывало. Рыдала ему в плечо, как ребенок – от ужаса случившегося, от того, что безжалостно всё так и непоправимо, уснула в слезах. А он и впрямь не тронул, но не выпустил из объятий.

Срок прошел, недомогания не пришли.

Она понесла.

Когда поняла, в чем дело, и Сорча подтвердила ей догадку – Кэт второй раз пожалела, что не покончила с собой на Кинтайре. Один раз не получилось, второй раз муж не велел. И что же, как добрая христианка, она обязана и выносить дитя насилия, дитя позора⁈ Невыносимо, бесчестно, бессовестно, несправедливо. А муж молчал. И Кэт не знала, что скрывается в его молчании, какая казнь, какая мука. И говорить надо было самой.

– Рой, нужно что-то делать…

Посмотрел, как не понял. А отвечал так, что звучало оно чудовищно, и не поняла уже она.

– Делать? Ну, делай всё, что бабы на сносях делают обычно. Приданое младенцу вон шей, ты ж умелица, я видел.

– Рой, но это… – она не могла выговорить, глядя ему в глаза. – А если… Но как я могу шить приданое неизвестно кому⁈ Если я не знаю, чьего ребенка ношу? Я не смогу лгать, Рой, я не смогу растить и кормить его. Я могу, – сказала она, холодея от неизбежности этого ужаса, – я могу отправиться обратно, в монастырь Айоны, родить там, а после отослать ребенка на Мэлл… я могу принять постриг, и ты станешь свободен.

– Маклин, – он посмотрел на нее, как ей показалось, с жалостью. – Если я отошлю тебя в монастырь, а твое дитя – Гектору, что он станет думать? И что станут думать люди? Такое всегда становится известно, что ты ни делай… они скажут, что я гневаюсь, ибо ты изменила мне. Но это не так, голубка. Ты мне не изменяла и, Господь свидетель, более всего в эту минуту я далек от гнева. Это мой ребенок, Маклин, и покончим с этим.

Глава 52

Аргайл, Инверери, октябрь 1545

Это для меня слишком, думала Кэт, стоя на коленях в деревенской церквушке Инверери. Скверно сделанный деревянный Христос с сочувствием смотрел на нее с алтаря, но сейчас это Кэт не трогало. За что? – думала Кэт. А, главное, почему? Разве она не была доброй христианкой все время своей небольшой жизни? Где, когда успела она так согрешить, чтоб ее испытывали подобным? Мало было насилия, чудовищного, разрушительного для тела и духа, но материнство от насильника? И пожизненный позор ни в чем не виновному Аргайлу, который взял на свои плечи ее грех? Да, она никому не желала зла. Но нежелание зла не есть непричинение зла, Кэтрин прочувствовала это очень горько и больно. За погубленные ее глупостью жизни несет она теперь епитимию вечным, пожизненным позором – зачатием бастарда.

Скоро Рождество, время, когда весь мир станет радоваться рождению небесного младенца Христа. Все будут праздновать, но только не она.

Ребенок. Она хотела ребенка от Роя, и про этого он почему-то сказал, что его. Она никогда не представляла, что станет матерью – и будет проклинать момент зачатия. Как выносить, как родить, если она уже сейчас полна омерзения и сама к себе, и к плоду?

Священник протянул облатку причастия, и в момент, когда глоток пресуществленной крови Христовой покатился в горло, живот вдруг свело от сильной, почти непереносимой боли, Кэт ощутила, что разом промок подол исподней сорочки, и, глянув вниз, увидала, как ползет близ ее колена на плиты пола кровавое пятно.

Смерть от потери крови прекрасна. Взял Господь то, что дал не по силам. Если бы теперь он взял и ее саму, счастью Кэт не было бы границ. Никогда она так страстно не была благодарна милосердному Иисусу! И никогда более не ощущала себя настолько достойной вечного проклятия – ведь она собственной мыслью, собственным греховным хотением уморила в утробе несчастное дитя…

Но думать об этом не особенно получалось. Алпин Кемпбелл, которому уехавший третьего дня Аргайл велел единственного глаза не спускать с графини, пригнал к церкви полдюжины парней, вместе они соорудили из жердей и пледов для Кэт что-то вроде носилок. Но пока они, очень спеша, несли ее в замок, кровь и не думала кончаться и по-прежнему стремилась к земле. Понимая, что осталось недолго, Кэт еще раз горячо возблагодарила Господа, что уходит после причастия, и ощутила, как летит в небеса – так, лежа, и возносится всем телом, словно на соленой морской волне. Дальше она ничего не помнила, не ощущала, кроме прохлады чистых простыней в собственной спальне, болезненно отзывавшейся на коже, да беготни каких-то людей вокруг. И звуки, и люди вскоре слились для нее в один досадный вялый гул уже невыразительной жизни, гул, к сожалению, мешающий спокойно умереть. Сорча, любимая Сорча не рыдала, нет, только обмывала от крови осторожно, прикладывая вяжущие примочки. Ой, Сорча, зачем, умирать так хорошо… Клочковатая смешная бородка молодого священника из деревни, зачем его притащили сюда, она же исповедалась и причастилась? И лекарка, что здесь делает деревенская повитуха? Всё уже закончилось, совсем, и скоро, слава Богу, закончусь я. И хорошо, только очень, очень, очень холодно… И Рой возьмет себе четвертую жену, как предрекала мерзавка Мораг. Рой…

Это Рой? Разве Рой здесь?

Кэтрин слышала голоса вокруг себя – и его голос, в том числе – как что-то, долетающее очень издалека. Не было сил пошевелиться, не было сил открыть глаза, чтобы рассмотреть. Вдобавок, они все говорили разом, они все путались, и ей казалось, что она уже умерла, а это только предсмертный бред.

– Так, Маклин, только не умирай. Ну, сама посуди, что тебе делать в раю? Меня туда не возьмут, мы не увидимся. Там ты снова помрешь со скуки. Не умирай, Маклин, подожди меня. Я так привык говорить с тобой и целоваться тоже привык. Я куплю тебе твоих чертовых книжек, самых дорогих, сколько захочешь, чтоб можно было здесь уставить стопками от пола до потолка, Маклин, ты только не умирай, девочка. Я велю пошить тебе сорок платьев, хоть коров в них дои. Я возьму тебя в Эдинбург, чтоб ты посмотрела на королеву, всё что угодно сделаю, я…

– Она кончается, ваша милость.

– Я с тебя заживо шкуру спущу, если она скончается!

– Ваша милость, как можно…

– Можно! Крыл я в рот ваш ад, рай и прочее в бога-душу-мать! Делай, что хочешь, я не отпускаю ее – и никакому богу ее не отдам…

– Она отходит.

– Нет. Она дышит, дышит…

– Перестаньте трясти ее, ваша милость, пустите ее, не мучьте!

– А я? А кто думает, мучить ли меня?

Что у него с голосом, думала Кэт, это в самом деле он? Или ей чудится? Или черти морочат ее предсмертно? Невероятным усилием открыла глаза, рот был сухим, губы как коркой соли покрыты. Еле выговорила:

– Рой…

Эти три буквы дались ей невероятной тяжестью усилия, тотчас на лбу выступил липкий, противный пот.

– Как же ты напугала меня, пигалица Маклин. Курочка, не делай так больше.

Да, это в самом деле Рой. Он рядом, он обнимает. Кэт понемногу переставал бить озноб.

– Ваша милость, идите к себе, мы…

– Сама иди, – рявкнул на Сорчу. – Или сиди и молчи. Видишь, она вернулась. Она будет жить.

Зачем же опять жить-то, я же почти умерла, и так там было хорошо – успела подумать Кэтрин и провалилась в благодатное беспамятство.