Текст книги "Листья лофиры"

Автор книги: Игорь Забелин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 18 страниц)

Как и год назад, луна гостеприимно выстелила на черно-матовой поверхности океана серебристо-желтый посадочный знак «Т». Как и год назад, черный, чуть загнутый к северу рог мыса Алмади окружен белой каймой бурунов. Как и год назад, несмотря на ранний час, широко раскинувшийся Дакар залит светом, и мигают маяки– подмигивают мне, как старому знакомому… Ночь так же черна и так же прохладна, но, собственно, на этом и кончается сходство.

– По-моему, вон того, справа, здания не было, – говорит мне Машковский, вылезший из самолета с неизменным этюдником на плече.

– Не было, – соглашаюсь я. – И того, левее, тоже не было – его только начинали строить при нас.

– Помню, – говорит Машковский, и мы отправляемся с ним по хоженой уже дорожке в зал для оформления документов.

У здания аэропорта нас встречают двое сенегальцев, спрашивают, кто мы, и, узнав, что русские, приглашают в холл – тот самый, где в прошлом году трое из нас коротали скучные часы.

Кузнецов представляет нас главе туристской фирмы мсье Лабери и его компаньону, а потом в холл является полицейский чиновник, и просит дать ему паспорта для оформления въезда.

Визы на въезд в Сенегал мы получили в Париже, и синяя гербовая печать с изображением могучего баобаба удостоверяет право каждого из нас ступить на землю Сенегала…

Мсье Лабери – мулат. У него бритая голова, красивое желтое лицо с томными миндалевидными глазами, небольшая шотландская бородка. Он в сером костюме, белой сорочке, при галстуке. Мсье Лабери сидит в кресле в непринужденной позе человека, привыкшего к салонам, локти его лежат на подлокотниках, и он, соединив руки перед собой, постукивает пальцами о пальцы; на руках у него – крупные перстни. Мсье Лабери интересуется подробностями перелета, спрашивает о самочувствии дам, говорит любезности, шутит…

С аэропортом Йофф у меня связаны свои, особые воспоминания, и, подчиняясь им, я выхожу на веранду и иду к цветнику, где росли бальзамины – их поливал год назад Саль Тахир, пожилой сенегалец из Даганы… Цветника нет. Он разрушен, и невысокий заборчик отнесен теперь подальше от здания… Внезапное ощущение грусти, утраты поражает меня самого, и я растерянно стою под акацией, оглядываюсь, все еще надеясь найти бальзамины…

Меня окликают, и я возвращаюсь в холл. Чиновник принес паспорта. Он с вежливой улыбкой протягивает мне паспорт и желает счастливого путешествия.

Две небольшие машины, сразу набрав высокую скорость, уносят нас с аэродрома Йофф.

Неширокое асфальтированное шоссе разделено надвое шпалерами цветущих олеандров, и мы катим вдоль них, вдыхая запах цветов, катим в Дакар, бывшую столицу бывшей Французской Западной Африки… Освещены, надо полагать, центральные районы Дакара, а сейчас огни его не видны, и машины летят в темноту.

Дакар начался для меня плосковерхими домиками, вдруг попавшими в свет автомобильных фар.

– Медина, – поясняет нам мсье Лабери.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Как ни комфортабельны современные воздушные лайнеры, ночные перелеты все-таки утомительны, и все мы не прочь отдохнуть. К счастью, автомобили недолго петляют по Дакару, – запомнились пустые улицы, массивное здание рынка, – и мы останавливаемся у отеля «Мир». Глина, камень еще хранят дневное тепло; жарковато и душно, и совсем не чувствуется близости океана. В темноте все выглядит мутно-серым, однотонным. Одинокая черная фигура неподвижно застывает неподалеку от нас. Появляются служащие отеля в широченных шароварах и фесках и уносят наши вещи. Протяжно-пронзительно кричит муэдзин с невидимого во мраке минарета, и тотчас в соревнование с ним вступает второй, третий – для мусульман близится час молитвы.

А для нас – отдыха; короткого, но заслуженного отдыха!

Днем улица преобразилась.

Улица наша – и не центральная, и не окраинная; она расположена где-то между мединой и европейской частью города.

Солнце палит сверху, и улица кажется белой, и по этой белой раскаленной улице все время идут люди. Идут к мечети, идут на базар, идут еще бог весть по каким делам. Идут мужчины в белых бубу и красных фесках…

Идут женщины в пышных нейлоновых накидках, в простых платьях, похожих на сарафаны, в кофтах и юбках, идут босиком, в модных туфлях на тонком каблуке; у многих за спиной грудные малыши; на рынок женщины идут с пустыми калебасами или тазами на головах, а с рынка идут с калебасами, наполненными снедью, на ходу подкармливая грудью проголодавшихся ребятишек: они дотягиваются до сосков из-за спины… Изредка по улице черным бисером рассыпаются дети – выкатываются из дворов и рассыпаются по горячим камням, а потом так же стремительно исчезают. Только в дальнем конце улицы подвижные, как ртуть, человечки собрались в плотную кучку: там рисует Машковский.

Наша улица – проходная улица, если так можно выразиться. У нее нет своих дневных центров притяжения, своих достопримечательностей, если не считать мечеть, которая фасадом выходит на другую улицу, перпендикулярную нашей и живущую уже своей, иной жизнью.

Та, другая улица, широка и тениста, она пестрит витринами магазинов, рекламами, вывесками кафе и ресторанов, непрерывным потоком катят по ней автомобили, мотороллеры, велосипеды, двухколесные тележки, запряженные разукрашенными лошадками… Улица упирается в рыночную площадь, основную часть которой занимает глиняное, непонятной архитектуры здание рынка, – в общем, такого же, как и в Конакри, и в Киндии, и в Канкане…

У базарной площади расположены и лавки торговцев сувенирами, предприимчивых людей, тут же, у вас на глазах, раскрашивающих деревянных божков черным гуталином в черный цвет, а красным – в красный… Торговля идет и на самой улице: в тени деревьев сидят женщины и торгуют орехами кола, апельсинами, плодами дынного дерева, время от времени покрикивая на разбаловавшихся ребятишек… Тут же орудуют ножницами и бритвами цирюльники, владельцы раскладных стульев и белых накидок, без мыла расправляющиеся со своими пациентами; тут же, опершись ногой на тротуар, беседуют между собой велосипедисты, куда-то спешившие по делам, но остановившиеся поболтать.

Это еще не центр Дакара, но добраться до центральных кварталов у нас пока не было времени. Нужно еще уточнить программу нашего пребывания в Сенегале и нужно попросить, чтобы фирма мсье Лабери как можно больше показала нам в своей стране…

Он вырастал из вод Атлантики медленно, этот округлый плечистый остров, и с какой стороны ни бросали мы на него взгляд, всюду видели камень. Каменные обрывы, каменные стены, каменные бастионы, наконец, просто каменные дома и просто окатанные морем валуны. Это уже потом, когда мы подплыли совсем близко, нам открылась рощица растрепанных ветром пальм и белый слепящий глаза песок во внутренних частях острова. Граниты и базальты дробятся обычно солнцем и водой, но на этом острове камни перетерты в песок ногами рабов, прошедших по ним за три долгих столетия.

Девятьсот метров длины, триста метров ширины – небольшой островок, в сущности. Но без этого каменистого клочка земли, отделенного от материка трехкилометровой полосой воды, невозможно представить себе историю Западной Африки в течение нескольких последних веков. «Древнейший опорный пункт колонизации» – так, кажется, пишут про этот островок. И крупнейший центр работорговли следует, конечно, добавить.

Наш гид, сенегалец мсье Диань, высоченного роста человек в защитного цвета халате и красной феске, приводит нам кое-какие сведения об острове. Открыл его, как полагают, португальский мореплаватель Денис Диас, достигший в 1444 году полуострова Зеленый Мыс и водрузивший на нем каменный надран. Позднее на острове обосновались шайки авантюристов, охотившихся за золотом и рабами. Голландцы, в 1617 году купившие островок у вождя, который жил на Зеленом Мысе, нашли на острове несколько хижин и даже церковь, сложенную из несцементированных камней и прикрытую соломой… Голландцы и дали острову название, так символически звучащее по-русски – Горе; наверное, капитан был родом с одноименного островка в Зеландском архипелаге, у берегов Голландии… Голландцы обосновались на острове прочно, выстроили два форта – Оранж на возвышенной части острова и Нассау на низменной… Потом голландцев выгнали англичане, потом голландцы выгнали англичан, а в 1677 году французы прогнали и тех и других – тогда-то и начали «крепнуть узы» между французами и сенегальцами, о которых вспоминал президент Франции.

Мы плывем к острову Горе той же дорогой, которой плыли барки со связанными рабами.

Обстановка – будничная. Океан спокоен. Солнце в зените. На катере – сенегалки с покупками, молодые люди, дети. Они ездили в Дакар по своим делам и теперь возвращаются домой. Мальчишки лазают по всему катеру – это уж как полагается! Один из них, курчавый мальчишка в поношенной курточке, заметив, что я наблюдаю за ним, говорит, недоверчиво глядя на меня:

– Бабакар.

Я поворачиваюсь за разъяснением к мсье Дианю – он читает газету.

– Это его имя, – говорит мсье Диань.

Любуется природой полицейский – плотный мужчина в темном мундире, белом колониальном шлеме, крагах, с браслетами на запястьях, – стоит он неподалеку от нас и смотрит задумчиво вдаль.

– Два миллиона рабов прошло через остров Горе, – говорит Решетин. – Представляешь?

С трудом. Не знаю, откуда Решетин взял эту цифру, но слов он на ветер не бросает. Я без спора принимаю ее – пусть даже она немножко завышена. И теперь я знаю, чего хочу; хочу пройти тем же путем, которым прошли два миллиона невольников, хочу– пусть ненадолго! – снять с острова налет современности и увидеть его таким, каким был он в семнадцатом или восемнадцатом столетии. Разумеется, я не стану умышленно отворачиваться от всего, что связано с недавним прошлым или сегодняшним днем. Например, я вовсе не собираюсь вычеркивать из памяти буй с колоколом, поставленный над потопленным в годы второй мировой войны кораблем «Такома». Войска французского сопротивления пытались захватить на этом норвежском судне остров, но потерпели неудачу. Верный вишистам гарнизон потопил корабль, и в бурные ночи звон колокола до сих пор напоминает о погибших…

Но мне важно обнажить корни, и я постараюсь обнажить их, а потом уж вернусь в настоящее.

…Пароходик медленно огибает приземистую круглую крепость, расположенную у самого берега и повернутую амбразурами к морю. В бинокль я хорошо вижу выщербленную временем – а может быть, и не только временем – чуть покатую рябую стену, вижу плоскую крышу с сухой травой и нечто вроде наблюдательного пункта наверху.

– Форт Святого Франциска, – поясняет мсье Диань.

Захватив остров, французы выстроили на нем два форта: Святого Франциска на низменной части острова и Святого Михаила на возвышенном базальтовом плато. В ту пору остров уже был собственностью «Компани дю Сенегаль» – близился расцвет работорговли, и компания укрепляла свои позиции в самом прямом смысле слова.

Катер спешит к берегу, и уже видны сложенные из обломков базальта причалы, развешенное у стен форта свежестиранное белье, и виден вполне современный бетонированный дот, сохранившийся, надо полагать, с дней войны; дот подозрительно следит за нами сощуренными глазами амбразур, и я отворачиваюсь от него и принимаюсь изучать скатившиеся к самой воде стволы старинных пушек, некогда тоже грозно смотревших на море широко раскрытыми жерлами.

Вода у пирса спокойна, прозрачна. По базальтовым глыбам, к которым уже много десятилетий причаливают мелкосидящие суденышки, медленно ползают некрупные, красиво окрашенные морские звезды.

Темная струйка людей – мужчин, женщин, детей с корзинами, калебасами, тазами на головах – стекает по причалу на остров, и мы идем следом, идем знакомиться с достопримечательностями острова Горе, ориентируясь на красную феску мсье Дианя, реющую впереди… Приехавшие вместе с нами горейцы как-то внезапно исчезают из глаз, скрываются в проулочках, а мы сворачиваем на узкую набережную с небольшими веерными пальмами и шагаем за мсье Дианем вдоль плотно составленных массивных двухэтажных домов, стены которых скрывают от нас внутреннюю часть острова…

Сейчас некоторые улицы на острове Горе носят название парижских улиц, и по одной из них – Сен-Жермен – мы пересекаем поселок. Ноги увязают в песке. Жарко. Ветра не чувствуется. Здесь, во внутренней части островка, преобладают одноэтажные домики под плоскими черепичными крышами. Окна закрыты ставнями – дома кажутся слепыми. Много брошенных, полуразвалившихся зданий… На земле играют дети… Изредка проходят женщины с ношами на головах… В тени редких зеленых деревьев лежат мужчины.

Мсье Диань подводит нас к воротам какого-то дома, открывает их и приглашает войти во двор. Там, на тесном внутреннем дворике, стряпают и стирают женщины, там прокаливается на солнце выстиранное белье и играют ребятишки, среди которых я замечаю курчавого мальчишку с приплюснутым носом – Бабакара. Стены дома сложены из крупных сцементированных обломков базальта и производят внушительное впечатление. На первом этаже я обнаруживаю только узкие двери, а на втором, обнесенном балюстрадой, – и двери, и окна…

Мсье Диань говорит, что мы находимся во дворе «дома рабов», главной достопримечательности Горе. Дом был выстроен французскими работорговцами в 1776 году, в пору процветания работорговли, и вполне сохранился до наших дней. На втором этаже, над казематами, там, где раньше жили работорговцы и надсмотрщики, теперь живут горейцы. А нижние этажи пустуют – мы можем сами убедиться, что жить в них нельзя…

– Патрон! – окликает меня Бабакар.

Продолжая слушать мсье Дианя, я оборачиваюсь к нему.

Бабакар показывает мне на черный дверной проем, из которого веет сырым холодом, и первым исчезает в нем. Я осторожно вхожу следом, вхожу в длинный каменный коридор, в дальнем конце которого виднеется узкий светлый проход… Бабакар, шлепая босыми ногами по каменным плитам, бежит впереди, и я вижу его тонкую темную фигуру на светлом фоне двери… Бабакар на секунду застывает там, у выхода, а потом исчезает… Я не тороплюсь. И когда глаза привыкают к полумраку, я обнаруживаю в коридоре двери, ведущие в каменные мешки без окон… В каменные мешки набивали невольников, а по коридору день и ночь мерным шагом выхаживали надсмотрщики… Трупы умерших от холода и сырости выбрасывали через узкую дверь прямо в море. Впрочем, некоторые историки оспаривают это. В восемнадцатом веке, когда были выстроены казематы, через Горе проходило столько невольников, что трупами вскоре оказался бы завален весь берег, пишут эти историки. Работорговцы, несомненно, заставляли закапывать трупы, утверждают они. А через щель невольников выводили на берег, чтобы погрузить на корабли…

Я иду к проему, в котором исчез Бабакар. Яркий свет, отраженный морем, заставляет меня на секунду зажмурить глаза. Прикрыв глаза ладонью, я смотрю на сияющий спокойный океан, на развалы черных базальтовых обломков на берегу, на веселого, подающего мне какие-то загадочные знаки Бабакара… А потом я делаю несколько шагов, которые были последними на африканской земле для двух миллионов черных невольников: я спрыгиваю на камни и подхожу к самой воде… Прощаясь с Африкой, скованным невольникам дано было увидеть лишь каменистую полосу берега, стены домов с узкими, как амбразуры, дверьми да отвесные базальтовые утесы вдалеке… Отсюда – с берегов Зеленого Мыса, с острова Горе – было особенно удобно вывозить рабов: при постоянном пассате дорога за океан, в Америку, была такой легкой и безопасной, что даже получила название «дамская дорога»… Возвращаться было сложнее, но что везли взамен из Америки?.. Разве что опунцию, так называемую «берберийскую колючку», непроходимые заросли которой можно видеть повсюду вокруг Дакара на черных, разбитых трещинами, отечных лавах.

Странный скрип ржавого железа заставляет меня оглянуться. Бабакар, от души веселясь, дрыгая в воздухе босыми ногами, висит на древнем причальном кольце, укрепленном на вбитом в базальты стальном штыре, и всячески пытается привлечь мое внимание… Наверное, некогда волны почти вплотную подступали к казематам, и невольничьи корабли подходили к ним совсем близко…

Бабакар разочаровывается во мне – не нравится ему мой мрачный вид, – разочаровывается и исчезает в черном проеме, убегает обратно во двор… А я иду по берегу вдоль сплошной стены плотно составленных казематов, пока не нахожу узкий проход между ними на улицу Сен-Жермен… Да, времена работорговли кончились довольно давно, а традиция строить по берегу в притык друг к другу двухэтажные каменные дома – осталась, и остров по-прежнему закован в камень. Так, во всяком случае, я теперь думаю, вспоминая, как шли мы за мсье Дианем от причала к морскому музею, вдоль непрерывного ряда домов, очень уж похожего на крепостную стену. В бесконечных боях за Горе между французами и англичанами, а позднее между работорговцами и патрульными кораблями пояс каменных домов не раз, наверное, сдерживал натиск осаждавших, и в узких проходах между домами вспыхивали ожесточенные рукопашные схватки… А форты в это время вели огонь по кораблям, по десантным шлюпкам.

Ныне остров пустеет. И раньше население его то увеличивалось, то уменьшалось… Свирепствовали, унося сотни жизней, эпидемии желтой лихорадки, бесконечные сражения заставляли горейцев переселяться в более безопасные места, в Сен-Луи, например. А потом на Зеленом Мысу появились города Дакар, Рюфиск, и поток переселенцев двинулся в этом направлении… Ныне на острове Горе живет около тысячи человек, причем работают они в основном в Дакаре…

А форт Святого Франциска превращен в тюрьму: в ней содержатся мелкие уголовники, которые днем свободно расхаживают по острову, убирают улицы, поливают деревья… Собственно, закованный в камень остров Горе и был на протяжении трех или четырех столетий тюрьмой.

Мсье Диань говорит нам, что мы уже осмотрели все главные достопримечательности острова. Он предлагает нам полюбоваться квадратными башнями церкви Святого Карла, вокруг которой растут высокие кокосовые пальмы, и приглашает обедать.

Мы не возражаем против обеда, но мы еще не осмотрели возвышенную часть острова, не поднялись на базальтовое плато, с которого будто бы открывается великолепный вид на океан и африканский берег, не постояли у стен форта Святого Михаила…

Мсье Диань беспомощно разводит руками: базальтовое плато – это французская военная зона, и посторонние не имеют туда доступа… Вот оно что! И вот откуда – правильные округлые линии, четкие углы, так хорошо заметные издалека. С помощью бетона французы придали большую монолитность, прочность базальтовому плато, укрылись в глубине его, и, в сущности, современный Горе – сильно укрепленный форт, защищающий подступы к Дакару с моря, иностранная военная база у берегов освобождающейся Африки…

В нашей группе есть арабист-исламовед из Ташкента Мирзоев, и Мирзоеву совершенно необходимо повидать имама острова Горе. Мы отправляемся в гости к имаму, и по дороге Мирзоев предупреждает нас, что имаму не полагается принимать в своем доме иноверцев, тем более женщин, и просит нас учесть это немаловажное обстоятельство.

Мирзоев – ему роль мусульманина вполне по плечу – один поднимается по некрутой каменной лесенке в комнату имама. Он приветствует его согласно обычаю и говорит:

– Мы русские. Из России.

– Этого не может быть, – отвечает имам.

– Но мы действительно из России, – говорит Мирзоев и быстро пробегает глазами название арабской книги, лежащей перед имамом. – Вы читаете «Жизнь и деяние пророка» Имама Бухарского, а я привез вам в подарок виды исторических памятников Бухары, среди которых есть и могила Имама Бухарского…

Набор цветных открыток убеждает имама острова Горе, что перед ним люди из России, и старый имам нарушает предписания закона: он приглашает нас, иноверцев, к себе в дом.

Имам – его зовут Мухаммед Дем – взволнован. И, не скрывая своего волнения, он говорит нам, что видел русских первый и последний раз более полувека назад. Он был тогда совсем молодым человеком, и большая эскадра русских военных кораблей, – эскадра Рожественского, как догадываемся мы, – держа путь вокруг Африки, остановилась на рейде у Дакара и Горе, и русские моряки высаживались на остров… И вот теперь – мы… Имам взволнован и внезапно воскресшими воспоминаниями, с которыми у него, надо полагать, не связано ничего плохого, и неожиданным визитом русских…

А меня, уже по другим причинам, обрадовало дружелюбие имама, его реакция на наш визит.

Он уже стар, Мухаммед Дем, ему за семьдесят, у него темное, изъеденное оспой лицо, белые волосы, белый ежик бороды на самом кончике подбородка, и шея его по-стариковски замотана шарфом, похожим на коричневое полотенце… Немало событий произошло на памяти имама, о многом он слышал от своих предшественников. И сидя в прохладной комнате имама на линолиуме, раскрашенном под ковер, я думал о том, что среди этих событий не было ни одного, которое бросало бы тень на мою страну, что никакие трехсотлетние «узы» не омрачают прошлого.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Мсье Лабери ждет нас у отеля. У представителя молодой туристской фирмы довольное и, я бы сказал, несколько таинственное выражение лица. Мсье Лабери рад, что поездка на остров Горе произвела на нас большое впечатление, и он рад сообщить, что есть хорошие новости: завтра мы едем в Сен-Луи… Недели три назад в присутствии высших государственных сановников Сенегала было открыто движение по новому шоссе Дакар – Сен-Луи, и мсье Лабери полагает, что ехать в Сен-Луи автобусом интереснее, чем поездом…

Мы согласны с мсье Лабери: из автобуса можно больше увидеть, автобус можно остановить и пройтись по саванне или заглянуть в деревню, и мы искренне благодарим главу фирмы за инициативу и предусмотрительность.

Рано утром, точно в назначенный срок, мы собираемся у дверей нашего отеля. Ждем автобуса, но автобус не появляется. С опозданием на сорок минут к отелю подкатывает в личной машине мсье Лабери и следом за ним такси.

Мсье Лабери, как всегда, безукоризненно одет и, как всегда, изысканно вежлив. Он справляется о нашем самочувствии, спрашивает, хорошо ли нам спалось, а потом говорит, что ехать в Сен-Луи автобусом слишком утомительно, особенно для дам. Двести семьдесят километров, как-никак! В жару, в тесной машине – это ужасно… В поезде, в вагоне первого класса, и прохладнее, и просторнее… А помощник мсье Лабери – молодой левантиец, который будет сопровождать нас в поездке, – позаботится, чтобы мы устроились со всеми удобствами… Второй наш гид – известный в Сенегале писатель – прекрасный знаток своей страны. Он не позволит нам соскучиться в пути…

Дав нам, таким образом, понять, что фирма перед затратами не останавливается, мсье Лабери предлагает без промедления садиться в машины, чтобы не опоздать на поезд.

Вагон первого класса – в середине поезда. Двери его широко раздвинуты. Кроме нас в вагоне едут только супруги с малышом месяцев восьми – в пышных нейлоновых одеждах молодая женщина и сухощавый с замкнутым лицом мужчина в очках. Они не замечают нас, европейцев, – очень скоро мы все почувствовали, что между нами пролегла полоса отчуждения…

Ветер принес с моря туман – серый, как у нас осенью, – и сквозь него слабо проступают убегающие назад размытые силуэты деревьев, контуры плосковерхих домиков и хижин. Машинисты часто сигналят, а сигнал электровоза напоминает звук пастушеского рожка – того самого, что и до сих пор раздается в русских деревнях на росистой заре.

Хочется спать. Муэдзины будят нас часа в четыре, и потом уже дремлешь урывками: высокие пронзительные голоса их обладают удивительной «пробивной» силой – стены им нипочем… И хочется, конечно, смотреть в окошко. Чуть ли ни первым из русских нам откроются сейчас ущелье Разбойников, уступ Тиес, равнина Диандер, или Кайорская, к северу от Дакара… Стекла запылены, и окно не мешало бы поднять, но меня смущает малыш, скачущий на руках у мамы. Я спрашиваю, можно ли открыть окно. Сенегальцы не смотрят на меня и не отвечают мне. Легкое движение плеч говорит, что им безразлично, как я поступлю.

Поразмыслив, я пересаживаюсь на другое место, подальше от супругов, и там открываю окно. Туманная пелена несется теперь мимо меня серыми лентами, но постепенно она редеет, и ущелье Разбойников – мало чем примечательную ложбину, заросшую кустами мимозы, – мы проезжаем при ярком солнечном свете. Разочаровывает и уступ Тиес, описанный во всех солидных монографиях: он невыразителен и вообще плохо заметен на общем равнинном фоне… Зато пейзажи Кайорской низменности, вдруг открывшиеся во всем великолепии, заставляют меня громко сказать:

– Гвинея!

– Ты не оригинален, – говорит, не оборачиваясь, сидящий впереди меня Решетин. – Все сравнивают Кайору с Гвинеей, хотя между ними не так уж много общего…

Но меня мало заботит проблема оригинальности: я вижу рощицы кокосовых пальм, небольшие плантации бананов, редкие баобабы и вспоминаю пейзажи, запечатлевшиеся в моей памяти еще в прошлом году… Конечно, немало различий между низменностями Гвинеи и Кайорской равниной: почва здесь серая, а не красная, здесь много песчаных дюн, грядами вытянувшихся вдоль океана, здесь живут другие племена – лебу, серер – и строят они не глиняные, а квадратные соломенные хижины, которые обносят заборами из стеблей сорго… И все-таки эти расположенные за дюнами западины, богатые влагой и заросшие пальмами, сплошь возделанные, потому что этот район служит овощной и фруктовой базой для Дакара и Сен-Луи, – все-таки они впервые напомнили мне Гвинею. И не случайно западины эти называются «ниайя», что в переводе означает «группа масличных пальм» – гвинейских пальм.

А поезд все катит и катит, и по-прежнему стройные пальмы и жилистые баобабы украшают саванну, и по-прежнему мелькают соломенные деревушки с квадратными хижинами и круглыми приподнятыми над землей зернохранилищами… Можно наугад ткнуть пальцем в карту Сенегала и сказать: арахис. Его сеют почти повсеместно – это основная культура Сенегала, и страну эту подчас характеризуют двумя словами: Дакар и арахис. Выращенный на скудной земле Сенегала, арахис стекается в Дакар, на маслобойни и в порт, и оттуда утекает во Францию… Но внутри страны, на пути в Дакар, арахис временно скапливается в некоторых торговых центрах. Например в городе Тиес, который мы проехали, так и не увидев. В Тиесе живет около сорока тысяч человек – в основном это уолофы, а также тукулеры, бамбара, серер, мавры. Три тысячи из них работают на арахисовых предприятиях… Но не только арахисом знаменит город. Тиес – центр фосфатной промышленности. Две французские компании – «Пешине» и «Сенегальское фосфатное общество» – добывают и обогащают руды в окрестностях Тиеса.

Станции очень похожи одна на другую – похожи хижинами, двускатными домиками, белыми мечетями с квадратными минаретами, над балкончиками которых торчат яйцеобразные маковки, наконец, похожи зданиями вокзалов; как и на линии Москва – Ленинград, здесь понастроены однотипные вокзалы – двухэтажные, легкие, с открытыми террасами под черепичными крышами… Наверное, потом очень трудно будет отделить в памяти одну станцию от другой. Да и вообще, разве все железнодорожные станции мира не похожи друг на друга?.. Как и всюду, здесь важно расхаживают по платформе дежурные по станции; как и всюду, здесь выносят к поезду фрукты – только это манго, плоды папайи, бананы; как и всюду, к приходу поезда являются уезжающие, провожающие, встречающие и просто любопытные; как и всюду, здесь при последнем ударе колокола говорятся отъезжающему самые важные и нужные слова…

Во всяком случае, именно такие, сверхнеобходимые напутствия выслушивает сейчас под звон колокола молодая сенегалка с грудным малышом у дверей нашего вагона… Сухощавый сенегалец в очках – наш попутчик – пытается прервать объяснения супругов, но безуспешно, и мы втаскиваем даму вместе со всеми ее корзинами в вагон уже под лязг буферов. Поезд быстро набирает скорость, но дама успевает еще что-то важное крикнуть бегущему за вагоном мужу…

Не все места в вагоне мягкие и откидные, и мы освобождаем нашей новой попутчице с ребенком два лучших места.

Во время этой нехитрой процедуры мне и дано было впервые почувствовать на себе недоуменный – сквозь очки – взгляд сухощавого сенегальца. Сенегалец возвращается к себе, но теперь он уже не сидит с замкнуто отсутствующим видом. Вместе с супругой он довольно откровенно изучает нас, прислушивается к звучанию незнакомой речи, а потом отправляется к нашему гиду и о чем-то спрашивает его – выясняет, наверное, кто мы такие.

– Следующая станция – Лам-Лам, – говорит мне сухощавый сенегалец, когда поезд заметно сбавляет ход. – Потом будет город Тивауань.

– Вы там выходите?

– Нет, – говорит сухощавый сенегалец. – Мы едем до Сен-Луи.

И супруга его – оказывается, у нее по-детски любопытные живые глаза, – кивает, подтверждая, что они едут до Сен-Луи.

Пейзаж постепенно меняется: почти совсем исчезают пальмы, всегда так украшающие местность, реже встречаются баобабы. По обе стороны железнодорожного полотна простирается то, что принято называть саванной сахельского типа. Восемь месяцев в году здесь не бывает дождей, и не многим растениям дано выдержать долгую засуху. Пейзаж монотонен: серая песчанистая почва, покрытая редкими кустиками сухой травы, невысокие желтоватые заросли колючей мимозы и сизого тамариска, зонтичные акации, словно подрезанные сверху рукой садовника; в тени их ищут прохлады местные жители. А в зарослях мимозы пасутся горбатые коровы породы зебу и черно-белые длинноногие овцы… Населяющие эти места уолофы занимаются не только земледелием и скотоводством, но и сбором камеди: ею богаты некоторые виды акаций – сенегальская, нилотская, например.

На платформе станции Тивауань, небольшого городка, в окрестностях которого французская компания «Пешине» добывает фосфориты, внимание мое привлекает сенегалка с подносом на голове: на подносе у нее лежат желтоваторозовые фрукты, по форме напоминающие сладкий перец. Я никогда раньше их не видел и не пробовал, но, думается, читал о них.

В вагон я вернулся с полным беретом загадочных, удивительно тонко пахнущих фруктов.

Сухощавый сенегалец, теперь живо интересующийся всеми нашими делами, тотчас приходит мне на помощь.

– Акажу, – говорит он. – Это называется акажу, или помм акажу.

Так я и думал.

Сенегалец настолько любезен, что пишет на листке бумаги название фрукта по-французски, дабы не случилось ошибки. Потом он объясняет нам, что африканцы предпочитают высасывать акажу, утоляя таким образом жажду, но можно и целиком есть фрукт, счистив с него предварительно кожицу.