Текст книги "Листья лофиры"

Автор книги: Игорь Забелин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 18 страниц)

Второй баобаб – не настоящий, придуманный. Ствол его сделан из бетона, в который воткнуты ветви, срезанные с живых баобабов.

Этот баобаб заключен в каре внутреннего дворика Дворца Правосудия в Дакаре.

Мсье Лабери сказал нам, что ни в одной стране мира нет такого бетонного баобаба, и еще он сказал, что легкое воздушное здание Дворца Правосудия по замыслу его творцов символизирует легкий естественный и справедливый суд…

Может быть и так. Но символ независимости – бетонный баобаб, заключенный в здании суда, – произвел на Меня совсем не то впечатление, на которое рассчитывали французские архитекторы.

Наконец – третий баобаб. С ним встреча произошла сегодня, и произошла случайно… Рано утром неподалеку от Рюфиска случилась автомобильная катастрофа. Две большие, с цистернами, машины, принадлежавшие двум разным компаниям (одна – «Мобильгазу», другая – «Техако»), на огромной скорости неслись по шоссе навстречу друг другу, и ни одна из них не пожелала уступить дорогу. В последний момент шоферы нажали на тормоза, крутанули в разные стороны баранки, но было поздно: бензовозы столкнулись и вылетели с шоссе в саванну, к подножию гигантского баобаба… К месту происшествия съехались представители конкурирующих фирм и дакарская полиция. Нашему водителю пришлось остановить автобус.

Сфотографировав покалеченные машины, я пошел к баобабу.

Шоссе, по которому круглосуточно носятся машины иностранного производства, живет своей, изолированной от саванны жизнью. В пяти шагах от него уже начинаются узкие, очищенные от мусора и словно посыпанные мелким песком муравьиные тропки, начинается иной, исконно африканский мир: мир сухой, растущей, как всюдувсахе-ли, пучками травы, низких желтоватых мимоз, колючих зонтичных акаций, мир баобабов… Тот баобаб, к которому отлетели разбившиеся машины, был непомерно велик, кряжист, спокоен… Я долго стоял перед ним, и баобаб вдруг показался мне немолодым крестьянином с натруженным мускулистым телом, натруженными узловатыми руками. Наверное, он был очень силен, этот баобаб-крестьянин – широкогрудый, плотный, с тугими мускулами, натянувшими обожженную солнцем кору, вздыбившими некогда ровную поверхность ствола. Ему немало пришлось потрудиться, чтобы отстоять свое место под солнцем, чтобы укорениться на иссушенной зноем сенегальской земле, чтобы выстоять в бури, столь частые в дождливый сезон… Ни одно тяжелое столетие пережил баобаб-крестьянин, и теперь ему ничто не страшно: он выдержит любые испытания, он доказал, что право на жизнь по законам саванны – за ним.

Там, в саванне у шоссе, я поверил в баобаб, поверил в его будущее.

Теперь, несколько часов спустя, глядя на освещенные электричеством волны Атлантики, я думаю о тех, кто вправе признать в баобабе свой символ независимости, думаю о сенегальцах.

Я вспоминаю Сен-Луи, Варварийскую косу. Мы вышли на нее в час возвращения рыбаков-уолофов, и по всей косе группами стояли, сидели празднично одетые женщины и дети – жены, сыновья, дочери промышляющих в море мужчин: океан суров, и пока длинные разукрашенные форштевни пирог не уткнутся в пляж и не будут выброшены на плотный мокрый песок тяжелые связки тунцов и морских окуней, – до тех пор всякое может случиться, всякое можно ожидать…

Я еще раз мысленно проезжаю по земле тружеников-сереров, своими руками преобразивших край, я еще раз мысленно прохожу по острову Фадьют, насыпанному серерами в эстуарии реки Салум…

Они, эти сенегальцы, неотделимы от земли, на которой трудились веками, как неотделим баобаб-крестьянин от выженной солнцем саванны, – они равны друг другу, они в одном ряду.

Дня два назад, вечером, мы были в театре и смотрели национальные сенегальские танцы, которые подчас сводились к пантомиме. Одна из пантомим изображала больного, которого разные врачи пытаются по-разному, но одинаково безуспешно вылечить… Исцелил больного юноша, вбежавший на сцену со словами: «Сенегал получил независимость!» Бывший больной темпераментно пустился в пляс, а зал неистовствовал, и через головы сидящих в первых рядах европейцев на сцену обрушивались прямо-таки шквалы аплодисментов, топота, криков…

Сенегал независим. И хочется от души пожелать, чтобы эта независимость крепла и чтобы наливался свежими силами баобаб, у подножия которого расшиблись бензовозы двух иностранных фирм.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

После прощального ужина мы еще гуляли по Дакару, выходили к океану и любовались черной звездной далью с обрывов Зеленого Мыса. А сейчас раскинувшееся над Африкой звездное небо зовет нас в дорогу.

В час отъезда, как и в час приезда, улицы Дакара пустынны. Пронзительный крик муэдзина воспринимается нами как последнее «прости», посланное Дакаром вдогонку машинам, уже вылетающим на прямое, разделенное надвое шпалерами цветущих олеандров, шоссе…

Нам предстоит бросок во внутренние районы Африки, но, пожалуй, это сказано слишком торжественно – нам предстоит обыкновенный перелет протяженностью всего в полторы тысячи километров…

Заурядность его очень уж очевидна после первого космического полета, осуществленного первым в мире космонавтом– нашим соотечественником… Я принимаю эту поправку в собственных раздумьях, но именно в Африке, в Сенегале, мне дано было еще раз убедиться в преемственности подвига, дано было понять простоту великого.

Позавчера, когда нас возили по Дакару, автобус проехал мимо высокого белого обелиска, установленного на берегу океана и окруженного пышно разросшимися кустами алой и розовой бугенвиллеи… Один из литераторов, участвующий в нашей поездке, попросил узнать у гида, мсье Дианя, в честь кого воздвигнут обелиск.

– В честь Мермоза, – ответил мсье Диань на переведенный ему вопрос.

– А кто такой Мермоз? – спросил литератор.

– Летчик-герой, – ответил мсье Диань.

Лаконичность гида не устроила литератора, и он уговорил историка, владеющего французским, узнать, что все-таки совершил Мермоз… И мсье Диань рассказал историку, что Мермоз первым проложил авиатрассу через Атлантический океан, первым стал перевозить почту и пассажиров из Буэнос-Айреса в Дакар и обратно.

– Он завез к нам из Южной Америки бугенвиллею, – добавил мсье Диань, – и поэтому ее посадили вокруг памятника.

Ответ историка литератору – уже по-русски – прозвучал так:

– Никакой он не герой, этот Мермоз. Он первым перелетел из Южной Америки в Африку, вот и все.

Мсье Диань мог бы добавить, что Мермоз, кроме того, первым проложил авиатрассу над Сахарой из Касабланки в Дакар, – нам еще предстоит воспользоваться ею, – что Мермоз первым разведал трассу над Андами, наконец, что Мермоз погиб в волнах того самого океана, на берегу которого стоит белый, окруженный алой и розовой бугенвиллеей, обелиск в его честь… По-моему, мсье Диань ошибался, полагая, что именно Мермоз тридцать лет назад завез бугенвиллею в Африку; наверное, он просто взял с собой несколько веток и они лежали возле него в самолете, когда, уже у берегов Африки, он попал в полосу смерчей и бурь и едва выбрался из нее.

Впрочем, я мог бы сам рассказать обо всем этом историку и литератору, но мне не захотелось… Гуляя по пляжу у отеля «Н’гор», – мсье Диань устроил нам небольшую передышку, – я думал не о наивности историка, отказавшего в героизме Мермозу, и даже не о короткой человеческой памяти: я думал о колоссальном изменении масштабности творимых на земле дел.

Космический полет – и не менее того! – вот масштаб героического, масштаб великого, вот мера подвига!

На пляже, уже после того, как мы выкупались в ничуть не согревшихся за год водах Канарского течения, к нам подошел невысокий француз в темных очках и поздравил с запуском космического корабля «Восток».

Потом наш случайный знакомый сказал, что он летчик и летает по трассе Буэнос-Айрес – Дакар.

– О! Я не Гагарин, – улыбнулся француз. – Делаем самое обычное дело. Перелетаем через океан, сутки отдыхаем в отеле «Н’гор» и обратно. Почта, пассажиры – вот наша забота.

Почта, пассажиры… Милый человек! Он же летает по трассе, проложенной Мермозом!.. Я едва не сказал об этом вслух, но побоялся, что моего французского не хватит, чтобы вразумительно изложить собственные раздумья… Конечно же, симпатичный француз в темных очках прав, считая свою работу обыкновенной. Но тем значительнее подвиг, совершенный Мермозом тридцать лет назад.

Продолжая прислушиваться к разговору с французским летчиком, я вдруг понял, в чем заключается самое фантастическое в подвиге Гагарина, – он положил начало обыкновенному. Пройдет тридцать лет, и по трассе Гагарина будут летать так же уверенно и спокойно, как летают сейчас по трассе Мермоза. Великое всегда просто в своей сущности, и это, видимо, самый надежный критерий великого.

…Мы шагаем к самолету – кстати, возникновение аэродрома Йофф тоже связано с именем Мермоза, – и я размышляю о случайности ряда (Мермоз – Гагарин), на котором строятся сейчас мои раздумья: он определен лишь местом моего нахождения – Африкой, Дакаром. Имя Мермоза можно заменить сотней других имен. Но дело не в имени, дело в продолжении и расширении героических традиций землян, в том, что за полетом Гагарина стоят поиски, дерзания всех отважных нашей планеты; наконец, дело в том, чему служат традиции.

Соратник Мермоза, замечательнейший французский писатель и летчик Сент-Экзюпери, сказал, имея в виду своего погибшего друга: «Величие всякого ремесла, быть может, прежде всего в том, что оно объединяет людей. Есть только одна подлинная ценность – это связь человека с человеком».

И Мермоз способствовал установлению этих связей, способствовал сближению людей Европы, Африки и Америки. Полет же Гагарина сближает все страны и материки, всех людей земного шара, и это, пожалуй, главное, – то главное, которое с особой остротой ощущаешь здесь, в Африке.

…Светает, и быстро проявляется под нами, внизу, гигантская карта саванны – с редкими реками, редкими обрывистыми холмами, редким лесом, – карта пустынной саванны сахельского типа.

Проходит полчаса, и вот уже пустынная, застывшая в вечном покое саванна залита косыми лучами быстро встающего нам навстречу солнца Африки – того самого солнца, что, продолжая свой неизменный путь, пройдет и над Сенегалом, и над маленькой героической Кубой…

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

О том, что самолет уже над Мали, бывшим французским Суданом, мы догадываемся по широкой, с желтыми отмелями и островами, пойме Нигера. Здесь он значительно мощнее, чем в Гвинее, и здесь – это стержневая река, на которую как бы нанизана страна. Говорят, что раньше – бог весть сколько тысячелетий тому назад! – вместо одного Нигера было два. Тот Нигер, над которым мы сейчас летим, начинаясь в Гвинее, терялся где-то в районах Предсахарья. А «другой» Нигер протекал восточнее и самостоятельно прокладывал дорогу к океану. Потом произошел «перехват», обе реки слились, и образовался нынешний Нигер, одна из величайших рек Африки протяженностью более четырех тысяч километров, долгое время бывшая великой географической загадкой для европейцев.

…Привычный крен на левое крыле – и самолет резко идет вниз. Бамако – столица республики Мали.

Формальности в аэропорту занимают совсем немного времени. Сидя за невысоким деревянным барьером на краю деревянного серо-голубого стола, малийский полицейский меланхолично перелистывает наши паспорта, находит визы (у меня виза № 9 – связи между нашими странами только-только налаживаются) и пристукивает их круглой печатью.

Я едва успеваю купить красочные – с изображением нигерийских рыб – почтовые марки, на которых поверх надписи «Федерация Мали» сделана черная надпечатка «Республика Мали», едва успеваю полюбоваться выставленными в киоске удивительно грациозными деревянными антилопами – суданскими богинями плодородия – и… снова в путь.

Мы летим в городок Мопти, что стоит примерно в тысяче шестистах километрах от берега океана при слияний реки Бани с Нигером… А Бамако – Бамако мы посмотрим на обратном пути перед вылетом во Францию. Так организовала нашу поездку туристская компания «Су-дантур», представитель которой – мсье Шарль – едет с нами, и, собственно, только теперь мы узнаем, что нам предстоит.

А предстоит, судя по программе, нечто увлекательнейшее. Во-первых, сам городок Мопти, о котором никто из нас не имеет ни малейшего понятия. Во-вторых, классический африканский уступ Бандиагара; его фотографии с прилепленными к скалам глиняными деревушками племени догон или хабе нередко встречаются в книгах о Западной Африке, но ни одного русского никогда не заносило в эти края. В-третьих, посещение города Дженне – того самого, что дал название Гвинее, Гвинейскому заливу. Правда, о поездке в Дженне в программке сказано: «если возможно», но до сих пор мы добивались всего, чего очень хотели… Наконец, обратный путь: семьсот с лишним километров на машинах от Мопти до Бамако, по саванне вдоль Бани и Нигера – это звучит совсем неплохо!

…Под нами опять Нигер. Он так и будет все время маячить внизу, потому что возле него проходит самый прямой путь к городу Сегу, где нам предстоит посадка, и далее – на Мопти.

Уже в самолете я узнаю, что группа наша пополнилась еще одним человеком: в качестве основного гида с нами едет семидесятилетний Мамбе Сидибе, старый учитель и, как нам сказали, превосходный знаток своей страны. Мамбе Сидибе дремлет в кресле, откинув на спинку седую голову; он носит красную феску с кисточкой, золотые часы на золотом браслете; на нем серый, видавший виды пиджак с заплатами на рукавах и поношенные, с бахромой внизу, брюки. Черное пергаментное лицо Мамбе Сидибе сейчас замкнуто и неподвижно.

После Сегу, кварталы которого вытянуты вдоль Нигера, ставшего здесь еще более мощным (в водах его мы заметили узкие длинные пироги), кое-кто из нас недобрым словом помянул мсье Лабери, главу молодой и неопытной туристской фирмы. Дело в том, что он привез нас в Дакарский аэропорт ровно за… две минуты до вылета самолета на Бамако, а на оформление всяческих выездных дел всегда требуется около часа… Мсье Лабери схватился за голову. Мсье Лабери сказал, что он – увы! – не только глава туристской фирмы, но и владелец фабрики, на которой вчера случились неприятности, и он, как говорится, был сам не свой… В конечном счете все уладилось: самолет ждал нас, мы благополучно продолжили путешествие, но потеряли час наилучшего для полетов над Африкой времени: саванна раскалилась, невидимые столбы горячего воздуха встали над ней, и самолет ковыляет по их незримым торцам, как по старой выбитой колесами дороге, – спотыкается, проваливается, дергается, порой содрогаясь всем корпусом.

Душно. Вентиляторы не освежают. Посадка в Мопти вызывает у всех у нас вздох облегчения.

С борта самолета сбрасывают на раскаленную землю трап. Перила заменяет крученая веревка, которую, натягивая, держит внизу малиец в феске и белой робе; на робе выведено неизменное: «Эр Франс». Мои первые торжественные шаги по трапу как-то сами собою сменяются бестолковой мелкою рысцой, а, соскочив на землю, я без оглядки устремляюсь под плоскость самолета, в тень… Я помню, конечно, свое первое впечатление от африканской жары на аэродроме в Конакри – настолько хорошо помню, что гвинейское лето кажется мне сейчас прямо-таки прохладным.

Самый жаркий апрель на земном шаре приходится как раз на те районы, где мы сейчас, находимся, а самый жаркий месяц в Мали – апрель. В этом смысле нам «повезло»: днем ртуть в термометре все время будет держаться возле сорока градусов, то забираясь чуть выше, то чуть снижаясь. Стало быть, надо привыкать. Я не ломаю себе голову над определением моптийской жары, но никак не могу решиться выйти из-под спасительной, дающей тень, плоскости и преодолеть сорок-пятьдесят метров до маленького здания аэропорта.

В Мопти нас не встречают представители «Судантура»– здесь их просто нет. В Мопти нас встречает заместитель коменданта города и округа Юсуф Траоре – молодой малиец в белом бубу и белой, типа фески, шапочке.

Из города присланы два джипа, и нам предстоит сделать еще одно усилие – расстаться с крышей и перейти узкую полоску раскаленной добела земли, чтобы сесть в черные, прогретые снизу доверху машины.

Джипы срываются с места, и сразу становится легче. Не от того, что прохладен задувающий в окна ветер – он почти обжигает, – а просто от того, что мы едем, и еще от того, что Юсуф Траоре, повернувшись на переднем сидении в нашу сторону, смотрит на нас излучающими любопытство глазами и тут же признается, что никогда в жизни не видел русских, но знает о нашей стране, и ему приятно познакомиться с нами…

Резкий тормоз. На развилке дорог – контрольный пост: два вооруженных полицейских дежурят у мотоцикла. Юсуф Траоре кричит им какие-то слова, среди которых мы улавливаем «турист совьетик», и машины вновь рывком набирают скорость.

Теоретически у Мопти проходит граница между саванной сахельского типа и саванной суданского типа. Во всяком случае, саванна здесь не похожа на сенегальскую; нет баобабов, мало пальм; господствуют акации. Но вот еще одна подробность: дорога идет по насыпи высотой в рост человека, и по обе стороны от нее простираются сухие зеленоватые кочкарники.

– Зона затопления, – отвечает на наш вопрос Юсуф Траоре.

Вот, оказывается, в чем дело! Мопти стоит у начала так называемой внутренней дельты Нигера, бывшего озера, которое и поныне заполняется водой в сезон дождей, разливаясь на огромную территорию. Бесчисленные рукава и протоки Нигера и Бани сливаются тогда в единое сплошное русло, выходит из берегов озеро Дебо, расположенное в дельте, и под водой оказывается приблизительно сорок миллионов гектаров земли… В условиях ежегодного затопления и сформировался своеобразный кочкарниково-травянистый, почти лишенный деревьев ландшафт… А насыпь – она не спасает дорогу от затопления: в разгар сезона дождей немногочисленные здесь города превращаются в острова, практически отрезанные от всего мира; насыпь лишь сокращает срок островной изоляции Мопти.

Почти одновременно справа от дороги открывается солнечная ширь Нигера, скупо прочерченная черным пунктиром пирог, а слева – широкая полузатопленная долина, за которой мы замечаем сооружение, издали похожее на гигантский термитник.

– Мопти, – не без гордости поясняет нам Юсуф Траоре. – Центр округа. Город с большим будущим.

Центр округа – это понятно. А в «большом будущем» еще предстоит разобраться, и мы постараемся сделать НТО.

Машины почти мгновенно застывают под сенью раскидистых акаций, в серой, весьма относительной их тени. Симпатичнейшие ящерицы-желтоголовки, выглядывая из-за стволов, не без интереса наблюдают за нашей выгрузкой. Впрочем, они предпочитают стремительно унестись наверх, на недосягаемую высоту, когда мы направляемся к одноэтажному, выстроенному в виде буквы «Г», единственному в Мопти отелю.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Юсуф Траоре – представитель племени моей. Мали населяет неисчислимое количество больших и малых народов и племен. Самые многочисленные среди них – народы группы мандингов, бамбара прежде всего, а также малинке, сонрхаи, сонинке, диалонке. По всей стране рассеяны фульбе, которых здесь называют «пэль». На севере, в при-сахарских районах, живут кочевники – берберы, арабы, туареги.

Моей – их большое и сильное племя некогда создало государство Уагадугу – обитают в основном в пограничной с Мали Верхней Вольте, но немало их расселилось и по территории бывшего французского Судана. Большинство моей – анимисты; ислам нашел лишь немногих приверженцев в их среде.

Юсуф Траоре – человек образованный, и едва ли его можно заподозрить в приверженности к анимизму. Но и мусульманином он не стал. Его белая, не без лихости сдвинутая на бок шапочка – отнюдь не дань религиозной традиции, а со вкусом подобранная деталь туалета.

Юсуф Траоре принадлежит к числу людей, сразу же вызывающих симпатию к себе. У него очень темная кожа, широкий «утиный» нос, маленькие, но живые, искрящиеся умом и юмором глаза. Он говорит быстро, коротко и заразительно смеется. Движения у него быстры и точны. Он производит впечатление человека, уверенно идущего к своей цели, – к большой цели, не допускающей ни колебаний, ни сомнений. Не могу представить себе, чтобы Юсуф Траоре обратился к кому-нибудь со словом «патрон», в Мали, как и в Гвинее, официально принято обращение «товарищ», и в устах Юсуфа Траоре оно звучит просто и естественно.

Сейчас Юсуф Траоре сидит у круглого стола на внутреннем забетонированном дворике отеля. На столе – бутылка с водой, бокал. И маленький полупроводниковый приемничек, вложенный в сумку с двумя ручками. Над приемником торчит небольшая антенна, напоминающая тонкую восковую свечу, и слышится музыка – знакомая музыка, хотя я и не могу припомнить композитора. Юсуф Траоре ждет, пока мы умоемся желтой, время от времени прыскающей из душа водой и приведем себя в порядок после дороги. Мне удалось это проделать быстрее, чем другим, и я могу посидеть в тени и понаблюдать.

За двориком отеля находится та самая насыпная дорога, по которой мы приехали в Мопти. Вдоль дороги, по обочинам ее, растут высокие акации, населенные желтоголовыми и серыми ящерицами. За дорогой раскинулось водохранилище, показавшееся мне из окна джипа затопленной долиной. Отсюда, с моего наблюдательного пункта на веранде отеля, видна и земляная дамба, тоже усаженная акациями, – по ней снуют уменьшенные расстоянием человеческие фигурки.

Юсуф Траоре протягивает руку к приемнику, и музыка становится чуть слышнее – классическая европейская музыка, так странно звучащая здесь, в глубинном африканском городке Мопти, основная часть которого виднеется за водохранилищем.

Теперь, вблизи, Мопти кажется сложенным из плотно пригнанных больших плосковерхих домов-кирпичей, среди которых, как на старой стене, выросли деревья. Вот такие жилища – глиняные дома с плоской кровлей, иногда как бы поставленные один на другой, – первыми начали строить, говорят, за несколько тысячелетий до нашей эры жители Вавилона и Египта. Потом этот тип построек перекочевал в Судан, и нынешние малийские города, наверное, более, чем какие-либо другие, похожи на египетские и вавилонские городские поселения… Южнее, в Гвинее, например, где дождливый сезон продолжается дольше трех-четырех месяцев, глиняные плосковерхие домики уже не выдерживают напора ливней, и стены хижин африканцы прикрывают там высокими коническими крышами.

Общий вид Мопти был бы скорее непривычен, чем живописен, если бы не мечеть. Ничего подобного мне никогда не доводилось видеть. Представьте себе в окружении плоских глиняных домиков огромное здание, составленное из разновысотных башен: две башни с заостренными пиками стоят по краям, а между ними, подобно заточенным кольям фантастического размера, выстроены в ряд башни пониже, и все они – ощетинены, все усажены черными шипами, торчащими в разные стороны… Легче поверить, что это замок средневекового феодала или и замок и храм, принадлежащий человеку воинственному, фанатичному, свирепому, навязавшему свою волю тысячам и тысячам людей. Характер ли архитектора, характер ли заказчика-владыки или эпохи в целом запечатлелся в сооружении столь неожиданного вида, но, право же, трудно допустить мысль, что мечеть эту строил благодушный добряк…

Или все дело в целесообразности?.. Может быть, островерхие мечети дольше противостоят ливням, а грозные шипы – это всего навсего водостоки или крепления?

Надеюсь, мне удастся кое-что узнать о суданских мечетях, а пока я присоединяюсь к товарищам и иду вместе с ними к Юсуфу Траоре, который выключает приемник и поднимается нам навстречу. Он говорит, что готов ответить на все наши вопросы и сам о многом надеется узнать у нас, но ему думается, что сначала следует осмотреть город.

– Мопти – африканская Венеция, – довольно неожиданно заявляет Юсуф Траоре и смотрит, какое это производит на нас впечатление. – Город с большим будущим, – не забывает напомнить он.

Мы принимаем предложение Юсуфа Траоре и, вместе с нашим гидом, старым учителем Мамбе Сидибе, покидаем отель. Мамбе Сидибе надел черные защитные очки в желтой роговой оправе, и вид у него сейчас внушительный и строгий. Оказывается, Юсуф Траоре некогда учился в школе у Мамбе Сидибе, и нынешнему заместителю коменданта округа и города, наверное, не раз доставалось от строгого учителя.

Жара ничуть не уменьшилась, но на нее теперь просто не нужно обращать внимания: жара спадет на несколько градусов лишь перед заходом солнца, а заход стремителен, и откладывать на вечер что-либо, кроме встреч и бесед, нельзя. Следуя за Юсуфом Траоре, мы все-таки стараемся держаться в тени акаций, чем приводим в негодование все ящеричное население Мопти.

Мы осмотрим сначала порт, потом – базар, и это правильно. Моптийский порт – основа города, а что касается африканских базаров, то они подчас кажутся мне прообразами наших краеведческих музеев. По крайней мере с туристической точки зрения они великолепно выполняют ту же функцию: посетив базар, можно составить себе весьма точное представление о хозяйстве и этнографии района.

Юсуф Траоре снова включил приемник – он несет его, как дамскую сумочку, за две ручки, – и снова слышится классическая европейская музыка, долетающая до берегов Бани бог весть из какой дали. Музыка не мешает ни разговаривать, ни смотреть; она еле слышна и придает особую неповторимую прелесть нашей неспешной прогулке по африканскому городу… Да и заместитель коменданта округа Юсуф Траоре с его любовью к классической музыке стал понятнее и ближе.

Да, Юсуф Траоре любит европейскую музыку, – он охотно признается в этом. Он любит симфоническую и оперную музыку, но, к сожалению, ему удается слушать ее только по радио.

– Все африканцы – музыканты и композиторы, – говорит нам Юсуф Траоре. – Когда-нибудь в Мали появится своя национальная симфоническая музыка, своя национальная опера.

Я рассказываю Юсуфу Траоре о первом балете, поставленном в прошлом году в Гвинее, и спрашиваю, не пишет ли Юсуф Траоре музыку.

– Для этого надо было учиться, – не без грусти отвечает он.

Река Бани открылась нам сразу – широкая, спокойная, и, как приветствие, донеслась с ее вод негромкая, но частая дробь тамтама, странно смешавшаяся с европейскими мотивами.

– Свадьба, – говорит Юсуф Траоре и показывает на большую пирогу, до отказа заполненную людьми.

Точнее – свадебный выезд. У нас в деревнях и до сих пор выезжают на заснеженную дорогу сани с бубенцами, а здесь выплывает на реку пирога, и лодочник под звуки тамтама гонит ее шестом вниз по течению.

Барабанная дробь стихла, а знакомая музыка все звучит, и, прислушиваясь к мелодии, я любуюсь рекой Бани, которую раньше видел только на географических картах, рассматриваю порт.

Берег застроен навесами – плоские крыши из плетеных матов держатся на четырех воткнутых в землю рогульках, – застроен круглыми конусообразными соломенными хижинами, которые служат временным жильем лодочникам и торговцам. Берег завален грудами мешков с зерном, рисом преимущественно; их выгрузили с пирог, а хозяева ушли куда-то по своим делам. У кромки воды берег плотно заставлен приткнувшимися к нему остроносыми пирогами, порой очень длинными, крытыми, а то и двухпалубными; говорят, нигерийские пироги – самые большие в Африке… Здесь же, на берегу, находятся и верфи; опытные мастера строят пироги из дерева кайсельдера, которое доставляют в Мопти с Берега Слоновой Кости; в готовые лодки потом втирается мазь, приготовленная из древесного угля и растительного масла.

У небольшого деревянного причала стоят металлические суда – «Турмалин» и «Амбре»; на палубах играют дети, а женщины готовят на очагах ужин.

Чуть подальше, за причалами, мужчины не спеша таскают увесистые мешки – разгружают пироги; женщины стирают и полощут белье в реке; у соломенных хижин горят очаги; всюду копошатся бесчисленные детишки, уже способные самостоятельно ползать, а самые маленькие привязаны к спинам матерей; спят на земле уставшие люди; бродят среди хижин в поисках давно уже высохшей и вытоптанной травы овцы – они в жарких курчавых шубах, выбеленных солнцем.

Короче говоря, соломенный портовый городок, своеобразная часть Мопти, живет своей обычной жизнью. Я наблюдаю, фотографирую, но, как это нередко бывает, где-то в глубине вторым потоком текут иные мысли, и мысли эти навеяны Юсуфом Траоре, идущим впереди, чуть наклонив голову в сторону маленького полупроводникового приемничка.

Если высшее счастье – быть всю жизнь при любимом деле, то примером тяжелейшей человеческой трагедии может служить обратное положение: невозможность жить, творить по призванию. Я думаю об этом потому, что Юсуф Траоре, судя по тому, что он сам сказал, музыкант по призванию, причем музыкант в нашем, современном понимании слова, всерьез мечтающий о распространении европейской музыкальной культуры среди малийцев, о создании новых жанров на основе национальных традиций. Но жизнь его сложилась так, что он не смог получить специального образования, не смог даже овладеть нотной азбукой: в Мали и начальных общеобразовательных школ до недавнего времени почти не было. И еще я думаю о счастье и несчастье потому, что на совести колонизаторов лежит и такой грех: они препятствовали раскрытию талантов африканцев; они в лучшем случае формировали необходимых им чиновников, но, лишая народы образования, губили неисчислимое количество дарований, то есть губили самое ценное, чем вообще располагают люди… Я не знаю, задумывался ли об этом Юсуф Траоре, и мне неудобно спрашивать его. Вероятно, сейчас, когда и на нем лежит ответственность за будущее страны, он вовсе не чувствует себя несчастным – он работает и борется. И все-таки жизнь его могла бы сложиться иначе. Совсем иначе…

Пироги, пироги, пироги… Мы уже давно идем по берегу, а они все стоят борт к борту, и грузчики в майках, в коротких штанах все тащат и тащат мешки с рисом на берег.

– Товары в Мопти стекаются со всех концов страны, – говорит, останавливаясь, Юсуф Траоре. – У города выгодное географическое положение.

Это – про «большое будущее» Мопти; его географическое положение действительно выгодно – при слиянии двух рек, у начала внутренней дельты; даже до железной дороги, которая доведена по Нигеру до города и порта Куликоро, сравнительно недалеко, и речной путь к нему самый удобный.

За соломенной портовой частью Мопти часть берега облицована камнем, а на набережной стоят выбеленные плосковерхие дома, крыши которых иногда обнесены сетчатыми кирпичными барьерами и превращены в террасы; возле домов высятся веерные пальмы и густокронные акации, в тени которых сидят торговцы глиняной посудой, видимо, не уместившиеся на базаре.