Текст книги "Листья лофиры"

Автор книги: Игорь Забелин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 18 страниц)

Можно терпеливо слушать Мамбе Сидибе, и я слушаю его. Но еще позавчера в моптийском порту мне посчастливилось найти «магический кристалл», который, я надеюсь, приблизит ко мне старину. Я имею в виду кристалл обычной поваренной соли… Впрочем, не совсем обычной.

Они плоские, матово-серые, тяжелые – плиты соли из сахарских копей Таудени. Перегружая их с крытой двухпалубной пироги на берег, грузчики брали по одной плите и несли на пояснице, снизу придерживая руками. Плиты укладывали на тележку и увозили из порта…

Сахарская соль в порту Мопти – это, право же, целая историко-географическая поэма с неповторимым местным колоритом!.. Не переставая слушать Мамбе Сидибе, я решаю воспользоваться привилегией поэтического творчества – делаю лирическое отступление и переношусь совсем в иные места.

Итак, Мамбе Сидибе повествует о величественном прошлом Мали, а я мысленно прохожу по зеленой улице поселка Нижний Баскунчак и оказываюсь на берегу ослепительно белого – сплошь из соли – озера., По этому озеру ходят поезда, по нему медленно ползают солекомбайны, дробящие соль в пласте и тут же перегружающие ее в вагоны. Все механизировано, все – по последнему слову техники… А несколько десятков лет назад, так же как и сто, и двести лет назад, все было иначе… Ничто сегодня не напоминает на солепромысле о прошлом, и лишь случайно мне удалось обнаружить деталь, чуть приподнявшую завесу времени. Выработанные участки на озере Баскунчак называются «выломы», хотя соль давно уже никто не «ломает». Но ломали. Каждую весну сходились к озеру казахи-кочевники с верблюдами, ломали пешнями соль, грузили на верблюдов и целыми караванами отправляли на Волгу, в Астрахань.

Сегодня Баскунчака – разительно не похоже на его вчерашний день. Иное дело – сахарские копи и торговля солью в Западной Африке, – здесь сквозь матово-серые плиты соли можно заглянуть в дальнюю даль времен…

Я не знаю названия первых сахарских копей, послуживших первой «солонкой» для Судана. В средние века, вплоть до XVI века, источником соли служил оазис Текказа. В XVI веке началась – и до сих пор продолжается– добыча соли в Таудени…

Я не знаю, когда первый караван верблюдов, груженных солью, отправился из Сахары в бассейн Нигера. Но бесспорно, что и в десятом, и в одиннадцатом веках в деревянные склепы императоров Ганы, в которых вместе с трупом владыки заживо замуровывали поваров и виноделов, – бесспорно, что уже тогда в склепы клали и плиты сахарской соли.

Простая и ясная логика диктует необходимость транссахарской торговли: в Сахаре соль есть, южнее, в Судане, ее нет. Но она нужна, так нужна, что за соль можно отдать все, что угодно – и золото и рабов. Вначале так и было, но постепенно сложился более естественный товарооборот. В Судане нет соли, но есть зерно, которого не хватает Сахаре… Географическое разделение производства пищевых продуктов – позволим себе это скучное выражение – неизменно дважды в год приводит в движение все звенья цепи, по которой, как из рук в руки, передаются плиты соли из Таудени. В марте и ноябре гигантские караваны, в общей сложности насчитывающие двадцать, тридцать тысяч верблюдов, уходят с суданскими товарами в Сахару и возвращаются с сахарскими товарами в Судан – так есть и так было!

Какие бы сложные исторические процессы ни протекали в Западной Африке, людям все равно требовалась соль, требовалась еда…

Караваны неуклонно проделывали свой нелегкий путь и в бурном XI веке, когда дряхлеющую Гану на некоторое время покорили берберы Альморавиды, и в XIII веке, когда Сундиата, внук основателя малийской императорской династии Кейта, разгромил и разграбил Гану, на несколько столетий утвердив могущество и славу Мали.

Один из самых прославленных и грозных правителей Мали, Гонго-Муса, совершая паломничество в Мекку, с такой щедростью разбрасывал по дороге золото, что на десятилетия поразил воображение арабов; а соль – соль в это же время бережно везли к Нигеру, и каждая плита была на счету…

В XIII веке новое сильное государство, Мали, «оттянуло» караванные пути на восток от приатлантических стран, и тогда произошло то, что рано или поздно должно было произойти: возникли города – «собиратели» сахарских и суданских товаров. Оба они, естественно, тяготели к бассейну Нигера, но первый из них вырос в Предсахарье, а второй – в глубине суданской саванны. Город Тимбукту стал портом, принимающим караваны верблюдов из пустыни и отправляющим караваны пирог по Нигеру в Дженне. Город Дженне, расположенный на реке Бани, стал портом, собирающим суданские продукты и отправляющим их по Нигеру в Тимбукту…

Основанный туарегами, Тимбукту первоначально был заурядным зимним стойбищем – поселком из соломенных хижин. Но выгодное положение – караванные тропы выходили у Тимбукту к Нигеру – привлекло к стойбищу внимание торговцев, и они с разных мест потянулись к нему. Вскоре Тимбукту становится крупным городом со смешанным населением и совершенно изменяет облик: жители застроили его домами из банке…

– Банко, – повторяет по нашей просьбе Мамбе Сидибе. – Так называется глина, смешанная с соломой, из которой строят дома.

Ни Тимбукту, ни Дженне никогда не были столицами крупных государств. Случалось, что жители этих городов сами искали покровительства у императоров Мали или Гао, платили им дань, надеясь найти защиту от нападений кочевых племен. Случалось, что владыки без всяких просьб навязывали свою власть и Тимбукту, и Дженне. Так поступил, например, основатель империи Гао, Али Великий: захватив два крупнейших торговых центра, он тем самым нанес тяжелый удар Мали… Но в чьих бы руках ни находились Тимбукту и Дженне, никто не мог нарушить необходимого торгового обмена между Сахарой и Суданом, никому не удавалось надолго прервать деловые связи Тимбукту и Дженне… Слава городов-«собирателей» была настолько велика, что первый из них на многие века стал символом загадочной Сахары, а второй дал название странам, побережьям, заливам, удаленным от него на тысячи и тысячи километров.

Соль Таудени в Мопти… Это означает, что еще раз сработала действующая много веков подряд система: огромный караван верблюдов, выйдя в начале марта из Тимбукту, благополучно достиг своеобразных копей Таудени, – пласты соли перемежаются там с пластами глины. Жители Таудени – они живут добычей соли, за счет товаров, привозимых из Тимбукту, – к приходу каравана уже нарезали полутораметровые, в руку толщиной, плиты… После короткого отдыха караван двинулся обратно: каждый верблюд нес на спине по две плиты, и почти все они были доставлены в Тимбукту, ныне небольшой городок, стоящий по щиколотку в песке…

Но соль, перегруженная в пироги, не достигла Дженне: она застряла в Мопти, и в этом есть своя историческая закономерность.

…Мне представляется, что было так: к Дженне, крупному торговому центру, со всех сторон тянулись через суданскую саванну тропы; чем ближе город, тем чаще сливались тропы, тем шире становились они, превращаясь в окрестностях Дженне в торные дороги, над которыми не оседала пыль, поднятая ногами носильщиков или копытами вьючных животных…

Сейчас все наоборот: если дорога делилась на две, мы сворачивали на ту, что похуже. Последний участок пути шел по зеленой от водорослей ухабистой тропе, приподнятой над сухими кочкарниками заливной зоны.

Она, заливная зона, больше всего и поразила нас на пути в Дженне. Сперва была саванна с деревнями, парковым лесом из акаций. Потом лес из акаций кончился, лишь единичные экземпляры их да редкие кусты похожей на перекати-поле мимозы попадались нам, и вместе с лесом исчезли деревни. Дорога пошла по лугам; преобладали кочкарниковые луга, но встречались и ровные, почти без растительности участки, и участки, заросшие многолетними кустистыми злаками… Мы все ждали, когда появится река, но спидометр отсчитывал километр за километром, потом счет пошел на десятки, а реки все не было. Открылась она внезапно, с невысокого берега, с которого дорога скатывалась к самой воде. В среднем течении в конце сухого сезона Бани выглядела заштатной рекой– неширокой, спокойно текущей в песчаных, заросших кустарником берегах; на обратном пути мы перешли Бани вброд, не посчитавшись с предупреждением насчет кайманов. Прямо-таки не верилось, что это та самая река, которая через два месяца разольется на десятки километров.

Паром, на котором нам предстояло переправиться вместе с машинами через Бани, находился на противоположном берегу; мы искупались в теплых водах Бани, а затем сидели и ждали паром в обществе пастухов-пэлей. Как и повсюду в Западной Африке, в Мали пэли часто работают пастухами у других племен, если не имеют своего скота. В сухой сезон они перекочевывают со стадами в зону затопления, поближе к Дженне, а с наступлением сезона дождей уходят далеко в саванну, на водоразделы… По дороге в Дженне мы не раз видели стада белых, пестрых, темных зебу, которых пасли пастухи в характерных широких шляпах, обшитых по краям кожей. Между прочим, здесь впервые увидел я белых цапель – неизменных спутников скота в Гвинее.

Паром перегнали через Бани шестами, и мы медленно поплыли на другой берег. Там стояли соломенные, похожие на высокие копны, хижины паромщиков, там сушились на шестах рыбацкие сети и дремали у кромки воды, как крокодилы, остроносые черные пироги.

Почти сразу же за переправой нам встретилось приземистое, из плоских домиков, селение, приютившееся в роще высоких веерных пальм с утолщенными в середине стволами. Приняв селение за Дженне и обрадовавшись его экзотичному облику, мы усиленно защелкали фотоаппаратами, не сразу заметив, что шофер вел машину, не сбавляя хода… Пальмовый оазис уже исчез из виду, когда Баккори Трауре наконец ткнул пальцем в ветровое стекло и сказал:

– Дженне.

Впереди по обе стороны приподнятой над окружающей местностью дороги виднелись овальные зеркала пересыхающих водохранилищ, а за ними, на холме, – глиняные дома окраины Дженне. Даже издали мы отчетливо различали огороды на пологом склоне холма и штабеля кирпича-банко на дне высохших водоемов.

…В центре Дженне, посреди обширной площади, по которой бродят в поисках пищи ослы, стоит мечеть – колоссальное сооружение, обнесенное дувалом. Мечеть выстроена в том же стиле, что и моптийская, но она выше, больше, грандиознее. Мечеть обращена к рыночной площади клыкастой стеной с тремя крепостными, заметно выступающими вперед башнями, каждая из которых увенчана остро заточенным наконечником с шипами, напоминающим ракету, нацеленную в зенит. У стен на земле вылеплены из глины клыки высотой в полтора человеческих роста. Все это вместе – ощетинившаяся башнями и пиками мечеть с бойницами, расставленные, как надолбы, притупившиеся от дождей клыки у ее стен – все это вместе, право же, производит неизгладимое впечатление.

По словам Мамбе Сидибе, владыка Дженне принял мусульманство около 1300 года. Тогда же начал складываться архитектурный стиль, позднее названный «суданским». Окончательное оформление его связывают с именем архитектора Андалу эс Сах ели, которого небезучастный к делам искусства Гонго-Муса, возвращаясь после паломничества в Мекку к себе на родину, вывез из Испании.

Рассказ Мамбе Сидибе вернул меня к первоначальному ощущению, вызванному видом мечети в Мопти – мечети, скопированной с дженнейской. Да, в этих воинственного вида сооружениях, более похожих на замки феодалов, чем на храмы божьи, запечатлен и характер далекой эпохи, отнюдь не отличавшийся миротворчеством, и характер одного из самых могущественных императоров Мали – человека, сурово правившего, ревностного мусульманина, человека, немало воевавшего на своем веку.

«Тогерэ». Мы так и не нашли перевода этому слову, хотя имам Дженне несколько раз повторил, что город их выстроен на «тогерэ». В конце концов мы догадались, что под тогерэ имам подразумевает участок суши в зоне затопления, который, не исчезая под водой, становится островом. Очевидно, таких тогерэ не очень много во внутренней дельте Нигера, и этим, в частности, объясняется малочисленность населенных пунктов.

С имамом Дженне Тоголо Сираба и еще несколькими священнослужителями мы познакомились благодаря нашему «мусульманину» Мирзоеву: он обнаружил священнослужителей в крохотной, завешенной циновками пристройке у дувала мечети – имамы коротали время в теньке. Мирзоев заговорил с имамами по-арабски. Мирзоев сказал, что приехал из Советского Союза. Имамы никогда не слыхивали о Советском Союзе, но весть о том, что и в этой неведомой им стране есть люди, исповедующие ислам, произвела на имамов колоссальное впечатление. Имамы покачали седыми головами, имамы многозначительно переглянулись, дивясь всесветной славе пророка, и признали нас за своих. Вернее, за своего признали они Мирзоева, а нас восприняли как приложение к нему, но это уже не имело значения – контакт наладился незамедлительно.

Главный имам мечети, Тоголо Сираба, охотно поведал нам, что мечеть в Дженне – самая большая в мусульманской Африке и одна из самых древних. По словам Тоголо Сираба, общая площадь мечети составляет пятую часть гектара, а свод мечети поддерживается семидесятый двумя внутренними колоннами… Она известна по всей Африке, мечеть в Дженне, и жители города – все без исключения мусульмане – очень гордятся ею… Мы поинтересовались, перестраивалась ли мечеть после ее основания, и получили утвердительный ответ: сооружения из банко, к сожалению, недолговечны, и нынешнему зданию мечети всего лет пятьдесят. Но, всякий раз восстанавливая свой храм, зодчие сохраняют его архитектуру неизменной; иначе говоря, они поступают так же, как поступали и русские зодчие, перестраивавшие прогнившие деревянные церквушки в точном соответствии с древними образцами… Стало быть, нынешняя мечеть в Дженне – копия той, что была выстроена в XIV веке, вероятно, в годы правления Гонго-Мусы.

Постепенно мы расширили круг вопросов и попросили Тоголо Сираба рассказать нам что-нибудь о прошлом города. Старый имам задумался. Он был среднего роста, этот старый имам, он носил белый халат-пипау, белую шапку, спускавшуюся на уши, и солидного размера прямоугольный амулет с какими-то белыми кнопочками; сперва я принял амулет за полупроводниковый приемник, но – ошибся… Что знал старый имам о прошлом своего города?

Знал ли он, что и Тимбукту, и Дженне, выдвинувшись как торговые города, вскоре, в полном соответствии с духом ислама, стали и крупными религиозными центрами?. Было время, когда в Тимбукту и Дженне приезжали учиться к знатокам ислама мусульмане из арабской Африки, когда слава ученых и писателей Тимбукту и Дженне гремела по всему арабскому Востоку. Владыки Тимбукту и Дженне по-разному относились к ученым и писателям. Одни, подобно Гонго-Мусе или Мухаммеду Туре, носившему в империи Гао титул «аския», созывали их отовсюду и приближали к себе. Другие, подобные облеченному высоким званием «сонни» Али (это его прозвали «великим»), рубили ученым и писателям головы… Так или иначе. Тимбукту и Дженне сыграли большую роль в культурной истории Африки, роль, которую еще предстоит проследить, потому что до сих пор изучена лишь малая часть архивных материалов, хранящихся в разных городах мира…

Представлял ли себе величественное прошлое Дженне Тоголо Сираба?.. Представлял, но смутно. Начал же он рассказ с того самого слова «тогерэ», которое нам не сразу удалось понять: много веков назад люди из племени бозо, племени рыбаков и рисоводов, основали на тогерэ неподалеку от Бани деревню… Следуя древним обычаям, ныне давно уже ушедшим в прошлое, бозо при закладке первого дома принесли в жертву своим богам девушку – девушку, которую звали Дженне…

– Так говорит легенда, – добавил добросовестный Тоголо Сираба, но я сразу поверил в легенду, вдруг пораженный фантастической посмертной судьбой девушки из племени бозо.

Юную Дженне с круглым миловидным лицом, веселыми глазами принесли в жертву непонятным богам. а деревушка, взявшая себе ее имя, очень быстро стала многонациональным городом, городом, которому суждена была большая и сложная историческая судьба.

Мы не выясняли у Тоголо Сираба, принято ли в Дженне приглашать «иноверцев» в мечеть, считающуюся главной достопримечательностью города. Но когда старый имам предложил нам войти в храм и подняться на крышу, мы с радостью согласились.

– Имам просит лишь снять обувь у входа и не разговаривать громко, чтобы не мешать молящимся, – предупредил Мирзоев.

Мы сняли обувь и вошли в полутемный храм. Было тихо, прохладно. Босые ноги по щиколотку уходили в сыпучий пылевидный песок. Слабо светили небольшие окна в дальнем конце мечети. Мощные квадратные колонны образовывали наверху арки. Меж колонн, выстроившихся ровными рядами, бесшумно носились летучие мыши. Бились об окопные стекла горлицы. Редкие коленопреклоненные молящиеся, нарушая предписание ислама, запрещающее оборачиваться во время молитвы, удивленно посматривали на нас, не поднимая опущенных к земле голов… Наверх вела довольно широкая лестница с крупными ступенями. Она выводила на плоскую прямоугольную крышу, окаймленную по краям плотными рядами глиняных клыков. Крыша поначалу и произвела на всех нас самое «жгучее» впечатление: раскаленная добела глина обжигала подошвы, и мы скакали по крыше, высоко вскидывая ноги, пока имамы не увели нас во внутрь пикоподобной ощетинившейся башни. Грозные пики, снизу похожие на ракеты, нацеленные в зенит, оказались минаретами. Сквозь узкие прорези в их наружных стенах мы смогли полюбоваться городом.

Плоский, из одноэтажных, украшенных клыками домиков город просматривался из конца в конец. Сверху казалось, что глиняные коробки и обнесенные дувалами дворики понаставлены в полном беспорядке, и единственный принцип, которого придерживались при строительстве, сводился к тому, чтобы придвинуть свой дом как можно ближе к соседнему. Не пожалели горожане места лишь для рыночной площади перед мечетью. В базарные дни на площади бывает людно, наверное, не остается ни одного свободного места под соломенными навесами, а сегодня– пусто… Явные «территориальные излишества» обнаруживаются, пожалуй, и возле длинного, не похожего на другие строения, административного здания под двускатной цинковой крышей: по воле французов там была отгорожена дувалом солидная часть тогерэ. С некоторой претензией на роскошь отстроено каре дворца бывших дженнейских владык: дворец (ныне пустующий) двухэтажный, с галереями, клыкастыми украшениями на оградах и крышах… Зелени мало; кое-где торчат пальмы, зеленеют манговые и дынные деревья; одиноко пламенеет среди бурых домиков пылающая акация… Улочки кривые, неровные, – мы потом ходили по ним, нарушая безмятежное времяпрепровождение коз и ослов.

Вот он каков ныне город, уже восемьсот лет носящий имя девушки из племени бозо: плоский, бурый, прокаленный солнцем, тихий, мирно дремлющий у подножия гигантской мечети, своеобразного памятника былого величия… Конечно, бывают в жизни города свои приливы, но нынешнему Дженне далеко до Дженне XVI века.

Я не случайно назвал XVI столетие: на него пришелся период наибольшего расцвета Дженне и Тимбукту, за которым последовал период упадка. Привели торговые города к упадку сложные процессы международной и внутренней жизни. Рушилось под ударами европейцев и турок могущество и благосостояние арабских государств в Северной Африке и слабели торговые связи между арабами и суданцами, пустели закрома торговцев из Дженне и Тимбукту… Империя Гао, не имевшая прочной экономической базы, расшатывалась внутренними раздорами, тщетно боролась с то и дело возникавшими языческими государствами… В 1591 году испанские ренегаты, принявшие мусульманство и поступившие на службу к марокканскому султану, используя преимущество в оружии, разгромили империю Гао, захватили и разграбили Тимбукту и Дженне…

Осев в этих городах, испанцы быстро растворились среди местного населения, утратили облик и язык европейцев, но совершенное ими нападение не прошло бесследно: крупные торговые центры возможны лишь при крупных государствах, а разгромленное Гао было последним из них в Западной Африке… Позднее торговые пути вновь сдвинулись в сторону Атлантического океана, и дороги, по которым раньше ходили в Дженне караваны, превратились в тропы… По ним, по тропам, продолжали течь суданские товары в Сахару и сахарские – в Судан, но это было лишь слабым отблеском былого… Дженне навсегда утратил прежнее значение. Ныне живет в городе немногим более шести тысяч человек – рисоводов, рыболовов, торговцев; копченая рыба и рис – вот и все товары, которыми ныне торгуют жители Дженне на своем базаре.

Что ж, такова судьба многих городов на земном шаре! Но к тому времени, когда город, названный именем девушки из племени бозо, стал приходить в упадок, имя ее уже распространилось на огромную территорию, зазвучало в названиях африканских земель, берегов, гор и даже донеслось до европейского слуха в шорохе волн Гвинейского залива…

В тесном минарете, на крыше мечети, мы спросили имама Тоголо Сираба, какой он национальности.

– Дженненке, – тотчас ответил Тоголо Сираба.

«Дженненке» в дословном переводе означает «человек из Дженне», «дженнеец», и мы подумали, что старый имам неправильно понял наш вопрос. Тогда мы попросили его перечислить национальности, живущие в городе. Загибая высохшие, с распухшими суставами пальцы, Тоголо Сираба принялся перечислять: бозо, пэль, римайбе, марка, бамбара, дженненке…

– Дженненке? – переспросили мы.

– Да, мсье, – кивнул имам. – Или сонрхай… Но мы называем себя дженненке.

Сонрхай – племя известное. Именно сонрхай переселились в деревню Дженне следом за бозо, переселились, освоились и застроили тогерэ плоскими глинобитными домиками, придав еще в XIII веке городу облик, сохранившийся почти неизменным до сих пор… Дженненке, дженнейцы, – местные сонрхай называют себя ныне именем девушки из племени бозо!..

Мы напомнили старому имаму, что именно сонрхай перенесли на берега Бани и Нигера стиль построек, до сих пор сохраняющийся в городе.

– Да, мсье, – сказал старый имам. – Мы называем этот стиль дженненке…

Совсем не исключено, что в Тимбукту этот стиль называют иначе, например расширительно – суданским. Но и полузасыпанные песком улицы города-брата, города-спутника застроены домами в стиле, который имам Тоголо Сираба определил как «стиль дженненке»…

Через несколько часов мы вернемся в Мопти, и дома этого молодого малийского города вновь напомнят нам о древней легенде, о юной девушке из племени бозо, оставившей после себя на земле такой удивительный след.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Если бы вы надумали в середине дождливого сезона отправиться из Дженне в какой-нибудь другой город, вам пришлось бы плыть на пироге до деревни Софара, от которой начинается сухопутная дорога.

– Хотите заехать в Софара? – предложил нам Бак-кори Трауре, как только мы переправились через Бани.

Первая машина с Мамбе Сидибе ушла вперед, но мы ни секунды не колебались – конечно, хотим!

Джип свернул с зеленой ухабистой тропы на более приличную дорогу, и минут через двадцать мы въехали в деревню.

Километров тридцать, приблизительно, отделяет Софару от Дженне – расстояние пустяковое, но глиняные дома в Софаре лишены традиционного украшения в стиле дженненке – клыков; женщины и даже дети ходят одетыми… Софара – крупное торговое село, связанное с другими деревнями и рекой, и хорошим шоссе, село, живущее более современной жизнью, чем древнее Дженне.

Баккори Трауре остановил машину в центре Софары. В центре – значит у рыночной площади. Как и в Дженне, она сегодня пуста, и под соломенными навесами отдыхают ослы и козы… Но жизнь все равно сосредоточена у рыночной площади: едва машина остановилась, как нас тотчас окружили софарийцы; среди них были дети всех возрастов, были взрослые; как из-под земли выросли торговцы с традиционными для этих мест белыми с темным узором шерстяными шалями… Важно вышагивая, подошел к нам высокий с почти совершенно черной кожей старик в белом халате и белой чалме. Он что-то сердито сказал ребятишкам с матерчатыми сумками через плечо, и они маленькой стайкой побежали через площадь. Софарийцы расступились, пропуская старика в центр круга, – старик оказался шефом деревни.

Разговор сразу же принял деловой характер.

Да, старик в белой чалме, Умар Багаюгу – недавно выбранный шеф деревни, и все внутренние проблемы Софары он решает вместе с деревенским советом, который тоже избирается… Живет в Софаре около трех тысяч человек… Национальности?.. Самые различные. Больше всего марка; есть моей, пэль, тукулеры и даже старые наши знакомцы догоны, которые забыли почти все свои древние обычаи, кроме ритуальных танцев; живут в Софаре земледельцы бамбара, выращивающие рис и просо, живут бозо, занимающиеся здесь не только земледелием и рыболовством, но и скотоводством; и живут сомоно – люди из племени, находящемся в своеобразных взаимоотношениях с бозо: сомоно позже пришли на берега Нигера и его притоков, получили водные угодья от предков нынешних бозо и чтут их как «владык воды», в честь которых совершают особые церемониалы; немало в Софаре хауса, потомственных торговцев, и есть представители небольшого народа бобо… Мирно ли уживаются люди разных племен?..

– Мы малийцы! – гордо сказал шеф деревни, Умар Багаюгу.

Племенные распри в Софаре неизвестны. Все софарийцы, кроме родных языков, говорят на бамбара и пэль, широко распространены смешанные браки… Почти все жители – мусульмане; фетишисты есть только среди сомоно, бобо и догонов… Женщины Софары недавно создали свою организацию с выборным президентом… В деревне есть школа-шестилетка… Можно ли ее посмотреть?.. Конечно. Умар Багаюгу на наших глазах прогнал зазевавшихся ребятишек на урок.

Мы пересекли пустой двор перед комендатурой, посреди которого пышно разрослась пылающая акация, и вышли к одноэтажному, европейского типа, белому зданию. Дверь в класс была распахнута. Урок уже начался, и за некрашеным деревянным столом сидел учитель – молодой человек в темном пиджаке и темных брюках.

Умар Багаюгу сказал молодому человеку, что мы хотели посмотреть школу и поэтому он привел нас сюда. Молодой человек не возразил – мы ему мешали, но он терпеливо ждал, пока мы осмотрим школу. А нам, конечно, хотелось не только посмотреть на школу, но и поговорить с учителем, и он в конце концов вышел из класса. Со всяческими извинениями мы вступили с ним в беседу, и молодой человек терпеливо выслушал наши извинения… Когда же мы сказали ему, что приехали из России, молодой человек сначала удивленно захлопал глазами, а потом расхохотался. Теперь, в свою очередь извиняясь перед нами, он говорил, что видел французов, американцев, англичан, шведов, итальянцев, но никогда не видел русских. А на русских ему давно хотелось посмотреть, и он даже решил про себя, что если когда-нибудь попадет в Дакар, то непременно дождется там советского корабля… И вдруг – русские в Софаре!..

Восемнадцать-двадцать пар любопытных детских глаз наблюдали за странной сценой; никто не вышел из-за стола, никто не сказал ни слова; с напряженным вниманием следили мальчишки и девчонки за людьми, приход которых произвел столь неожиданное впечатление на учителя…

На стенах класса – старые карты Французской Западной Африки, откуда-то вырезанные изображения средневековых европейских замков, литография портрета Франциска Первого, написанного Клуэ; на столе учителя– учебник французского языка, учебники арифметики, истории, географии; на стене – текст конституции Республики Мали, наискось пересеченный зелено-желто-красной лентой национальных цветов. А на доске – текст урока, больше похожий на текст политической статьи: ребята переписывали в свои тетрадки страстные лозунги, призывающие народы Западной Африки к единству.

Решетин, тронув меня за плечо, показал на мальчишку, сидевшего за первой партой. Он был явно младше других, этот бритоголовый мальчишка в темном, широко распахнутом на груди халате. Откинувшись назад, он сидел, задумчиво опершись на руку, и спокойные, мудрые, чуть продолговатые глаза его глядели куда-то мимо нас. На краю стола перед мальчишкой висел матерчатый мешок, в котором он принес учебники; на столе лежала закрытая тетрадь. Мальчишка, несмотря на приход посторонних, был занят какими-то своими думами.

– Ломоносов, – сказал мне Решетин. – Ей-богу, малийский Ломоносов…

Его звали Барри Мамуду и он был по национальности пэль, этот двенадцатилетний Ломоносов из африканской деревни Софара.

– Вот, найди слова, чтобы через этого мальчишку выразить новое в Мали, – предложил Решетин.

– Будущее Африки, – сказал я.

Потом мы снова разговаривали с учителем и его красиво одетой супругой. Мы узнали, что его зовут Джакария Кулибали, что он, собственно, не учитель, а секретарь софарийской секции партии Суданский Союз и работает учителем только потому, что больше некому учить детей; ему помогает жена, и вдвоем им удалось наладить ученье.

А я все думал о темнокожем Ломоносове и когда настала пора уезжать, я еще раз зашел в класс, еще раз посмотрел на мальчишку и покинул Софару с ощущением, что там, в небольшом классе, на меня смотрело будущее Африки мудрыми, спокойными глазами двенадцатилетнего мальчика по имени Барри Мамуду…

– Мы хотим счастья каждой семье, – так несколько неожиданно определила задачи женской организации Мопти Сира Диоп, пришедшая в гости к нашим женщинам. Уже вечерело, кружили над акациями летучие мыши; за Бани горела саванна, и розоватый отблеск пожара лежал на пепельном небе, смешиваясь с неяркими красками заката. – Каждой семье, – повторила Сира Диоп.

Высокая, статная, в развевающейся зелено-голубой прозрачной накидке, в ярком платье с надписями «величие и счастье Мали», Сира Диоп легко и стремительно вбежала во двор отеля почти сразу после нашего возвращения из Дженне и, едва поздоровавшись, протянула учебник русского языка, выпущенный в Москве для французов:

– Почитайте, пожалуйста, по-русски. Я учу ваш язык, но никогда не слышала, как говорят русские.

– Я так жалею, что только сегодня узнала о вашем приезде, – сокрушенно вздохнула Сира Диоп. – Три дня я могла бы слушать, как вы говорите!

Но теперь Сира Диоп не желала терять ни секунды

– Читайте, читайте, – сказала она, усаживаясь в кресло и придвигая к себе поближе два других кресла для наших женщин. – Как можно больше читайте!

Чтение начального учебника родного языка – занятие не из увлекательных, и Сира Диоп сжалилась, взяла учебник и глазами пробежала только что прочитанные фразы.

– Хорошо. А теперь поговорите между собой. О чем-нибудь.

Уж если о чем-нибудь и хотелось поговорить нашим женщинам, то прежде всего о жизни самой Сира Диоп, о жизни женщин Мопти, но разве хватит духу отказать в такой просьбе?.. Сира Диоп смилостивилась лишь после того, как сама немного почитала вслух по-русски и научилась произносить нелегкое слово «пожалуйста»… Этим словом – «пожалуйста» – Сира Диоп разрешила нам перейти к вопросам.