Текст книги "Листья лофиры"

Автор книги: Игорь Забелин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 18 страниц)

Почему она учит русский язык?.. Сира Диоп была с делегацией малийских женщин в Чехословакии, в Праге, и много слышала там о Советском Союзе. Сира Диоп выписывает газету «Нувель де Моску», но ей кажется, что этого мало, и она решила выучить русский, чтобы свободно читать любую литературу.

Сира Диоп вместе со своим мужем, врачом, училась в Рюфиске и сейчас работает директором моптийской школы. По утрам она учит ребятишек, а по вечерам, три раза в неделю, – взрослых женщин, причем вечернюю школу посещает около сорока человек… Сира Диоп по национальности бамбара, ей тридцать два года и у нее пятеро детей; самой маленькой девочке – всего два месяца… В Мопти Сира Диоп возглавляет городскую женскую организацию. имеющую секции во всех кварталах…

Вот тогда-то, определяя задачи женской моптийской организации, мадам Диоп и сказала, что они хотят счастья каждой семье.

Я не думаю, что Лев Толстой был прав, утверждая, что все счастливые семьи похожи друг на друга; счастье многолико и желать одинакового счастья всем семьям, право, бессмысленно… Сира Диоп, сказав свои неожиданные слова, имела в виду отнюдь не отвлеченное понятие о счастье, – она имела в виду городок Мопти, малийские семьи, их традиционный уклад, видимо, мешающий – тут уж все карты в руки Диоп – подлинному человеческому счастью. И скоро выяснилось главное: Сира Диоп полагала, что семейное счастье немыслимо без полного равенства супругов. По конституции Республики Мали женщины и мужчины равны, они могут избирать и могут быть избраны в любой государственный орган. Но конституция лишь предоставляет женщинам и мужчинам равные права; для того же, чтобы они стали реальностью, нужно добиться полной эмансипации женщин… Быть может, самые серьезные препятствия на пути к этому – обычай выкупать невест и многоженство.

– В Гвинейской Республике запрещен выкуп невест, – сказала нам Сира Диоп.

Слушая ее, я думал о Гвинее и вспоминал слова поэта Сангару Тумани. Я не забыл, что гвинейское правительство приняло закон об ограничении размера выкупа, но еще не знал, что проведена более радикальная реформа. То же самсе сделают, несомненно, и в Мали. Но пока поговаривают лишь об ограничении размера выкупа и о возрастном цензе: малийские девушки нередко выходят замуж в четырнадцать лет, а это чересчур рано… Нет, женщины Мали – отнюдь не забитые существа, они достаточно самостоятельны, потому что имеют свое имущество, свои огородные участки, сами торгуют и ткут материю, женщины нередко пользуются немалым авторитетом в семье, и все-таки…

– Мы хотим, чтобы девушки сами решали свою судьбу. Тогда в каждую семью войдет любовь, – сказала Сира Диоп. – И дружба, – тихо добавила она.

Есть у малийцев пословица: «лучшее украшение женщины – ее дети».

– Семья не может быть счастлива без детей, – убежденно сказала Сира Диоп. – И нет большего горя, чем смерть ребенка.

Культ предков и плодородие – вот два основных мотива, запечатленных в деревянной скульптуре африканских народов. Первый из них – дань религии, второй – обусловлен самой жизнью, ее трудностью и неустроенностью… И таинственные «лесные школы» – они, собственно, сводили свою деятельность к подготовке юношей и девушек к вступлению в брак.

Четвертый ребенок Сира Диоп, мальчик, родился в Праге, в великолепном родильном доме… Авчера, поднявшись от дворца огона на уступ, мы прошли мимо ровной, расположенной под нависшей скалой площадки, на которой не было ни кустика. Мы хотели отдохнуть в тени скалы, но Доло Огобара коротко и решительно сказал, что входить на эту площадку разрешается только женщинам, а для мужчин она – табу… Оказалось, что на этой каменистой, прокаленной солнцем площадке, расположенной на самом краю уступа, догонские женщины производят на свет малышей…

Отсутствие элементарной гигиены, особенно если роды происходят в дождливый сезон, когда все вокруг гниет, широкое распространение инфекционных заболеваний, малярии в первую очередь, физиологическая ломка детского организма при переходе от висячего положения за спиной матери к ползанию и хождению по земле – все это приводит к очень высокой детской смертности. Нужны родильные дома, больницы, нужны врачи. А в страна с почти четырехмиллионным населением при французах работало лишь с десяток врачей. Причем, за редким исключением, это были «африканские врачи». Есть, оказывается, такая тонкость. Французы в своих колониях готовили на специальных курсах врачей, которым никогда не разрешили бы практиковать в Европе: профессиональный уровень этих врачей был ниже фельдшерского, но для Африки, по мнению колониалистов, все могло сойти…

«Мы хотим счастья каждой семье…» Сира Диоп начала с проблем моральных, а пришла к проблемам, решить которые невозможно без быстрого экономического подъема…

…На прощальную беседу – завтра утром мы уезжаем в Бамако – Юсуф Траоре пришел в темном европейском костюме, белой сорочке, в красновато-сиреневом, в синих звездочках галстуке и с маленьким полупроводниковым приемником в руке. Вместе с Юсуфом Траоре пришли к нам еще два моптийца: руководитель местной кооперации Балькосум Камикиан, одетый в синий халат с белой вышивкой, и депутат парламента Робер Сисэ – пожилой, в просторной светлой одежде.

– Мы принимали вас как представителей народа-брата, – сказал Юсуф Траоре. – Мы хотели, чтобы вы своими глазами увидели, в каком положении находится страна, что досталось нам в наследство от колониализма…

…Мопти не стоит на тогерэ, как древнее Дженне. Территория, которая ныне занята домами из банко и клыкастой мечетью, из года в год на несколько месяцев погружалась под воду… Лишь в сухой сезон в устье Бани возникал временный соломенный поселок, в который съезжались рыбаки-бозо, торговцы, крестьяне… Торговые пути в начале нашего века все отчетливее ориентировались на запад: на запад, к океану, шли продукты из внутренних районов Африки, с запада текли в глубинные районы европейские товары. Нигер, соединенный железной дорогой с Дакаром, был в этом смысле идеальным водным путем. Поселки, которые находились непосредственно на берегу великой реки, а не в стороне, как Дженне, оказывались в более выгодном положении… Особенно же привлекательным, с точки зрения торговцев, было устье Бани, потому что по этой реке велась торговля с Золотым Берегом, с Берегом Слоновой Кости…

Несколько коммерсантов, среди которых был поныне здравствующий Муро, решили в конце концов обосноваться в устье Бани наперекор стихиям. Чтобы в разлив не оказаться под водой, торговцы насыпали искусственный холм и построили на нем свои хижины. Это произошло в 1913 году, но только через пять лет Мопти окончательно превратился в постоянное селение. Торговцы никому не мешали селиться рядом с собой, но каждый новый моп-тиец обязан был сперва насыпать земляной фундамент для своей хижины и своего двора.

Тридцать лет насыпали малийцы фундамент для города, и в первое время город рос сравнительно медленно. Перед второй мировой войной в Дженне жило шесть тысяч человек, а в Мопти – четыре тысячи. Но город уже набрался сил для решительного броска: если за все последующие годы население Дженне практически не увеличилось, то население Мопти возросло в пять раз и ныне достигает двадцати тысяч… Новый город, естественно, привлек внимание колониальных властей и левантийцев, выполнявших в Мали, как и повсюду в Западной Африке, роль торговых посредников между французами и местным населением: и те, и другие появились в устье Бани… Французы посадили в Мопти коменданта, который исполнял обязанности мэра города, и назначили муниципальную комиссию ему в помощь. Комендант Мопти, кроме того, стал мировым судьей для обширного района, включающего города Бандиагара, Дженне, Сан, и это еще более подняло престиж нового города.

Короткая история Мопти была бы не полной, если бы Юсуф Траоре не вспомнил, что уже в сороковых годах в городе началось антиколониальное движение: молодежь создала организацию «друзья Мопти», которую возглавлял Робер Сисэ, нынешний депутат парламента, сидящий рядом с нами… Молодежная организация просуществовала недолго, французы разогнали ее, но антиколониальное движение продолжалось…

С приходом независимости назначенная французами муниципальная комиссия Мопти была распущена, мэр снят. Комендантом города Мопти и округа стал бывший коммерсант, основатель Мопти старик Муро. Сам город получил статут коммуны, управляемой мэром с двумя помощниками, – все они избираются. Ныне среди администрации нет ни одного европейца – все места заняты африканцами. И вообще в Мопти и округе – при населении в сто двадцать тысяч – живут только три француза: советник при комендатуре, владелец отеля и его помощник… Будущее Мопти и округа целиком находится в руках малийцев, и значение города действительно должно возрастать с каждым годом.

Транспортный узел, крупный торговый центр – таким Мопти останется на многие десятилетия. Но уже в самом недалеком будущем городу предстоит стать центром нового экономического района, которому, быть может, суждено сыграть важнейшую роль в подъеме народного хозяйства республики. Расположенная к востоку от Мопти внутренняя дельта Нигера – подлинная сокровищница Мали. Французы пышно именовали ее «африканской Месопотамией», «суданским Египтом», но очень мало что делали для развития сельского хозяйства на берегах Нигера. Французских предпринимателей интересовал главным образом арахис, и они продвигали культуру земляного ореха с истощенных земель Сенегала все дальше на восток– дошел арахис и до Моптнйского округа… Между тем, внутренняя дельта Нигера – благодатнейший район, способный прокормить всю страну, и руководители Мопти прекрасно понимают это.

Рис – вот главная культура внутренней дельты Нигера, ее основное богатство. Под посевы риса используется лишь незначительная часть пригодных земель, и резервы дельты чрезвычайно велики, нужно только расширять наряду с использованием целины ирригационные системы на освоенных землях.

Большое значение в хозяйстве имеет рыба (она нагуливает жир в узких протоках внутренней дельты, как в естественных садках). Мопти экспортирует в течение года – преимущественно в Гану и на Берег Слоновой Кости – двенадцать тысяч тонн вяленой и сушеной рыбы… Если организовать рыбаков бозо в кооперативы, если помочь им приобрести новую технику, – уловы резко возрастут.

Хлопок. Эта культура пока не заняла подобающего места в дельте, но займет. Юсуф Траоре и его товарищи проявили немалую осведомленность о работах советских хлопководов по выращиванию цветного хлопка, – оказывается, они совсем не прочь высевать цветной хлопок у себя в округе.

В окрестностях Мопти, в саванне, развивается животноводство; мясо, шерсть, кожа – традиционные предметы торговли города.

За последние месяцы в округе появились два первых государственных трактора; несколько тракторов есть у частников. В стране начаты работы по улучшению ирригационных систем. Создан национальный банк. Централизована внешняя торговля, причем иностранный капитал не участвует в ней. Организовано восемьдесят коммерческих кооперативов в сельской местности. Построены новые государственные рыбокоптильни и склады…

Как о величайшем благе, мечтают руководители округа о технической революции в стране…

И о культурной… В целом по стране учится пятнадцать-двадцать процентов детей школьного возраста, а в Мопти только семь процентов. Руководители округа надеются, что через два-три года школу будет посещать уже половина всех ребятишек, причем как в городе, так и в сельской местности, потому что ныне каждая деревня обязана выстроить школу и содержать учителя. Дело, стало быть, за учителями, которых повсюду не хватает…

«Мы хотим счастья каждой семье…»

Юсуф Траоре не произносил этих слов, но все, о чем говорилось поздним вечером перед нашим отъездом в Бамако, воспринималось нами как продолжение предыдущего разговора с Сира Диоп.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Наше путешествие в Бамако началось так. В четыре часа утра, выпив по маленькой чашке черного кофе, мы погрузились в две машины и сделали стремительный бросок километров в тридцать. Там, на тридцатом или тридцать первом километре, обе машины, словно заранее сговорившись, поломались.

В саванне было тихо, темно. В придорожной деревушке отчаянно лаяли собаки и кричали петухи.

Не очень надеясь на скорое исправление джипов, я побрел по шоссе вперед. Путешествие по Африке, несмотря на предстоящую дальнюю дорогу, близилось к концу, и вновь наступала пора подведения итогов – хотя бы приблизительных, первоначальных… Они, итоги, нелегко даются, да и обстановка не располагала к напряженным раздумьям, но я вдруг понял, чего мне не хватало в дни второго путешествия по Африке, чем оно по настроению и ощущению отличалось от первого: мне не хватало встреч с соотечественниками, принесшими свои знания в дар Африке, мне не хватало Батанова и Птичкина… В сумеречные предрассветные часы в тихой саванне мне даже думалось, что это обеднило нашу поездку, сузило ее горизонты…

Впрочем, я не пришел ни к какому окончательному суждению, Может быть, все дело в том, что мы приехали в Мали в числе первых. Потом приедут и другие. Юсуф Траоре говорил, что совсем недавно заключено соглашение между нашими странами, в котором, в частности, записано, что советские специалисты проведут изыскания для улучшения судоходства по Нигеру. Юсуф Траоре особенно настойчиво говорил об этом потому, что Мопти нужна регулярная связь с железнодорожной станцией Куликоро и, еще лучше, с Бамако…

Но в экономическом соглашении есть и другие пункты: советские специалисты будут искать в Мали полезные ископаемые, окажут техническое содействие в строительстве цементного завода, стадиона, в организации учебного центра. Советский Союз будет покупать у Мали арахис, которого, по предварительным подсчетам, собирают в республике не меньше, чем в Сенегале, и будет поставлять Мали машины, прокат черных металлов, транспортные самолеты…

…Неяркий в сухой сезон восход погас, едва разгоревшись: желто-розовые краски растворились в дневной голубизне. Джипы, набравшись сил, стремительно катили на запад, и нам оставалось лишь надеяться, что они не сломаются до Бамако.

Чем дальше на запад уходила дорога, тем гуще, полнокровнее становилась саванна. Особенно почувствовалось это после того, как окончилось песчаниковое плато и началась сложенная рыхлыми отложениями Нигерийская равнина. Не в пример Бандиагаре, термиты выстраивали здесь грандиозные хоромы высотой в полтора, а то и два человеческих роста: на мелкоземе «экономить» не приходилось… Местами, там, где саванну давно не опустошали палы, она переходила в редкостойный лес с зарослями высоченной слоновой травы – сухой и жесткой. Но палы уже вовсю гуляли по саванне, и в гуле огненных вихрей, в шуме пылающих деревьев угадывалось крепнущее весеннее напряжение, готовность земли ответить на первые капли дождя буйными всходами, которым дано будет поглотить, стереть следы опустошения…

Одетая в зелень саванна скроет в своих дебрях зверье, и охотиться станет труднее. Конец сухого сезона – самая подходящая пора для промысла зверя, и несколько раз попадались нам в пути охотники – на велосипедах, с длинными старинными ружьями за плечами… Но охота подкармливает, а не кормит. Конец сухого сезона – начало полевых работ. Крестьяне, собиравшиеся вокруг нас, если машины останавливались, несли на плечах вместо ружей мотыги со стертыми до блеска деревянными рукоятками – они шли расчищать поля… Но конец сухого сезона – это и время уборки: убирают тыкву-горлянку, которая сохла прямо на полях в течение нескольких месяцев… Здесь, в более западных районах Мали, мы не встречали людей с мечами или стрелами – мужчины ограничивались ножами, которые висели у них либо на поясе, либо на груди…

Неподалеку от города Сегу к нам подошли крестьяне, у которых на ногах вместо традиционных дощечек с ремешками были подметки, вырезанные из старых автомобильных шин; говорят, резина отпугивает змей.

И в глиняных, и в соломенных деревнях – чистота. Наш новый шофер Секу Сако сказал, что по призыву партии Суданский Союз между деревнями ведется соревнование за наилучшие гигиенические условия.

– Бамако – красивый город, – сказал Секу Сако, и мы охотно поверили ему. – Очень красивый!

В селении Бла, где мсье Шарль отпаивал нас водой со льдом, в городке Сан, где нам разрешили распрямить затекшие ноги и спины и походить по земле, Секу Сако показывал нам прикрепленные на видных местах объявления: в них сообщалось, что правительство Мали ввело твердые рыночные цены на рис, просо, арахис, сорго; эта мера должна обезопасить земледельцев от грабежа со стороны торговцев, которые нередко скупали в деревнях зерно по заниженным ценам, а потом продавали втридорога. За торговыми сделками следят молодежные посты, и нарушители постановления либо штрафуются, либо отдаются на суд старейшинам деревни, в которой живут.

В Мопти мы спросили Юсуфа Траоре, кому обязана республика освобождением от колониализма? Юсуф Траоре выразился так: Мали освободили молодежь, женщины и профсоюзы. Это, между прочим, любопытная деталь: многие мужчины среднего возраста, если не считать ту передовую часть их, которая подразумевалась под «профсоюзами», не принимали участия в антиколониальном движении: они успели вступить в те или иные деловые взаимоотношения с французами, и это определило их пассивное поведение. Молодежь по причине возраста и женщины, по традиции не участвовавшие в «делах», чувствовали себя независимыми и действовали решительно. Были случаи, когда женские демонстрации, добиваясь исполнения своих требований, буквально блокировали дворец французского губернатора, никого не подпуская к нему.

И теперь на молодежи – на юношах и девушках – лежит ответственность за порядок в стране: они несут круглосуточные вахты в комитетах бдительности.

…Последний раз пересекли мы Бани по деревянному мосту, и низкие желтые берега ее навсегда – или надолго – исчезли для нас… Мы завернули в город Сегу, над которым пролетали по дороге в Мопти, переждали в гостинице самые жаркие часы и чуть-чуть отдохнули, что было своевременно: женщины с трудом переносили тряскую езду в полуденный зной. Потом мы ехали до Бамако, уже почти нигде не задерживаясь, но сумерки застали нас в пути, и саванна вокруг почернела, словно опалил ее, не свалив больших деревьев, недавний пожар.

У самого Бамако, у залитого электрическим светом великолепного моста через Нигер, – скопление грузовиков и джипов. Вооруженные винтовками малийцы из комитетов бдительности с особой тщательностью осматривали машины, въезжающие ночью в столицу республики… Казалось, мы застряли надолго. Но Секу Сако, выйдя из джипа, что-то сказал вооруженному человеку, и тот сразу же пропустил нас.

– Я сам состою в комитете бдительности, – разъяснил ситуацию Секу Сако.

Бурые от пыли, в грязной измятой одежде явились мы в вестибюль фешенебельной гостиницы «Гранд отель», почти целиком занятой семью иностранными посольствами… Мечта о душе и свежих сорочках не помешала нам собраться у закрытого газетного киоска. Там, под стеклом, лежала малийская газета «Эссор», на первой странице которой было крупно напечатано: «Ликвидация мятежа на Кубе – вопрос нескольких часов». Газета вчерашняя, и, значит, мятеж уже ликвидирован, значит, народная армия и милиция сбросила наемников в море!.. Но рядом лежит другая газета, парижская, с портретом президента Франции и другой надписью: «Де Голль приказывает!» – приказывает принять меры против нового военного мятежа в Алжире, поднятого ультра…

…Три дня провели мы в Бамако. Город похож на Конакри – зеленый, чистый, с большими белыми домами в центре и плосковерхими домиками на окраинах. Как и в Конакри, вы не увидите протянутой за милостыней руки. Сенегал же нам напоминала только мода: пышно и красочно одетые женщины и здесь красили себе нижнюю часть лица (даже десны!) черно-синей краской и сурмили брови…

Да, город похож на Конакри. Но есть, конечно, и различия. Часть домов в Бамако выдержана в суданском стиле, украшена «клыками», заостренными башенками. Нет в Бамако сейб и баобабов, нет сенегальской кайи (кстати, мы не видели ее и в Сенегале). И нет набережной с кокосовыми пальмами, склонившимися над океаном.

Но зато в Бамако есть Нигер. Он запомнился нам в двух видах: широкой рекой в желтых песчаных берегах, с пирогами и баржами, и узкой зеленой протокой среди черной застывшей лавы. Туда, на протоку, мы каждый день ездили купаться.

Нас отвозил Секу Сако. До естественного пляжа на протоке от города недалеко, но шоссе совпадает со скотопрогонным трактом, и раза два мы подолгу пережидали у обочины, пока пройдут мимо стада зебу; менее терпеливые, чем мы, велосипедисты со связками дров на багажниках протискивались среди длиннорогих медлительных животных, а мы не торопились: в Бамако спало многодневное напряжение, и подчас мы чувствовали себя отдыхающими… Мы и на самом деле отдохнули бы, будь ночи в Бамако такие же, как в Мопти. Но в Бамако уже начинается дождливый сезон – первый дождь прошел при нас, – и ночью влажно, невыносимо душно. Круглосуточно работающие вентиляторы ничуть не помогают. Ночью каждый устраивается как может: одни накрываются мокрыми полотенцами, другие через каждый час бегают под душ.

Но зато днем, на Нигере… От шоссе до пляжа нужно пройти пешком метров триста. В дождливый сезон протока сливается с основным руслом и по лаве несется бурный поток. За многие века он изрезал, источил лаву, высверлил в ней крутящимися камнями гигантские котлы, беспорядочно наворотил груды из скальных обломков и отложил нежнейший, почти белый, песок у берега маленькой бухты, сотворив чудесный пляж.

Разуваясь, мы ставили босые ноги прямо в воду: белый песок обжигал ничуть не слабее, чем сухая глина на крыше мечети в Дженне. Зато вода – зеленоватая, ласковая – бережно принимала нас и не отпускала часами; вода не была приторно тепла, как в Конкуре, и не студила, как в наших реках даже в самую жаркую погоду…

В темно-зеленой глубине плавали рыбы – тонкие серебристые, с коричневыми полосками вдоль тела, и черные неуклюжие, с солидными гребнями на спинах; мы ныряли к ним в масках, и они подпускали совсем близко, а черные увальни даже разрешали себя погладить. Увальни вообще отличались невозмутимым характером: стоило минуту тихо посидеть на скале, как они уже подплывали к самым ногам и, выпячивая губы, принимались соскабливать водоросли с камней, к которым приросли голубые раковины, похожие на раскрытые цветы…

Так, любуясь забавными рыбинами, загорая, нежась в ласковой воде Нигера, мы проводили по два-три часа в перерывах между поездками и встречами.

«Мали продолжается…»

Так назван отчет о внеочередном конгрессе партии Суданский Союз, состоявшемся сразу же после развала федерации, 22 сентября 1960 года. Мали продолжается!..

Неподалеку от Бамако есть небольшой городок Кати. Мы ездили туда. И хотя, наверное, в любом уголке страны можно одновременно обнаружить признаки и нового и старого, Кати запомнился мне как городок, в котором социальные противоречия обнажены до предела. Центр Кати занят рынком – пестрым, красочным, шумным, очень похожим на рынки Киндии, Конакри, Канкана, Сен-Луи; на нем продается все, начиная от бус, бог весть когда завезенных в Африку предприимчивыми торгашами, кончая нейлоновыми тканями. Рынок – он как бы олицетворение извечного, традиционно африканского… А французские солдаты на рынке в Кати – это уже совсем другое, инородное, чуждое Африке… Про них, завоевателей, Юсуф Траоре сказал так:

– Может быть, для французов они и герои. Но для нас они преступники.

У французов действительно существует официальная «галерея суданских героев» – вероломных убийц, грабителей и насильников. Так, между прочим, их характеризуют прогрессивные французские историки. А теперь сама История выносит свой окончательный суд.

Один из центральных бульваров Бамако, носивший имя француза-колонизатора, малийцы переименовали в бульвар Патриса Лумумбы. У памятника жертвам колониализма президент Мали Модибо Кейта возложил венок из живых цветов в память о конголезском герое и мученике… А памятники титулованным бандитам сбрасываются в Мали, как и в Гвинее, с пьедесталов.

Федерация Мали заключила ряд соглашений с Францией, которыми, в частности, предусматривалось размещение четырех военных баз на территории Судана с общей численностью гарнизонов до тысячи двухсот человек. После развала федерации Республика Мали не признала заключенных ранее соглашений и потребовала, чтобы французские войска покинули пределы страны.

Показывая нам городок, Секу Сако вдруг резко затормозил.

– Хотите познакомиться с мэром Кати?.. Вот он, на тракторе.

Маленький, с навесным бульдозером трактор, поднимая тучи пыли, с разгона налетал на ветхие глиняные хижины, сметая их со своего пути. Управлял трактором молодой человек в комбинезоне – он же мэр Кати, депутат парламента… На расчищенной полосе малийцы уже складывали стены новых домов из саманного кирпича.

– Добровольный труд, – сказал нам Секу Сако. – Два раза в неделю жители Кати выходят на работу и благоустраивают свой город. Будет проложена новая улица, и вдоль нее построят новые дома.

Мэр, сносящий бульдозером старые халупы, – вот вам еще один пример невыдуманной символики, вот вам сегодняшнее и завтрашнее Мали!.. Но за последние годы набрались опыта не только африканцы, кое-чему научились и колонизаторы. Массовое бегство из Гвинеи оценивается ныне как ошибка: нельзя, видите ли, создавать политический и экономический «вакуум». Республика Мали вышла из французского «сообщества», а французские политики сделали вид, что ничего особенного не произошло. (Уже после нашего возвращения из Мали они, наконец вывели войска из Кати и ликвидировали другие базы, но они еще надеются сохранить политическое и экономическое влияние в Мали.)

Экономика, экономика, экономика… Будущее Мали – это создание собственной промышленности, подъем сельского хозяйства. В стране разрабатывается пятилетний план (он вступит в действие с 1 октября 1961 года), по которому объем валовой продукции должен возрасти на сорок процентов. Как и в Гвинее, немалое место в плане отводится трудовым вкладам: примерно пятнадцать процентов всех капиталовложений должно прийтись на бесплатный добровольный труд. Помимо десятков сельских школ, методом народных строек созданы Дом партии и Дом молодежи в Бамако, роется многокилометровый канал в районе Сегу… Немалое значение придается пока кустарным промыслам, почти заглохшим при французах. На улицах Бамако повсюду видны многометровые ткацкие устройства – своя материя сэкономит валюту.

Под Бамако, в местечке Боле, мы посетили опытный кооператив. Его не очень многочисленные члены заняты разработкой новых методов ведения сельского хозяйства. Одна из важнейших проблем, как и в Гвинее, – соединить животноводство с земледелием, дать таким образом удобрение полям. И еще – внедрение новых культур: прежде всего хлопка, которого пока сеют мало, сизаля, табака, овощей… Члены кооператива шефствуют над пятнадцатью деревнями – передают свой опыт их жителям. И таких кооперативов в окрестностях Бамако уже около тридцати…

Трудно начинать, когда начинать приходится почти на пустом месте… Но Мали – продолжается.

Административная часть Бамако называется Кулуба; она расположена на плато, возвышающемся над Нигерийской равниной. На площади у дворца президента, в самом ее центре, сделана высокая клумба, на которой растут почти все полюбившиеся мне в Африке деревья… Там есть небольшие, всегда зеленые деревца манго, там высятся тонкоствольные, с метельчатыми вершинами, пальмы, там горит, не сгорая, пылающая акация, там цветет белая лофира – самое мужественное дерево Африки, а по соседству с ней желтеет кассия сибериана, которой я любовался на Фута-Джаллоне вместе с Диаре Мусса. Нет баобаба, но его и невозможно вообразить на клумбе… С края плато открывается великолепный вид на равнину – такой же, как в Гвинее с горы Какулима на прибрежную низменность, заселенную племенем сусу…

Сегодня вечером мы улетим во Францию, хотя дорога туда не проста. Из Бамако самолеты компании «Эр Франс» летят на Марсель. Значит – над Алжиром, а небо над Алжиром закрыто. Говорят, что и Париж не принимает самолеты. Мятежники внутри страны сделали попытку захватить транспортные машины на аэродроме Орли, повредили бомбами здание аэропорта. На улицах Парижа – танки, войска приведены в боевую готовность. Еще существует угроза высадки десанта мятежников в столице Франции… Скорее всего мы полетим на Касабланку, в которой только что закончила работу конференция борцов за независимость из португальских колоний…

У нас есть еще в запасе немного времени, чтобы спокойно постоять на краю плато Кулуба, чтобы попрощаться с Африкой, попрощаться с республикой Мали.

У меня есть все основания считать, что я справился со своей задачей: я много интересного увидел и в Сенегале, и в Мали, и я продолжил свои наблюдения, нашел в Мали те черты нового в жизни африканских стран, которые так радостно было подмечать в прошлом году.

В Мали, конечно, сделаны лишь первые шаги, но мне вовсе не хочется гадать, на какие преобразования решатся малийцы в ближайшие месяцы или годы… Глядя на подернутую дымкой Нигерийскую равнину, я просто вспоминаю город Канкан, вспоминаю самоуверенного мсье Симона, представителя бельгийской алмазной фирмы. Он не сомневался в прочности своего положения, но через несколько месяцев после нашего с ним разговора и алмазные разработки, и торговля алмазами были национализированы… Надо полагать, и Мали не остановится на достигнутом.

В прошлом году, уже в самолете, летящем на Дакар, я вспоминал грозовую ночь в саванне, когда пытался нарисовать себе образ сегодняшней Африки; тревожные вспышки молний потом не раз виделись мне, когда доносилось в Москву гулкое эхо африканских событий… Тревожным заревам еще долго полыхать над Африкой, но сейчас, на плато Кулуба, возвышающемся над великой рекой, над бескрайней саванной, я по-иному думаю об Африке и по-иному прощаюсь с ней…

Не потому ли, что я лучше узнал ее и больше полюбил?

Я буду еще долго размышлять о подробностях двух путешествий, я буду часто задумываться и о далеком прошлом «Черного континента», и о его будущем. Но сейчас, в последние часы, которые дано мне провести в Мали, все мои раздумья об Африке конкретизируются по трудноуловимой игре фантазии в образах трех африканок, живших в разное время и в очень непохожие эпохи… В голубой дали, открывающейся мне с плато Кулуба, они – как сама Африка – медленно проходят перед моим мысленным взором…