Текст книги "Листья лофиры"

Автор книги: Игорь Забелин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 18 страниц)

Что же касается догонок, то описание их туалетов займет, разумеется, значительно больше места.

Если иметь в виду собственно одежду, то она состоит лишь из узкой полоски темной материи вокруг бедер… Если же иметь в виду украшения… Во-первых, догонкам отлично известна прелесть бус – насколько я мог заметить, они предпочитают светлые нити, заметно выделяющиеся на фоне темной груди, и надевают их сразу несколько штук. Во-вторых, браслетам на руках и ногах отводится отнюдь не последнее место среди прочих украшений В третьих, догонки отдают должное серьгам, причем продевают их не только в мочки, но и в хрящ вдоль всей ушной раковины. Наконец, взрослые женщины носят в проткнутой нижней губе по два небольших металлических кольца. Заботятся догонки и о прическах: модницы простригают себе узкие дорожки вдоль всей головы.

Вот еще одна, уже иного плана, любопытная деталь: мы не встретили догонок с привязанными за спиной малышами; сидят детишки на спине, обхватив ножками талию мамы и подсунув головку под ее руку, которой мать и придерживает ребенка.

В туннеле, в тени которого укрылись не только люди, но и черно-белые длинноногие овцы, было, конечно, прохладнее, чем под прямыми лучами солнца, хотя и здесь отнюдь не «веяло холодом». Созданный природой и расширенный догонами туннель насчитывал в длину метров сто пятьдесят, и мы легко вышли по нему на другую сторону каменного вала, к уступу.

Долб Огобарй с основной группой прошел вперед, а мы с Решетиным отстали. Самый обрыв находился где-то впереди, но уступ начинался у выхода из туннеля, склон круто уходил вниз, и здесь уже действовали свои нормы. Мы стояли у поля, диаметр которого не превышал размаха человеческих рук; все «поле» оконтуривалось барьерчиком из камней, чтоб в сезон дождей не снесло землю. И такие поля – то побольше, то еще меньше – виднелись повсюду вокруг: на уступе используется каждый ровный участок, чтобы собирать с него урожай; сухие веточки, торчащие из мелкого, заботливо очищенного от щебня грунта, и тут зазеленеют с первыми дождями… С первыми дождями зазеленеют и баобабы, умело выращенные догонами среди скал на уступе, и стол догонов обогатится свежим баобабовым салатом. Пока же баобабы служат догонам иначе. Все молодые деревья вокруг нас как бы опоясаны тонкими темными поясками, между которыми обнажена белесая древесина; догоны срезали идущую на волокно кору, а чтобы деревья не погибли – оставили спасательные пояски. Что пояски действительно спасают, свидетельствуют старые баобабы: все они хранят следы той же операции, но отнюдь не выглядят угнетенными; слой подкорового волокна и коры вполне восстановился.

Это характерно для древнего африканского материка: отутюженные тысячелетиями, плато чуть ли не по всему континенту обрываются к равнинам гигантскими отвесными ступенями. Мы вышли на одну из таких ступеней, на трехсотметровый уступ Бандиагара, что протянулся на несколько сот километров по границе Мали с Верхней Вольтой, Здесь, под нами, уступ выгнулся узкой дугой; как в морскую бухту, ворвались некогда сюда каменные волны, расшиблись вдребезги о неприступные утесы и застыли неподвижной хаотичной массой у их подножий, С утеса в створе «бухты» видна плоская желтоватая саванна – каждое деревце стоит там отдельно и с обрыва, как с самолета, кажется темным кустиком; их и не много и не мало, этих кустиков: без них саванна имела бы иной вид, но и они не нарушают ее приглушенных спокойных тонов, ее величественного однообразия.

Как ни грандиозны вздымающиеся перед нами уступы, как ни беспредельны просторы, но главной «достопримечательностью» Бандиагары было и остается ее население, люди племени догон, – их деревни, сверху похожие на кучки наших остроголовых опят, сидят на гребнях разбитых каменных волн, жмутся к самым карнизам, – и о них, догонах, хочется узнать как можно больше.

Откуда взята земля для полей, расположенных на уступе?.. Мы легко предугадали ответ, но все-таки выслушали его с невольным почтением: земля принесена снизу, из саванны. Издалека принесена и глина для жилищ; зато камни, с которыми ее смешивают при строительстве, – местные, за ними никуда не надо ходить… Что догоны выращивают на полях?.. Просо-миль, фоньо, маниок, лук, стручковый перец, табак. Есть у догонов в деревнях папайи, бананы, манговые деревья. И есть у догонов веселое дерево, которое они называют пегу; а бамбара – бембем. Доло Огобара срывает несколько некрупных, с нашу рябину, почти черных ягод с ветвей невысокого безлистного в сухой сезон дерева и не без торжественности сообщает, что из ягод пегу догоны изготовляют вино… Волокно баобабов?.. Оно идет преимущественно на веревки, но можно изготовлять и грубую ткань… На ткани более мягкие идут волокна из плодов сейбы – капок; сейбы растут чуть правее нас, прямо на отвесном уступе, и сверху трудно понять, как они там укоренились; высадили и вырастили эти деревья далекие предки нынешних догонов; деревьям никак не меньше трехсот лет, и, стало быть, уже многим поколениям жителей Бандиагары они служат «фабрикой» волокна (сейбы, кстати, близкие родственники хлопчатника)… Вода?.. В сухой сезон воды на уступе мало; ее берут из колодцев, пробитых в песчанике до водоносного горизонта, и из родников, кое-где выходящих на поверхность уступа… Можно ли посмотреть какой-нибудь источник?

– Да, мсье, – ответил Долб Огобара.

Потом он тихим голосом что-то сказал на своем наречии молодому догону, и тот мгновенно исчез.

Долб Огобара не спешил. Он согласился сфотографироваться с нами на краю уступа, и за те две-три минуты, которые ушли на эту процедуру, возле нас появилось человек пятнадцать молодых мужчин. Только после этого Долб Огобара повел нас к источнику, и мы поняли, для чего он вызвал подкрепление: к каждому из нас были приставлены телохранители в самом точном смысле слова. Предупредительность и предусмотрительность догонов доходили до того, что на крутых участках они показывали, куда нужно поставить ногу, чтобы не сорваться, и перегружали на себя всяческие наши сумки и фотоаппараты.

Так, под надежной охраной, мы спустились по уступу на несколько десятков метров и очутились… среди ветвей гигантской сейбы, у черной щели в отвесной стене обрыва. Да, укоренившаяся метров на двадцать ниже нас сейба именно в этом месте прижималась кроной к скалам, из которых слабо сочилась вода. Вода скапливалась в углублении на дне узкой горизонтальной щели, и там, у крохотного водоемчика, выскобленного людьми, лежал на сырых заплесневевших камнях старый, кое-как прикрытый одеждой догон и собирал в калебас воду. Первое, что он сделал, увидев нас, – протянул калебас с водой. Мы, не задумываясь, приняли его дар, но воды на всех не хватило. Старый догон заволновался: сначала он попытался вновь наполнить калебас, но, сообразив, что на это уйдет много времени, отбросил посудину и принялся широкими сильными движениями, улыбаясь беззубым ртом, выплескивать воду из каменной ванночки рукой, чтоб хоть немного освежить нас… Цена всему в мире относительна, но, право же, любо и радостно было видеть, с какой щедрой готовностью отдавал нам воду старый догон, воду, за которой он лез по отвесным скалам из нижней деревни.

Она хорошо просматривалась сквозь ветви сейб и баобабов, эта деревня: квадратные дворики с приставленными к ним круглыми жилыми строениями, квадратные дома, островерхие зернохранилища… И мы сказали Долб Огобара, что хотели бы спуститься в нижнюю деревню.

– Да, мсье, – ответил Долб Огобара.

Он повел нас сложной окружной дорогой: сначала мы вскарабкались на скалистый вал, который ранее миновали с помощью туннеля, а потом пошли по его плоской вершине к гигантской трещине, разбившей уступ… Солнце уже стояло в зените и пекло нещадно – температура наверняка поднялась до сорока. Дорога даже по гребню скалистого вала изобиловала такими крутыми спусками, что нашим телохранителям по-прежнему приходилось бдительно следить за нами. Собственно, никакой «дороги», конечно, не было и в помине, не было даже сколько-нибудь заметных тропок. Но, вопреки только что сказанному, тропки существовали, и притом постоянные: даже за несколько веков босые ноги догонов не выбили на бронированном песчанике дорогу, но по особым признакам догоны уверенно различали тропы, которых я просто не замечал. Несколько раз мне казалось, что я нахожусь в тупике и пути вперед нет. И неизменно меня выручал провожатый.

– Сюда, мсье, – говорил он и показывал, куда нужно поставить ногу, чтобы сделать следующий шаг и спуститься. Тропа продолжалась.

В способности догонов различать невидимые тропы не было ничего удивительного – они не превосходили в зоркости, скажем, жителей тундры или пустыни, – но я представлял себе, в какое печальное положение попадали воины с равнины, когда-то нападавшие на догонов: им наверняка приходилось больше думать о том, чтобы не свернуть себе шею на скалах, чем о боевых ухищрениях, и преимущество догонов в большинстве случаев бывало решающим. В многовековой истории догонов известны периоды, в течение которых они находились в некоторой зависимости от других, более крупных племен. Но чаще всего они выходили из схваток с врагом непокоренными, и порой даже властителям крупных западноафриканских государств не удавалось подчинить жителей Бандиагары.

От камней веяло жаром – сухим, плотным, и не было возможности выбраться из разогретого слоя; да и висящий над самой головой белый пучок раскаленных лучей тоже не сулил ничего хорошего. На спусках мы старались теперь не дотрагиваться руками до камней – слишком уж они раскалились… Догоны, присмотревшись к нам, несколько изменили характер продвижения – они выискивали для нас тень, что было не просто, и путь наш стал зигзагообразным.

А время, как и полагается, текло своим чередом, и мы не хотели терять ни минуты. И в тени, и под палящим солнцем продолжался разговор с Доло Огобара.

Религия?.. Почти все догоны фетишисты. Есть среди догонов мусульмане, но они скорее исключение… Христиане?.. С тридцатых годов сидит в Санге протестантский проповедник-американец, и тем, кто впервые приходит к нему, он платит деньги. И все-таки сколько-нибудь ощутимого успеха он не добился. Догоны верны религии предков, они поклоняются духам животных и поклоняются духам растений… Женщины?.. Мужчины обычно имеют нескольких жен, и это древняя полигамия, а не заповедь мусульманства… Семьи большие, и во главе семьи стоит старейший мужчина; иначе говоря, догоны еще близки к родовому строю; женщины в общественных делах участия не принимают… Доло Огобара – он комендант всей Санги, а во главе каждой из деревушек стоит свой вождь– огон, выбранный из числа старейших мужчин деревни…

…В расщелине, местами такой узкой, что спускаться по ней приходилось, упираясь руками и ногами в две противоположные стены, нам встретилась группа догонов, поднимавшихся из нижней деревни в верхнюю; все они шли с мечами в руках. Несколько раньше, когда мы выбрались на край уступа, в нижней деревне забили тамтамы, и потом ответная дробь донеслась с разных концов обрыва: нас заметили, и первый, кто заметил, передал сигнал о нашем появлении в соседние деревни… Теперь, когда мы спустились по расщелине к середине уступа и увидели в V-образном створе ущелья прилепившиеся к скалам домики деревушки, вновь ударил тамтам, и вновь ответная дробь известила, что сигнал принят: за нами внимательно следили.

В непосредственной близости от домов нижней деревни Сонх росла гигантская сейба – дерево, на наше счастье, не сбрасывающее листву на сухой сезон, – и в тени ее Доло Огобара предложил отдохнуть. Справа от нас находилась теперь деревня Сонх, за околицей которой догонки готовили к севу семена просо и фоньо, а прямо перед нами, нависая всей своей громадой, вздымался уступ, испещренный, как оспинами, нишами выветривания. В нижней части уступа виднелись прилепленные к вертикальной стене какие-то глиняные строения, похожие на ласточкины гнезда.

– Дворец огона, – сказал Долб Огобара.

Огон недавно умер, и дворец сейчас пустует. Но в мае, после первого дождя и праздника в честь столь радостного события, деревня выберет нового огона. Он поднимется во дворец один, без семьи, и останется там до смерти; по обычаю, огон навсегда покидает деревню и семью, и отношения с ним поддерживает лишь помощник, каждый день приходящий к нему за распоряжениями.

Власть огона велика, приказы его выполняются неукоснительно. В частности, огон единолично ведает всеми земельными ресурсами деревни и распределяет не слишком обширные угодья между родами.

Выше дворца огона, над выступающим пластом песчаника, мы заметили темные отверстия-камеры, некоторые из которых были почти целиком замазаны глиной или скрыты невысокими глиняными сооружениями.

– Кладбище, – сказал нам Долб Огобара. – По обычаю, догонов обязательно хоронят на уступе.

«В нишах выветривания, – мысленно добавил я, – в естественных склепах».

После ружейного залпа, оповещающего всех жителей уступа о смерти, покойника укладывают на деревянные носилки, привязывают к ним, и четыре человека под непрерывную дробь тамтамов с помощью веревок втаскивают носилки на кладбище; покойника кладут прямо на каменный пол, рядом с другими телами: мужчин – в одной пещере, женщин – в другой, детей – в третьей; кладут и вход в склеп закладывают камнями и замазывают глиной, но непременно оставляют отверстие, достаточное для того, чтобы дух покойного мог беспрепятственно общаться с внешним миром, и прежде всего со своими потомками; у догонов, как и у большинства африканских племен, чрезвычайно развит культ предков, и в трудную минуту дух предка просто необходим: без совета с духом нельзя принять ответственное решение.

После смерти устраиваются танцы – догоны знают только погребальные танцы, к участию в которых женщины не допускаются.

Рассказав это, Долб Огобара добавил, что догоны охотно показывают свои танцы, и если мы хотим, то они покажут их и нам.

Похороны огона или, точнее, поминки по нем не кончаются так быстро и порой растягиваются чуть ли не на год. По обычаю, новый огон выделяет сыну умершего огона специальный земельный участок. Сын покойного собственноручно обрабатывает его, собирает урожай и в конце сезона дождей устраивает для всех жителей деревни поминки. Коль скоро огоном становится старейший, поминки на Бандиагаре – событие нередкое.

И дворец огона, и особенно кладбище – места чрезвычайно почитаемые у догонов. И все-таки мы дерзнули спросить, нельзя ли посетить дворец?

Долб Огобара задумался и думал долго.

– Да, мсье, – ответил он наконец.

Спускаясь вниз по ущелью, я то и дело разыскивал глазами узкую ленту шоссейной дороги, петлявшей по саванне: почему-то я решил, что машины приедут по ней за нами, и карабкаться в адскую жару в обратном направлении не придется. К тому времени, когда Долб Огобара согласился показать дворец вождя, я уже знал, что надеждам моим не суждено сбыться: верхняя и нижняя дороги не сообщались между собой.

Сюда, к деревне Сонх, нас спустилось всего четверо; другие, не выдержав жары, отстали и теперь медленно ползли вверх вместе с догонами-телохранителями… Идти к дворцу огона – значит, сделать еще один солидный крюк по уступу. А не сделать его – разве потом простишь себе мимолетную слабость?.. И еще мысль, быть может, не очень «взрослая»: нехорошо, если мы все спасуем в глазах догонов. Чукчи, отличая себя от других народов, говорили, что они, чукчи, – «лоураветланы», то есть «настоящие люди»; а настоящими людьми чукчи считали раньше лишь тех, кто умел жить в тундре… Вдруг и догоны считают настоящими людьми только тех, кто способен бодро лазать по скалам в сорокоградусную жару?!. У нас, конечно, иные критерии; мне, например, кажется настоящим человеком Решетин. Ему, бывшему солдату, штурману дальнего плавания, журналисту, преподавателю, – давно пора «беречь здоровье», давно пора вести размеренный «правильный» образ жизни и заниматься социологическими исследованиями по литературным источникам; а он полушутя уверяет, что помирать в пути интереснее, чем дома, и неутомимо ездит по свету. Сейчас ему нелегко – на утомленном лице его давно уже не появляется обычная саркастическая, на одну сторону, улыбка, – но ему и в голову не приходит, что можно не идти к дворцу огона…

У нас не было возможности вступать в столь отвлеченные рассуждения с Доло Огобара, чтобы хоть как-нибудь оправдаться в его глазах; мы просто поднялись вместе с ним и молча пошли к дворцу вождя… Сперва я еще пытался думать – искал причины нашего неважнецкого самочувствия и нашел две из них: мы не успели акклиматизироваться – раз, и температура сорок градусов – это на высоте двух метров, а мы, пригнувшись, идем в приземном слое разогретого воздуха, где температура выше сорока, – два. Этот нехитрый анализ исчерпал все мои запасы нервной энергии, и больше я уже ни о чем не думал – шел и механически отсчитывал шаги так, как их считают в экспедициях: под одну ногу.

Потом произошло следующее. Доло Огобара, чуть уклонившись в сторону, завел нас в тень очередной сейбы. Женщины из нижней деревни собирали под деревом тонкие длинные, зеленоватого цвета плоды – они растрескались, и внутри плода виднелся нежный желтовато-белый пушок; когда мы расположились под деревом, женщины ушли… По пунцовому лицу Решетина я догадывался, что он на пределе; худо было и женщине-этнографу из Института Африки: она, с белыми пятнами на щеках, сидела, беспомощно привалившись к скале. Собственное самочувствие я оценивал как вполне сносное, но внимательный взгляд Доло Огобара задержался и на мне.

Доло Огобара что-то тихо сказал сопровождавшему нас мужчине из нижней деревни, и мужчина, сложив руки рупором, пронзительно прокричал вниз нечто совсем непонятное. Ответа не последовало, но почти тотчас в деревне Сонх забил тамтам и откуда-то сверху отозвался второй… Мы уже собирались идти дальше, к дворцу огона, но Доло Огобара остановил нас: от нижней деревни, прыгая по скалам, бежал в нашем направлении догон с калебасом на голове…

– Пить нельзя, – сказал Доло Огобара, когда догон составил у наших ног калебас с водой. – Вода не процежена.

Мы вылили воду себе на затылки, на горячие, словно посыпанные пеплом, спины.

Догон исчез и вернулся со вторым калебасом воды, которой мы распорядились точно таким же образом… Еще один калебас воды мы вылили себе на головы уже на подступах к дворцу огона и наконец благополучно добрались до него.

На уступе не нашлось площадки, пригодной для строительства дворца: естественные выступы догонам пришлось соединить, а кое-где и расширить с помощью каменных плит. На таком весьма основательном фундаменте жители деревни Сонх и воздвигли резиденцию для своих огонов… Дом – мало подходящее слово для определения дворца огона; двухэтажное, прилепленное к скалам сооружение состояло из нескольких круглых башен высотой почти в три человеческих роста и более низких плосковерхих строений между ними; особняком высилось зернохранилище под соломенной крышей. Строительным материалом для дворца послужили глина и камень. Какой-либо вход во дворец отсутствовал; типичная для догонских селений приставная лестница – наполовину стесанный ствол с зарубками – вела прямо на крышу. Соблазн подняться туда был уж очень велик…

– Да, мсье, – последовало разрешение Долб Огобара.

Сами догоны остались у подножия дворца – по обычаю, далеко не все из них имели право входить во дворец, – а мы по лестнице вскарабкались на крышу-площадь ку. Проникнуть оттуда во внутренние помещения уже не составляло труда: прямоугольные незакрывающиеся проемы вели в темные колодцы башен, а чтобы попасть на второй этаж, пришлось вновь воспользоваться приставной лесенкой… Глиняная посуда в помещении, служившем кухней, обломки копий и стрел в жилых комнатах, обрывки циновок, ритуальная связка человеческих челюстей над вертикальным глиняным колодцем – вот что увидели мы во дворце огона… Все остальные предметы обихода, которыми пользовался огон при жизни, находились сейчас над дворцом, в склепе, где лежал недавний владелец дворца…

Карабкаясь вверх, к дворцу, я по наивности надеялся, что спускаться нам не придется: издали казалось, что от дворца можно пройти к ущелью, не теряя высоты. Увы, к дворцу вела одна-единственная тропка, та самая, по которой мы поднялись. Долб Огобара снова взял курс на тенистую сейбу. Кроме догона с калебасом свежей воды, нас ждал там молодой человек в коротких штанах и белой майке-безрукавке… Только позднее, в случайном разговоре, – а молодой человек сопровождал нас всю обратную дорогу, – мы узнали, что он… фельдшер, вызванный Долб Огобара. Первый в истории догонов фельдшер, между прочим; он получил образование в Бамако. У фельдшера не было никаких медикаментов и немногим – случись что-нибудь – он сумел бы помочь, но разве не трогательно было само по себе его присутствие?..

Вода доставлялась нам бесперебойно: распоряжение Долб Огобара, переданное из нижней деревни с помощью тамтама, выполнялось догонами Санги с удивительной пунктуальностью. Мы еще отдыхали в тени сейбы, а догоны уже принесли сверху бутылки с фруктовой водой, взятые из наших машин, – жажда к тому времени стала весьма и весьма ощутимой, и вода пришлась кстати… Рубашки наши теперь не просыхали: все новые и новые водоносы с калебасами догоняли нас… Солнце уже клонилось к западу, тени удлинились, и Долб Огобара вновь шел так, чтобы мы могли отдышаться в тени.

В глубокой нише, уже в верхней части ущелья, нас догнал догон из нижней деревни; он отдал нам воду, улыбнулся в ответ на «мерси» и легко и непринужденно заскользил вниз по скалам. И тотчас наверху появился новый водонос – молодой мускулистый парень в плиссированной юбке до колен – и с такой же легкостью и непринужденностью, держа огромный колебас на голове, побежал по ущелью в нашу сторону. Я смотрел то на удаляющуюся фигуру, то на бегущего к нам атлета и думал, что никогда в моей памяти никакая бандиагаринская или прочая экзотика не заслонит воспоминаний о прекрасном проявлении человечности со стороны обитателей уступа, человечности, так неожиданно озарившей наше пребывание в «стране камней»… Простота, разговор, как с равным, – вот единственное, что могло расположить и расположило Долб Огобара в нашу пользу, создало атмосферу доверия и взаимопонимания, и ответная реакция последовала сама собой, раскрыв нам самих догонов с наилучшей стороны.

Потом мы проделали еще немалый путь. Мы побывали в пещерах, ранее служивших догонам жилищем, – об этом свидетельствовала битая глиняная посуда. Прошли мимо главного фетиша Санги – храма, подобного древнеславянскому капищу; размерами храм не выделялся среди прочих домов, но над входом в него возвышалось зубчатое сооружение, а стены были расписаны белыми узорами, среди которых мы обнаружили изображения черепах, петухов, крокодилов, коз, символические фигурки человечков… Мы прошли мимо кладбища, находившегося, так сказать, не на месте, не на уступе, и Доло Огобара объяснил нам, что здесь хоронили в голодные годы, когда нет сил втаскивать покойников на уступ… Все эти детали, небезынтересные сами по себе, уже ничего не могли добавить к тому основному ощущению, которое я вынес после целого дня лазания по скалам в обществе ранее неведомых мне людей – догонов.

У туннеля нас ждали несколько человек из группы и одна машина; вторая ушла в деревню Энжеле, к каменному зданию, служившему в Санге чем-то вроде отеля. Несмотря на всемерное уплотнение, в машину мы не вместились, и я решил остаться и подождать, пока за мной вернутся.

Джип укатил, а я вошел в туннель и сел в сторонке среди догонов, стараясь никому не мешать. Вскоре к присутствию моему привыкли и на меня перестали обращать внимание. Я сидел, смотрел, думал… Обстановка была своеобразной. В туннеле собралось много народу, ноне было ни одной женщины. Мужчины спали или просто лежали на каменном полу, лениво переговаривались, играли с детьми, а низкие своды пещеры, полумрак придавали всему своеобразную окраску, невольно возвращая к бесконечно далекому, прошлому человека… Разве не так отдыхали тогда люди в знойные часы?.. И разве не так плели тогда циновки, опрыскивая изо рта сухие стебли водой, как делает это сейчас пожилой догон с бритой головой, занявший центральное место в пещере? Он сидит, широко раскинув ноги, и пальцы его ловко переплетают жесткую траву… И разве не так крутили нитку из пряжи первые ткачи, как делает это полуголый, сморщенный, но еще с крепкой мускулатурой старик, примостившийся на обломке скалы? Все приспособления его – большой палец ноги, к которому привязана нитка, и шпулька из палки!.. И разве не так же внимательно следили тогда за искусством старших, как следит сейчас юноша, забравшийся под самый потолок пещеры и растянувшийся там на камнях?..

Древность?..

Нет. Вторая половина двадцатого столетия, века атомной энергии и космических полетов. И это самое ужасное. Трудно придумать более страшный обвинительный акт колониализму, той самой «цивилизаторской миссии белого человека», о которой столько наговорено и написано… Французы в Мали не только не способствовали хоть маломальскому развитию местной промышленности – они активно мешали ее развитию, стремясь устранить всякую конкуренцию привозным товарам, и, надо признать, преуспели в этом!

Машина задерживалась, и я, распрощавшись с догонами, пошел в Энжеле пешком. Было даже приятно пройтись одному по Африке, пройтись и подумать о будущем. Оно – главным образом в планах, но есть и нечто реальное.

На разрисованном ритуальными орнаментами и фигурками животных капище я прочитал: «Март – апрель 1961». В селе Санга открылась школа, и на уступ Бандиагара пришла грамотность.

В Санге образована и работает секция единственной в стране политической партии Суданский Союз, которая, в частности, стремится к кооперированию крестьян Бандиагары… Создаются женские общественные организации, призванные изменить положение женщины… На демократической основе избирается теперь в Санге деревенский совет из пяти человек…

Медленно, но верно входит новое в жизнь Бандиагары.

…Вечером у рощи сейб молодые догоны показали нам ритуальные погребальные танцы. Все танцовщики были в двойных юбках из мочалы, с браслетами из мочалы на руках повыше локтей; догоны, изображавшие женщин, прикрепили себе черные деревянные груди; лица всех танцовщиков скрывали маски… В сложном ритме, – музыканты колотили по барабанам палками, похожими на клюшки, – со сложными телодвижениями вели догоны по древним заповедям хоровод; перед нами, странно притопывая, проходил земледелец в белой ракушечной – из каури – маске, с мотыгой в руках, которой он время от времени ударял по земле; проходили маска-бык с длинными рогами и маска-пастух с тонкой палкой; важно прошагали мимо маска-крокодил, опиравшаяся на посох и ритмично качавшая удлиненной головой, и маска с сидящим на макушке человеком… Особое удовольствие у зрителей-догонов вызывали движения маски с высокой крестообразной башней, символизирующей человека (этот мотив получил отражение на флаге Республики Мали). Эта, должно быть, главная маска останавливалась прямо перед зрителями и, делая быстрые кругообразные движения корпусом, стремилась самым кончиком крестообразного сооружения чиркнуть по земле; если движение удавалось, толпа взрывалась криками восторга; если же маска не задевала землю или слишком сильно ударяла по ней, единый вздох разочарования вырывался у догонов.

А потом, после танцев, мы прощались с Долб Огобара, и Кузнецов подарил ему на память значок с изображением искусственного спутника Земли. Долб Огобара принял подарок, повертел его в руках – голубой значок почти исчез в огромных ручищах – и спросил, что это такое.

– Искусственный спутник Земли, – сказал Кузнецов. Несколько секунд молчания.

– Что такое – искусственный спутник? – спросил Долб Огобара.

Кузнецов принялся, – пожалуй, слишком пространно, – рассказывать догону о наших успехах в завоевании космоса, а Долб Огобара вежливо слушал, но явно ничего не понимал… Отчаявшись, Кузнецов сказал, что искусственный спутник – это такая штука, которая крутится вокруг Земли потому, что ее запустили люди, и для убедительности сам покрутил рукой в воздухе.

Реакция Долб Огобара была совершенно неожиданной.

– Ха! – резко выдохнул он. – Гагарин!

Впервые на суровом, бесстрастном лице догона отразилось изумление: «последние минуты пребывания на Бандиагаре имя Гагарина послужило нам визитной карточкой, и только теперь бывший племенной вождь начал догадываться, кто мы и откуда.

Долб Огобара наморщил лоб и вскинул на Кузнецова маленькие зоркие глаза.

– Ха! – еще раз резко выдохнул он, как бы подтверждая, что признал нас окончательно. – Ха!

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Ночи в Мопти прохладны и тихи. Спится легко. В сухой сезон гнуса нет, и пологи москитных сеток мы забрасываем наверх… Квакают на луну лягушки – громко, настойчиво, как наши жерлянки; серые, с большущими горловыми мешками, лягушки живут под самыми окнами, но концерт их не мешает, он даже убаюкивает, навевая идиллические сельские воспоминания.

Встали мы затемно, чтобы ехать в Дженне, но встали напрасно: машин все нет и нет, хотя давно рассвело. Говорят, что не могут добыть бензин; запасы горючего в Мали ограничены, – раньше его завозили французы по железной дороге Дакар – Нигер, а теперь повсюду плохо с бензином.

Задержка наша имеет и свои положительные стороны: вчерашняя поездка в страну догонов дает себя знать. С утра пошли в ход всякие сердечные лекарства, и – в Африке по-африкански! – львиными дозами притом. Опоздание сулит новое испытание зноем, но требуется и передышка. Решетин лежит – делает вид, что не выспался, а сам тайком глотает пилюли…

Дженне, Тимбукту – это целая история, целая эпоха в жизни западноафриканских народов. Далеко расположены друг от друга древние города, но на протяжении многих веков были они неразрывно связаны, были они городами-спутниками… Они возникли на рубеже двенадцатого и тринадцатого веков. Они видели закат империи Гана, они видели расцвет и падение империи Мали, они пережили империю Гао… Как заглянуть в далекое прошлое Дженне, Тимбукту, в далекое прошлое Западной Африки?

Мамбе Сидибе, бывший учитель, рассказывает нам о нем – не терять же зря драгоценные часы!.. Он уже давно на пенсии, Мамбе Сидибе, но, оказывается, продолжает неустанно трудиться: вместе с несколькими своими учениками он изучает историю страны или, точнее, восстанавливает полузабытое, извращенное историками колониализма прошлое народов Западной Африки…