Текст книги "Листья лофиры"

Автор книги: Игорь Забелин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 18 страниц)

– Пора идти на рынок, – говорит Юсуф Траоре и смотрит на часы. – Скоро торговцы начнут расходиться.

Юсуф Траоре, не выключая приемника, ускоряет шаг, и мы, подравниваясь, идем за ним по набережной.

Каюсь, я считал себя этаким спецом по африканским базарам, благо мне довелось немало повидать их за две поездки, и дано было убедиться, что в общем они похожи друг на друга. Но тут, в Мали, все как будто создано для того, чтобы удивлять: базара, подобного моптийскому, я не видал ни в Гвинее, ни в Сенегале, ни тем более в Марокко. Еще одна своеобразная деловая часть Мопти – так его хочется определить.

Он амфитеатром раскинулся по берегам речной бухты, этот базар, и нижние ряды его образуют неизменные и окрестностях Мопти пироги, на которых приплыли сюда малийцы племени бозо – потомственные рыбаки, живущие во внутренней дельте Нигера. Привезли они, естественно, рыбу, но не отдельных рыбешек, а целые мешки вяленой и сушеной рыбы, подчас плотно упакованной для перепродажи и транспортировки в Верхнюю Вольту, Гану, на Берег Слоновой Кости… Впрочем, наряду с оптовой торговлей существует и розничная: ею занимаются, во-первых, сами рыбаки, а во-вторых – торговки-перекупщицы. Молодая малийка с большущими золотыми серьгами-подвесками и тонким золотым кольцом, продетым в нос, при нас купила у рыбаков несколько рыбешек и крупных речных раковин, завернула их в кусок плетеной циновки и, сердито сверкнув глазами на мой фотоаппарат, быстро пошла по направлению к городу.

И мы пошли по направлению к городу: там, на пологом откосе, тоже был разложен товар, но уже другого сорта. Калебасы – посуда из тыквы-горлянки – продаются на всех африканских базарах, но в Мопти, наверное, находятся крупнейшие «калебасовые ряды» Африки: буквально сотни квадратных метров рынка завалены светло-желтыми тазами самого различного размера; они и красиво разложены на земле, и свалены в кучи, и еще не распакованы: лежат, как в «авоськах», в редких сетках. А посреди этих калебасовых развалов стоят кое-где крохотные шалашики – в них живут владельцы товара, ибо за один день явно невозможно распродать такое количество посуды.

В таком же положении находятся и торговцы-оптовики, торгующие гончарными изделиями: им тоже приходится заботиться о ночлеге посреди обильно понаставленных вокруг кувшинов-гарбулетов для питьевой воды, сложенных стопками красно-белых горшков-канари, всяческих мисок и даже маленьких глиняных очагов, которые имеют форму таза с тремя рогульками внутри; между рогульками разводится огонь, а на них ставится глиняный горшок – очень удобное приспособление в домашнем хозяйстве эти очажки.

Торговцы циновками – а циновки плетут здесь из травы фей и листьев пальмы ронье – находятся в несколько лучшем положении: им не нужно строить шалаши, они могут просто развернуть на ночь рулоны и спокойно спать на своих сокровищах. Спокойно, между прочим, и потому, что в Мали почти неизвестно воровство. Комнаты в гостинице, где мы остановились (ее содержат французы), не имеют никаких запоров– в них нет надобности.

Чем еще торгуют на базаре?.. Торгуют, например, авторучками, торгуют бусами, часами, но это, конечно, уже не оптовая торговля: ею заняты предприимчивые молодые люди. Торгуют дровами. В окрестностях Мопти леса мало, и дровяная проблема, очевидно, существует для жителей города. Кстати, к услугам покупателей на рынке имеются и дровосеки. Топоры у них своеобразны – это дубинка с утолщением на конце, в которое вогнан металлический клин; по форме топоры похожи на мотыгу и, на мой взгляд, не очень удобны, но дровосеки лихо орудуют ими… Торгуют красочно расшитыми кожаными кавалерийскими сумками: их искусно выделывают мастера из племени пэль…

Но, конечно, не мелкая розничная торговля случайными вещами определяет лицо рынка, его значение. Моптийский рынок – постоянная ярмарка, на которую свозится основная продукция всего округа, где заключаются торговые сделки. Собственно порт и ярмарка – вот основа Мопти. А глиняный город за водохранилищем – это, так сказать, жилая часть Мопти с духовным центром – мечетью.

Народу на рынке сравнительно немного, хотя вокруг нас все время тесновато, и одет народ неописуемо пестро. Тут и модницы в ярких платьях, с золотыми кольцами в носу, и голые до пояса девушки в нескольких пестрых юбках, и мужчины в бубу, в фесках, и скотоводы пэль в темных халатах и широкополых соломенных, отделанных красной кожей, шляпах, и матери разного возраста, одеждой которым служит кусок ткани, коим прикручен к спине ребенок, и модники в майках-безрукавках с яркими шарфами вокруг шеи, и торговцы в полосатых халатах и вязаных шерстяных шапочках; некоторые женщины носят цветастые косынки, но у большинства на голове свернутые жгутом и уложенные в кружок тряпки; это уже чисто служебная часть туалета: нашлепки на макушке представительницы прекрасного пола носят для того, чтобы удобнее было таскать тяжести на голове…

Заглянув на чистые, словно выметенные ветром, улицы глиняного Мопти, побродив вдоль домов с торчащими из стен почерневшими от дождей и солнца палками-креплениями, мы потом возвращались в отель по дамбе, насы-шппюй между рыночной бухтой реки Бани и водохранилищем. Уже вечерело, заметно сгущались сумерки, и по дамбе гуляли, разговаривая, шутя, нарядно одетые моптийцы… Приемник Юсуфа Траоре давно умолк, но мне все слышалась знакомая музыка, и на душе было тихо и хорошо…

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Пусть с некоторой долей условности, но можно сказать, что путешественники всегда делились на две категории. Одни из них были первооткрывателями новых земель – новых, во всяком случае, для своих соотечественников, будь то европейцы, китайцы или арабы. Другие путешественники посещали уже известные страны (обычно плохо известные) и повествовали о них соотечественникам, сближая таким образом разные народы, формируя у людей представление о Земле как о едином целом, а о народах и племенах – как о человечестве.

Ярким представителем первой категории путешественников был, скажем, Колумб, открывший Америку, а второй – Гумбольдт, много сделавший для изучения ее обширных территорий. Прямой хронологической последовательности тут до самого последнего времени не было. Так, применительно к району Мали, крупнейший арабский путешественник Ибн Батута, посетивший в четырнадцатом веке чуть ли не все мусульманские страны Азии и Африки и описавший их, никаких географических открытий не совершал. Четырьмя с лишним столетиями позже Мунго Парк был в глазах европейцев первооткрывателем верхнего и среднего течений Нигера.

И все-таки, повторяю, деление это в известной степени условно: Колумб не только открыл Америку, но и рассказал о своем открытии, а Гумбольдт не только создал тридцатитомное описание Южной и Центральной Америки, но и совершил немалое количество открытий.

Но чем обширнее становился круг познаний человека о земном шаре, тем определеннее начинал преобладать тип путешественника-ознакомителя над типом путешественника-первооткрывателя. Особенно справедливо это по отношению к нашему времени. Дело не в том, что на Земле осталось не так уж много мест, где возможны крупные географические открытия. Дело прежде всего в том, что никогда раньше не чувствовали себя самые различные народы в таком единении с другими народами, как ныне, и никогда раньше не стояла так остро задача сблизить народы. Собственно, теперь уже выкристаллизовался, так сказать, в чистом виде тип путешественника, который, не совершая открытий, как раз и «работает» на сближение народов. И заслуги такого путешественника определяются уже не пересечением материков и океанов, не пройденными километрами, не числом посещенных стран, – они определяются количеством незримых нитей доверия, понимания, знания, которые удалось протянуть ему между своим и другим народом. Если еще раз вспомнить слова Сент-Экзюпери, то можно уверенно сказать, что ныне появились люди, сделавшие своим ремеслом, – в самом высоком значении слова! – объединение людей, установление связи человека с человеком.

Один из них, руководитель нашей группы, штатный работник Советской ассоциации дружбы с народами Африки, сидит сейчас неподалеку от меня во дворе отеля с усталым, почти измученным видом: он с трудом перенес сегодняшнюю поездку в страну догонов. Как-то он признался, что больше всего на свете не любит ездить, и всю жизнь ездит; ездит с африканскими делегациями по Советскому Союзу, ездит с советскими делегациями по странам Африки…

…А навеяны эти мои раздумья минувшим днем: мы побывали в удивительнейших местах, на уступе Бандиагара, где до нас были, конечно, французы, но никогда не было ни одного русского; мы побывали в «стране камней» (так называли ее старые арабские авторы), где мы оказались первыми русскими, которых догоны увидели и «признали», причем признали самым неожиданным образом.

В четверг (а сегодня четверг) в Мопти базарный день, и на рынок сходится особенно много народу. Мы выехали в четыре часа утра, в полной темноте, а по направлению к городу шли и шли по обочине дороги группы женщин с большими тюками на головах; шли, чаще всего в одиночку, мужчины с мечами в ножнах; несли они мечи не на ремне, а в руках, и у малийцев племени бамбара мечи были прямые, а у малийцев племени пэль – изогнутые.

Вот, собственно, и все, что можно было разглядеть при свете автомобильных фар: на секунду-другую люди появлялись на краю освещенной полосы и вновь исчезали в густом, непроницаемом для глаза мраке.

Помигивание больших ручных фонарей, направленных в нашу сторону, остановило машины у контрольного поста, на котором, как объяснил нам шофер Баккори Трауре, проверяют все машины, приезжающие в город пли уезжающие из него.

И сегодня слова «турист совьетик», сказанные Бак-кори Трауре, открыли нам дорогу: темные руки полицейских приветливо поднялись к белым колониальным шлемам, полагающийся в таких случаях специальный осмотр произведен не был.

На редких поворотах дороги, когда свет фар падает на саванну, мы замечаем, что местность изменилась: нет кочкарников, меньше стало деревьев, которых порядочно на относительно высоких участках вокруг Мопти; зато все чаще попадают в лучи света каменные глыбы, перекрученные узловатые деревья без листвы… Наш путь лежит на юго-восток от Мопти, к границам Верхней Вольты, и, когда солнце наконец приблизилось к горизонту и все вокруг стало мутно-серым, мы обнаружили, что перенеслись в совсем иной мир – мир африканских песчаниковых плато.

Я не успел присмотреться к нему, этому новому миру: впереди медленно поднималось навстречу плоское глиняное селение, и вот уже машины катят по тихой безлюдной улице, по обе стороны которой протянулись серые дувалы и одноэтажные глиняные домики с закруглившимися от ветров и дождей карнизами. Зелени мало, и маленькие деревца, как и на земле сереров в Сенегале, заботливо прикрыты колпаками из колючих ветвей; редкие манговые деревья и пальмы сразу же бросаются в глаза, выделяясь на сером однотонном фоне.

Кое-где за глиняными заборами виднеются конические соломенные крыши хижин; наверное, там живут те, кого не устраивают плосковерхие домики с торчащими из стен палками-креплениями и водостоками, – живут недавние скотоводы-кочевники или землепашцы, переселившиеся в городок… Как ни странно, знакомая картина; нечто подобное я видел на Чукотке почти двадцать лет назад: оленеводы, переходя на оседлый образ жизни, ставили рядом с добротным рубленым домом родную ярангу и продолжали жить в ней, а дом пустовал…

Я думал, что мы проскочим и это селение, как проскочили уже многие другие, но джип резко затормозил на центральной площади у большого полуразрушенного здания непонятного назначения и непонятной архитектуры.

– Город Бандиагара, – сказал нам Баккори Трауре, выходя из машины.

Напротив непонятного уродливого здания располагалось сооружение, на первый взгляд, показавшееся мне загадочным: высокий дувал, примыкавший к большой глиняной коробке с прямоугольным дверным проемом, был украшен по углам и у входа изогнутыми глиняными «клыками» с белыми полыми шариками на остриях. Точно такие же «клыки» поразили нас вчера вечером в Мопти у мечети, но там они находились на земле, у подножия здания, и шариков на них не было… Подойдя к распахнутой дощатой двери во двор, я обнаружил составленные возле порога сандалии (дощечки с одним ремешком) и услышал негромкое пение: загадочное сооружение без всяких украшений, похожее на высокую глиняную коробку с пристроенным «клыкастым» дувалом, оказалось бандиагарской мечетью.

А разгадать назначение странного здания, за фасадом которого паслись на развалинах остророгие козы, помог нам Мамбе Сидибе, догнавший нас на второй машине… Чувствуя наш интерес ко всему африканскому, он принялся в подробностях рассказывать не слишком сложную историю городка Бандиагара, а я вспоминал Сен-Луи, вспоминал плацдарм в устье Сенегала, использованный губернатором Федербом для захвата внутренних районов африканского континента, – о нем невозможно забыть, когда разъезжаешь по странам бывшей «Французской» Западной Африки.

Как и большинство других городов на земном шаре, Бандиагара некогда была деревней, но деревней, так сказать, стольной: Бандиагара служила резиденцией вождю одного из племен тукулеров, обитавших здесь по соседству с догонами, а то и бок о бок с ними. История сохранила имена некоторых из вождей. В Бандиагаре правили Тидиаиь Амаду, Тапсиру, Секу, Маниру, Амаду, Лам Дюббе… Кому-то из последних вождей Бандиагара не понравилась, и в 1887 году он перенес свою резиденцию в селение Хамдалай, что находится в тридцати километрах отсюда… Мамбе Сидибе не знал, что побудило владыку Бандиагары переменить местожительство, но я подозреваю, что он предпочел уйти подальше от французов, уже захвативших к тому времени долину Нигера. Во всяком случае, ровно через шесть лет, в 1893 году, Бандиагара Оыла захвачена французской воинской частью, во главе которой стоял рядовой конкистадор-колонизатор полковник Аршинар.

Вот этот самый Аршинар и провел прежде всего в жизнь три мероприятия: разрушил сплошные крепостные стены, опоясывавшие Бандиагару, назначил «королем» Бандиагары местного старика тукулера Ажибуталь и выстроил ему, для поднятия престижа новой власти, саманный дворец…

Потом, конечно, на «престоле» сидело еще несколько назначенных «королей», или «шефов», как их стали именовать по-французски, а сейчас об этих временах напоминает невысокий пирамидальный обелиск – памятник жертвам колониализма, воздвигнутый вскоре после провозглашения независимости.

Ныне Бандиагара – центр округа, который в отличие от моптийского не может так же определенно похвалиться предстоящим ему большим будущим: песчанистые, покрытые твердой латеритовой коркой плато отнюдь не лучшие угодья для земледелия, и лишь экстенсивное скотоводство (бандиагарцы торгуют, кстати, шкурами) имеет некоторые перспективы.

Живут в Бандиагаре догоны (их большинство), туку-леры, пэль, бамбара, манига, малинке, хауса, сонгаи, марка, живут в полном согласии, и теперь между ними, чего почти не было раньше, все чаще случаются смешанные браки: племенные барьеры постепенно уходят в прошлое.

Наглядным подтверждением тому послужила, между прочим, семья коменданта округа и города Бандиагара товарища Альфа Тидио, с которым мы встретились после завтрака: сам он по национальности пэль, а жена у него – марка, представительница сравнительно небольшого племени.

Позднее я с удовольствием вспоминал эту семью: невысокого, как и почти все фула, красавца коменданта в барашковой шапочке, традиционном халате; комендант носил пышные черные усы, что редко можно встретить у африканцев, а живые внимательные глаза его так блестели, что казались покрытыми лаком. Более темная, очень симпатичная супруга коменданта вышла к нам в ярком, европейского покроя, сильно декольтированном платье, причем одно плечико было на африканский манер приспущено; шею молодой женщины украшали стеклянные бусы, подобранные в топ к платью, а уши – сложной конструкции серьги; обе руки комендантской супруги были заняты: в одной она держала элегантную дамскую сумочку, а в другой – маленького ребенка, девочку в белой распашонке и с сережками в ушах; наверное, жена коменданта относилась к категории женщин, хорошо понимающих юмор: большие продолговатые глаза ее прямо-таки излучали озорное лукавство, а подвижные очень выразительные губы все время растягивались в улыбку, но по-своему понимаемое приличие мешало ей посмеяться и весело поболтать с нашими женщинами… В Мали, как и всюду, где преобладает мусульманство, существует многоженство, но эти супруги построили свою семью на новый лад.

… Мы снова в машинах. Промелькнула долина пересохшей реки, заросшая галерейным лесом из акаций и пальм, живописные группы бандиагарок, добывавших воду в ямах, вырытых на песчаных участках русла, промелькнул маленький амбаровидный, с белым католическим крестом на крыше, храм божий, прилепившийся к околице Бандиагары, и джипы, уверенно набирая скорость, понеслись по песчаниковому плато в сторону знаменитого уступа, носящего то же название, что и город, оставшийся позади.

«Страна камней»! Точнее, чем это сделали древние арабские писатели, наверное, и невозможно определить страну догонов. Не россыпи курумов, подобных сибирским, господствуют в рельефе, не частые выходы скальных пород, что не так уж редко можно встретить в горах или на плоскогорьях; страна догонов – сплошной камень, обычно плотный, монолитный, лишь по краям невысоких обрывов разбитый трещинами. Поверхность каменистого плато покрыта «пустынным загаром» – непробиваемо твердой коричневой латеритовой коркой… Южнее, в Гвинее, например, где больше дождей, формируются рыхлые латеритовые породы, придающие красно-кирпичный цвет земле. Но здесь, у границ Сахары, дождей слишком мало, чтобы размягчить выветренную породу, и соли, поднятые на поверхность солнцем, образуют под его лучами железисто-глиноземный сплав, не поддающийся никаким сельскохозяйственным орудиям… Французский географ Лакруа назвал латериты «тропической болезнью горных пород». Как и со всякой болезнью, с ней можно бороться, ее можно победить с помощью растительности, накапливающей в почве перегной и прекращающей образование латеритов… Но непрерывное выжигание растительности человеком лишь способствует развитию болезни.

Последнее относится ко всем сухим тропическим районам, а что касается плато Бандиагара, на котором выпадает осадков меньше, чем в Москве – всего около шестисот миллиметров в год, – то на нем растительности особенно трудно бороться за существование. Песчаники – плотные, всегда бедные влагой, – плохой субстрат для развития жизни, и растительность на них всегда скуднее, чем на других породах. На Тянь-Шане, в ущельях Терскей-Алатау, по характеру растительности безошибочно можно определить, какими горными породами сложены два соседних участка склона: если растет лес из ели Шренка, – значит, гранитами; если полынь и ковыль, – значит, песчаниками.

Здесь, на однообразном, с редкими останцами плато, жизнь борется за свое место под солнцем, используя слабости «противника». Как ни крепок бронированный шлаковой латеритной коркой песчаник, но и он разрушается, и его раскалывают трещины, отделяя слой от слоя, и он обращается в груды камней, и он крошится, вновь превращаясь в песок. И там, где монолитность пластов нарушается, там уже торжествует жизнь, там, укоренившись в трещинах, растут акации, там торчат среди развалов пучки злаков и ершики кустов; а в понижениях, куда сносится ливнями мелкозем, целые заросли мимозы и тамариска прикрывают грунт… И все-таки рыхлого грунта мало, очень мало; наверное, поэтому и термиты строят на бандиагарском плато совсем крохотные домики: воткнутый в землю раскрытый перочинный нож почти в два раза превышает термитник.

И люди по-своему приспосабливаются к сложным природным условиям. Деревни догонов, подобно замкам средневековых феодалов, почти всегда стоят на возвышенных участках плато и кажутся их естественным продолжением. Баккори Трауре проносится мимо деревень, не сбавляя скорости: деревни сторонятся дороги, проложенной по относительно ровным участкам.

Впрочем, и расположение и архитектура деревень объясняются не только приспособленностью к местным условиям. По давней традиции они строятся ныне так же, как и во времена «охоты на людей», когда догоны и переселились в «страну камней». Их деревни – деревни-крепости, как бы обнесенные сплошной глиняной стеной сомкнутых плосковерхих домов, прикрытых остроконечными соломенными крышами зернохранилищ, которые соединяются сложенными из крупных камней заборами там, где по тем или иным причинам образовался просвет. Маленькие деревни – во всяком случае, их обращенные к дороге стороны – подчас не имеют даже ворот, и проникают в деревню по приставным лестницам, сделанным из наполовину стесанных, раздвоенных в верхней части стволов с зарубками-ступеньками; на ночь лестницы уносятся внутрь, за ограду. А из глиняных крыш, подобно консолям средневековых крепостей, торчат балки, поддерживающие свод.

Мы проехали немало таких деревень – Сахна, Сингарма, Дандоли, Гоголо, Комодижили, – и все они были выдержаны в одном стиле. И у каждой деревни неизменно встречались баобабы, более корявые и узловатые, чем в других районах Африки, но неизменные баобабы-кормильцы. Догоны сами посадили их среди глыб песчаника и потом заботливо растили, чтобы собирать в дальнейшем долгую богатую дань. Они, эти сухие, безлистные сейчас баобабы, удивительно точно вписались в суровый и несколько однообразный ландшафт песчаниковых плато с деревушками-крепостями.

А поля, естественно, занимают понижения, отвоеванные у мимоз и тамариска. На плато слишком мало растительности, чтобы систематически выжигать ее, и догоны поступают иначе, чем гвинейцы, сенегальцы или малийцы других районов страны: они нарубают хворост, складывают его кучками на месте будущих лунок и сжигают непосредственно на поле перед посадкой; мы видели немало таких, уже готовых к севу полей. У деревни Сахна мы попросили остановить машины у поля, покрытого небольшими глиняными холмиками; оказалось, что так догоны хранят корни маниока до следующего сезона дождей: под каждым глиняным холмиком лежит корень, который начинает прорастать с первыми дождями; хозяева же таким образом избавляются от необходимости строить специальные помещения для хранения маниока. Но я не представляю себе, чтобы так же можно было поступить в более южных и влажных районах: термиты или иные столь же прожорливые существа немедленно уничтожили бы доверенные земле запасы.

И еще несколько деталей, запомнившихся в пути. Одежда у обитателей плато – ребята лет до пятнадцати ходят голыми, а женщины носят лишь повязку на бедрах – имеет один, сине-черный, цвет, что объясняется, надо полагать, свойствами местных растений-красителей. За пределы деревни мужчины выходят с мечами, что, впрочем, не мешало догонам приветливо вскидывать руку, когда паши машины проносились мимо. Очень живописна была группа караванщиков с груженными какой-то кладью ослами. Видимо, караванщики принадлежали к народу пэль – я предположил это по характерным для пэлей соломенным, отделанным кожей шляпам, – и, отправляясь с торговыми целями в дальний путь, они вооружились луками и стрелами и, конечно, запаслись водой, которую не так-то просто найти на плато: у каждого караванщика висел на боку вместительный калебас, которому была придана форма кувшина с узким, расширяющимся на конце горлышком… У стен одной из деревушек мы увидели среди детей совсем белого мальчика догона; почему-то он стремительно убежал от нас, наверное, его смутило появление такого количества белых…

Помнится, мы пересекли всего одну или две реки с остатками воды, и в памяти запечатлелась особая конструкция мостов: по дну реки в виде перевернутой арки были выложены плиты песчаника; этому вогнутому мосту явно не угрожало быть снесенным в дождливый сезон, а в остальное время он вполне выполнял свое назначение.

Деревня Санга – так назывался конечный пункт нашего следования. Джипы остановились в тени гигантских сейб, впервые встреченных мной в Сенегале и Мали, и мы вышли из машин, еще очень слабо представляя себе, что, собственно, нам предстоит.

– Не расходитесь, – предупредил нас мсье Шарль. – Сейчас я найду коменданта Санги, и машины поедут в туннель.

Речь все время шла об уступе Бандиагара, но мсье Шарль еще раз повторил: да, в туннель, и махнул в сторону дороги, уходящей за рощу сейб.

Прямо перед нами возвышались два каменистых холма, и на одном из них стоял сравнительно большой каменный дом, обнесенный невысоким парапетом, а на другом – деревушка-крепость. Пока мсье Шарль разыскивал коменданта, я успел сходить к деревушке, намереваясь прогуляться по ее улицам, но… постеснялся пройти за ограду. Широко разбросанные равнинные деревни – они как бы самим своим расположением свидетельствуют, что улицы их доступны всем. А деревня догонов – как запертый дом, в который просто неудобно входить без приглашения.

После всего, что мы усмотрели по дороге к Санге, меня ничуть не удивило бы, если б комендант селения вышел к нам с верным мечом в руке, кое-как прикрытый длинной полосой материи с прорезью для головы посередине. Собственно, я не сомневался, что так оно и произойдет.

Вместе с мсье Шарлем под сень сейб явился высокий могучего сложения человек с суровым лицом; у человека был высокий в морщинах лоб, мясистый приплюснутый нос, тяжелый подбородок. Как и Селябабука в Гвинее, комендант Санги носил тонкие бакенбарды, спускающиеся от висков к кончику подбородка, а толстогубый рот догона окружало кольцо редкой растительности. Комендант носил шапку, сшитую из лоскута темно-лилового бархата, штаны, спускавшиеся ниже колен, темную рубаху навыпуск; поверх рубахи была накинута длинная, сложенная вдвое полоса сине-белой материи с отверстием для головы, а на ногах – баскетбольные кеды.

В руке комендант держал не меч, а маленький полупроводниковый приемник.

– Долб Огобара, – представился комендант и застыл в простой, но исполненной достоинства позе; очевидно, он не знал, что нам нужно, и не знал, как себя вести.

Кузнецов объяснил коменданту, кто мы такие, и сказал, что мы приехали познакомиться с жизнью народов Мали и будем признательны Долб Огобара, если он покажет нам деревню Санга со всеми ее достопримечательностями.

Долб Огобара выслушал Кузнецова со спокойной вежливостью, но никак не прореагировал на его слова.

– Дамы и господа хотели бы осмотреть туннель и уступ, – сказал мсье Шарль.

– Да, мсье. – Долб Огобара чуть пожал плечами. – Пожалуйста!

Доло Огобара сел рядом с Баккори Трауре, и в переднем зеркальце перед шофером отразилась верхняя часть его властного, гордо замкнутого лица с маленькими глазами в припухших веках, – отразилось лицо человека, привыкшего и умеющего повелевать. Доло Огобара и по внешнему облику, и по манере держать себя заметно отличался от молодых энергичных комендантов Гвинеи пли Мали, и я спросил его, давно ли он назначен комендантом Санги.

– После независимости, – ответил Доло Огобара. – Раньше я был вождем Санги…

Значит, с нами в машине ехал племенной вождь, лишь несколько месяцев назад получивший новый комендантский чин!

Вот откуда его властность и гордость, его манера держать себя со спокойным достоинством!

Вместе с комендантским званием Доло Огобара получил и полупроводниковый приемник, чтобы время от времени улавливать с его помощью новости или распоряжения. Несмотря на большое количество племен, в Мали между ними нет резко выраженной языковой разобщенности: почти все жители страны, помимо родного диалекта, говорят на бамбара и пэль, и многие знают начатки французского. На этих трех языках и ведутся передачи по радио…

«Санга» – это, оказывается, название не деревни, а целого поселения, состоящего из десяти деревень, каждая из которых имеет еще и свое собственное название. Позади осталась деревня Энжеле, у туннеля находится деревня Сонхай, еще дальше – Сонх…

Доло Огобара отвечал на вопросы коротко, точно и, как мне казалось, охотно, но сам ни о чем не спрашивал нас – совсем не исключено, что по этике догонов мужчине не полагается проявлять любопытство… Мы не успели о многом расспросить коменданта: каменистая, плохо накатанная дорога через несколько минут оборвалась у высокого скалистого вала, сложённого темным растрескавшимся песчаником, и машины остановились у черной с низкими сводами арки.

Я как-то не сразу сообразил, что черное отверстие и есть вход в тот самый туннель, который поминал мсье Шарль, и, вместо того, чтобы укрыться в его тени, полез на каменный вал. К высоким с консолями у крыш домам деревушки вела лестница из хаотично наваленных глыб песчаника, на которых лежали вязанки хвороста… Женщины и дети сначала укрылись во внутренних дворах, но потом, не обнаружив ничего опасного для себя, вернулись.

Мне вновь не удалось пройти в деревню. Побродив вдоль ее стен, я убедился, что деревня состоит из тупиковых проулков, упирающихся в каменные заборы или изгороди из жердей, и квадратных замкнутых двориков, каждый из которых, как потом объяснил нам Доло Огобара, принадлежал одной семье; чтобы проникнуть во двор, нужно было перебраться через стену; помимо элементарного такта, к подобным действиям не располагал и весьма воинственный лай собак… Поскольку о характере деревни можно было судить по одному типичному дворику, а обитатели ее – приветливые и спокойные, как и почти все африканцы, с которыми мне до сих пор приходилось встречаться, – сами вышли к нам, в посещении деревни и не было особой надобности.

Итак, мы стояли среди догонов, доброжелательно посматривающих на нас, и в свою очередь приглядывались к ним, к представителям незнакомого нам племени, живущего до сих пор по нормам почти тысячелетней давности; тысячелетней потому, что догоны, спасаясь от арабских «охотников за людьми», от всяческих завоевателей, переселились на уступ Бандиагара в одиннадцатом или двенадцатом веке и с тех пор уклад их жизни почти не менялся. Те догоны, деревни которых мы видели по дороге, перекочевали на плато позднее, смешались там с тукулерами и другими народностями и утратили многие древние обычаи… Но догоны Санги – они были, так сказать, классическими догонами, обитающими почти в полной изоляции, и тем больше хотелось нам познакомиться с ними.

Одеждой ребятишек, окружавших нас, служили повешенные на шею амулеты на тонких нитках. Лишь немногие мужчины щеголяли в накидках с прорезями для рук и головы – большинство ограничивалось короткими штанами и амулетами на шеях и запястьях.