Текст книги "Листья лофиры"

Автор книги: Игорь Забелин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 18 страниц)

– Но это невыгодно, – говорит нам мсье Симон. – Во-первых, мое благосостояние зависит от процветания фирмы, и я заинтересован в том, чтобы дела ее шли хорошо… Во-вторых, не так уж много фирм, скупающих диаманты, и если случайно станет известно о моих нечестных поступках, я потом уже нигде в мире не смогу работать по диамантам…

Что ж, своя логика в этом есть, как есть своя логика и в том, что мсье Симон, по его словам, никогда не утаивает алмазы от государства и честно выплачивает Гвинейской Республике налог в два процента со стоимости приобретенных алмазов.

– Два процента так мало, что не стоит рисковать, – разъясняет свою позицию мсье Симон.

Скупщики алмазов, как правило, имеют дело не со старателями и даже не с масти, а с перекупщиками-гвинейцами. Мы спрашиваем, не пытался ли мсье Симон установить контакт непосредственно со старателями.

– Иногда они сами приходят, – говорит мсье Симон, – но я не люблю иметь с ними дела.

Почему?.. Тут обнаруживается любопытная психологическая деталь: мсье Симон заявляет, что ему ни разу не удавалось купить алмазы у старателей дешевле, чем у перекупщиков. Старатели, оказывается, охотнее сбавляют цену «своим» гвинейским спекулянтам, чем европейским… Кроме того, с ними трудно вести переговоры, потому что они плохо ориентируются в ценах и качествах алмазов, и «черную» работу по уламыванию старателей мсье Симон предпочитает целиком перекладывать на поднаторевших в таких делах гвинейских перекупщиков.

Но перекупщики – они ведь тоже стремятся сбыть алмазы подороже, и они могут не согласиться с окончательной ценой мсье Симона и перейти в соседний номер отеля.

– Могут, – говорит мсье Симон и пожимает рыхлыми плечами. – Но с теми, кто уходит от меня, я потом уже не веду никаких дел.

Мы прощаемся с мсье Симоном, и у себя в номере Птич-кин мне говорит:

– Что-то тут не того. Ой, наведут гвинейцы порядок в алмазном деле, ей-богу, наведут!.. Как он сказал?.. Продержится столько, сколько нужно?.. Ну, это еще вопрос!

(Меньше, чем через год после встречи с мсье Симоном, я узнал о решении Гвинейской Республики национализировать алмазную промышленность.)

…С вечера я заснул быстро и крепко, но проснулся рано, еще до света. Прохлада не пришла с темнотой. Ночь, как и полагается ей в глубине Африки, теплая и душная. Особенно душно под марлевым пологом, а спать без него не хочется: вокруг жалобно, словно сетуя на неудачную жизнь, пищат москиты… Прошла машина с зажженными фарами, и на белой стене комнаты отпечатались тени рамы, густых ветвей и силуэты двух крупных вотуров.

За минувший день мы пунктуально выполнили советы коменданта.

Мы ходили на реку Мило, к мосту, и видели берега, пестрые от женских одежд и разостланного на солнце белья. Ходили к недостроенной мечети – малопримечательному в архитектурном плане зданию. Посетили могилу основателя Канкана, марабу (святого, иначе говоря) Альфа Кабина, – он был проповедником и насадил ислам среди малинке.

Точнее, мы посетили не могилу, поскольку таковой нет, а огромный баобаб, будто бы растущий над прахом марабу. Баобаб обнесен каменным забором, утыканным по верху битыми стекляшками (надо полагать, этому забору менее трехсот лет), но в одном месте забор проломлен, и в пролом, минуя всегда запертые на висячий замок кованые ворота, можно пройти к дереву – нужно только снять предварительно обувь…

Мы побывали на рынке, гордости Канкана, на большом крытом рынке, про который можно сказать все то же самое, что я уже говорил про рынок в Киндии….

Наконец, мы просто бродили по городу, и это, пожалуй, главное. В Канкане совсем мало европейского типа зданий и почти нет даже характерных для гвинейских городов плосковерхих, крытых толем домиков: Канкан застроен хижинами – круглыми, относительно высокими, без террас, с короткими конусовидными гладкими крышами из кана, и именно это придает Канкану особый колорит…

День, который сейчас начинается, обещает быть сумасшедшим днем. Но начинается он мирно, неторопливо.

Рассвело, и во дворе уже играют дети владельца отеля, француза, и темнокожие ребятишки-соседи.

Во двор въезжает на велосипеде странного вида человек. Он в белом халате и синей накидке, полы которой сшиты внизу. Голова человека повязана темной чалмой, и поэтому как-то особенно ярко блещут белки его глаз и зубы. На руле велосипеда висит тамтам, а в руке у человека палка, похожая на короткую клюшку.

Человек слезает с велосипеда, прислоняет его к террасе и подходит к нам.

– Сайфулайе, – называет он себя и каждому из нас подает руку.

И вид Сайфулайе, и его поведение несколько озадачивают нас, но вскоре все проясняется.

«Сенегальские стрелки» – все мы слышали о них, воинах-африканцах, сражавшихся во французских войсках. Но сенегальцев среди «сенегальских» стрелков было мало. Очевидно, убедившись в мужестве и стойкости мандингов в войнах с Самори, «африканским Бонапартом», французы впоследствии именно среди племен мандингов– малинке, бамбара, диула – вербовали в свою армию «сенегальских» стрелков, и язык мандингов был принят в армии как официальный.

В годы второй мировой войны Сайфулайе, оказывается, сражался в Северной Африке в «сенегальских» частях против армии Роммеля и тогда же он впервые узнал о нашей стране… А теперь в Канкане, в городе, расположенном в семистах километрах от побережья, он неизменно встречает всех приезжающих русских, приходит знакомиться с ними – товарищами по недавней борьбе с общим врагом.

К сожалению, Сайфулайе торопится: он – глашатай; его обязанности заключаются в том, чтобы оповещать население о постановлениях правительства или окружных властей, и он ездит на велосипеде по городу, останавливается в людных местах, бьет в барабан, созывая народ, и зачитывает постановление…Вот и сейчас он получил приказ и должен ехать читать его.

– Много еще неграмотных, – огорченно говорит Сайфулайе.

Это верно пока, но ликвидация неграмотности в стране уже идет полным ходом…

Небольшой сине-белый самолет компании «Аэромаритим» взмывает в воздух, и это означает, что начался перелет в Нзерекоре, в зону влажных тропических лесов… Сверху Канкан больше похож на город – ощутимей размеры, заметней рассеянные среди хижин дома европейского типа… Но Канкан – уже в прошлом, и в прошлом маленький аэропорт с пылающими акациями перед входом.

Под нами – саванна. Район Канкана принадлежит к числу сравнительно плотно заселенных, и внизу то и дело мелькают деревушки с прижатыми к ним полями и заброшенные поля, возле которых уже нет хижин… Потом деревень становится все меньше и меньше… Самолет летит над рекой Ньянда… Саванна пустынна, и вся она в желтых ветровых разводах поваленной слоновой травы. Зелень редких рощиц заметно выделяется на общем тусклом фоне. Отлично видна река – ее петли, желтые отмели, черные глубокие заводи, белые перекаты, коричневатое дно… Я все лелею надежду разглядеть какого-нибудь гиппопотамчика, но пока ничего не получается. Со зверьем нам вообще не очень везло. Если не считать обезьян, неизменных вотуров и крокодила в реке Конкуре, то мне удалось заметить лишь леопарда, скользнувшего в заросли, когда мы ехали на поезде в Маму, шакала, перебежавшего дорогу перед автобусом, и небольшую коротколапую виверру: она убегала от нас по обочине дороги, и я рассматривал полосатого зверька, высунувшись в окошко, до тех пор, пока автобус не обогнал его. К этому маленькому списку можно добавить лишь слонят, с которыми мы играли в ботаническом саду Камаен в окрестностях Конакри… Африканский слон – символ Демократической партии Гвинеи, и слонят содержат в ботаническом саду для различных торжеств.

Кисидугу. Самолет приземляется на огороженном колючей проволокой летном поле.

В Кисидугу мы расстаемся с Птичкиным, неутомимым золотоискателем с забавной чертой характера: он терпеть не может золотых вещей, вида золота; он так и не смог понять известного, наделенного большим тактом и вкусом писателя, избравшего символом искусства цветок из золота – самого продажного и самого загрязненного историей металла… В следующий раз мы увидимся о Птичкиным через год в Москве, да и то лишь в том случае, если проявим большее прилежание, чем после тувинской экспедиции… Птичкина ждут. Он грузит свои объемистые чемоданы в джип под черным брезентовым верхом, обводит нас грустными глазами – в последний момент он все-таки расчувствовался – и садится в машину. Джип рывком набирает скорость и укатывает, пыля, по красной дороге, ведущей к городу Кисидугу… Сравнительно недавно возле аэродрома прошел пал, и Птичкин катит по дороге, вдоль которой растут сучковатые обугленные деревья и пальмы с почерневшими стволами, но зелеными кронами… Что ж, счастливого пути, Птичкин!.. Я слежу еще несколько секунд за стремительно уменьшающейся машиной, а потом бегу за ограду фотографировать грибовидные термитники с толстой ножкой и широкополой шляпой.

За Кисидугу саванна постепенно замещается лесом и начинаются предгорья Гвинейской возвышенности. Лесом сплошь заняты и вершины и пади. Я смотрю вниз, пытаюсь как-нибудь выразить в словах то, что вижу, и не могу найти лучшего сравнения: под нами – плотно уложенные тугие кочаны зеленой цветной капусты, и зеленью забито буквально все… При более внимательном рассмотрении обнаруживаются гигантские деревья с выравненными поверху кронами; вероятно, это местные виды сейб, и каждый лист их тянется к солнцу, требует света; пальмы – они тоже возвышаются над основной массой леса – кажутся небольшими клумбами на зеленом фоне, а в самом лесу, в его глубине, то и дело попадаются «существа», напоминающие мне зеленых спрутов с воздетыми к солнцу и раскрытыми ему навстречу щупальцами.

Деревни стоят на желтых вытоптанных пятачках, окруженных сплошным морем леса. Островершинные хижины понатыканы как придется и боязливо жмутся друг к другу. Нередки деревушки из одного, двух или трех больших прямоугольных домов под двускатными крышами: они принадлежат, наверное, родовым семьям… Расположены деревни, как правило, на вершинах холмов – видимо, там здоровее климат хотя, должно быть, труднее с водой.

Человек кажется затерянным в лесу, и сверху с особой отчетливостью понимаешь, что на протяжении тысячелетий огонь действительно оставался единственным средством борьбы с зеленой стихией, способной почти мгновенно поглотить крохотные вытоптанные пятачки вместе с хижинами… Оставался и, между прочим, остается: я гляжу вперед и насчитываю в пределах видимости до тридцати столбов дыма, подпирающих небо широкими размытыми капителями… Слегка першит в горле – такое ощущение, будто дым проникает в самолет… Здесь, на Гвинейской возвышенности, зеленые гряды которой тянутся под нами, человек еще не одолел лес, но и здесь он изменил его: специалисты считают, что только выше тысячи метров над уровнем моря сохранился в полном смысле слова первобытный лес, а ниже – он уже вторичный, менее влажный, менее густой.

«Пикируем» на этот вторичный, менее густой лес. Никаких просветов, и непонятно, почему мы снижаемся. На вираже мелькает поляна, расчищенная от деревьев. Убеждаю себя, что сие аэродром, но безуспешно. Решаю не торопиться с выводами… Зеленая масса несется навстречу, колеса почти касаются пальм, и в то же мгновение лес обрывается: мы мягко садимся на поляну, которую и следует считать аэродромом города Нзерекоре.

Влажно, душновато. Земля не выглядит жесткой, хотя ей положено быть утрамбованной. Плотная стена леса– метрах в пятидесяти. Много пальм и лапчатой музанги, листья которой издали похожи на каштановые. Музанга, кстати, как раз и характерна для вторичных влажных лесов.

Впереди – белые столбики ограды, и там стоят встречающие нас гвинейцы. Беавоги, с которым мы ехали в поезде на Маму, среди них нет. Аплодируем друг другу, обмениваемся речами и – по машинам. Уже три часа, в семь стемнеет, а рано утром мы улетим в Конакри и только-только успеем к самолету на Париж.

Аэродром – примерно в тридцати километрах от Нзерекоре, и машины развивают бешеную скорость. Фотографировать неудобно. Вдоль дороги – слоновая трава болотца, пальмы, музанги, какие-то акации. Мелькают деревни. Хижины преимущественно квадратные; перед входом – открытые террасы: два столбика поддерживают крышу. Деревни принадлежат гвинейцам племени герзе.

Кончается лес. Влетаем в город, застроенный и хижинами, и домиками. Нзерекоре. Машины резко тормозят у какого-то большого здания. Нам объясняют, что там идет митинг, устроенный по случаю нашего приезда. Клуб забит до отказа, и мы едва протискиваемся к трибуне. Аплодисменты. Возгласы: «Вив ля Гине!», «Вив ля Руси!»

Мы рассаживаемся на маленькой площадке президиума. Беавоги – он произносил речь в момент нашего прихода – продолжает говорить, и зал затихает. Сегодня Беавоги одет не в бубу, а в обычный европейский костюм, и лишь на голове у него традиционная барашковая пилотка серого цвета.

Беавоги говорит сначала по-французски, потом сам же переводит себя на малинке, который в ходу и здесь, а в некоторых особо важных местах речи кто-то из президиума переводит с малинке на герзе. Получается не очень быстро, но Беавоги великолепный оратор, отлично владеющий жестом, мимикой, и мне интересно наблюдать за ним… Беавоги переходит к рассказу о нашей стране. «Советская Россия», «Советский Союз» – слышим мы…

Наверно, это и останется в памяти как самое яркое африканское впечатление: стремительный перелет, стремительная гонка на машине по коридору с зелеными стенами и красным полом, крохотный городок Нзерекоре в глубине тропических лесов, заполненный до отказа клуб, и Беавоги, рассказывающий об Октябрьской революции, о Ленине, о войне Советского Союза с фашистскими государствами, о социализме.

Кстати или некстати, но в этом переполненном клубе, впервые с тех пор, как ступил я на землю Гвинеи, вспомнилась мне наша с Батановым детская мечта «лично» освободить Африку от колонизаторов!.. Что ж, при всей своей наивности мечта эта никогда не мешала мне, и сейчас я просто улыбаюсь, всматриваясь в темные плотные ряды гвинейцев, бурно и дружно реагирующих на речь Беавоги.

Для Беавоги наш приезд – повод для серьезного разговора с населением о политике, о назревших проблемах внутренней жизни, и он говорит нам, что мы можем ехать в деревни, в лес, а митинг еще будет продолжаться.

Мы наскоро обедаем, и снова – машины, снова – зеленый коридор с красным полом, мелькание деревушек! нас везут на гору Нимба, самую высокую в Гвинее, в районе которой сравнительно недавно открыли большие залежи железной руды.

– У меня сегодня две лекции в институте, – после долгого молчания говорит Латынина, очевидно, припомнившая, какой сегодня день недели.

«Лекции? – удивляюсь я. – Среди лета – лекции в институте?» И далеко не сразу возвращаюсь к действительности… Лишь немногим более трех недель назад студеный ветер гнал к заснеженным берегам по темным замерзшим рекам катка в Сокольниках эскадры липовых крылаток, и тогда я почти не верил, что через несколько дней окажусь в Африке… А теперь – теперь требуется некоторое усилие, чтобы представить себе нашу нетеплую весну, и почему-то очень хочется, вернувшись, увидеть под Москвой снег…

От Нзерекорё до горы Нимба около сотни километров. Заостренный конус ее уже маячит впереди, и даже можно разглядеть, что на вершине ее нет густого тропического леса. Шоссе все круче забирает вверх, появляются серпантины – поменьше, чем на Усинском тракте в Саянах или у знаменитого Барскаунского перевала на Тянь-Шане, но все-таки настоящие серпантины. Влетаем на расчищенную от леса площадку и почти натыкаемся на большой каменный дом– здание бывшего филиала Института французской Черной Африки. «Бывшего» не только потому, что Гвинея уже не «французская» Африка, но и потому, что филиал покинут французами. Остались цветники, каменные ступени, небольшие бассейны, отличные лаборатории, прекрасные жилые помещения – и сторож-гвинеец при них. Знакомая картина!

Наши географы и биологи с грустным видом маршируют по пустым комнатам, а я решаю сделать еще одну попытку углубиться в тропический лес – на сей раз не в сухой, а во влажный. Увы, как говорится, хрен редьки не слаще: такие же острые колючки впиваются мне в руки и ноги, столь же густо сплетенные лианы преграждают дорогу… Неподалеку от меня – зарастающая тропа: на нее уже выползли гибкие ветви, и мне кажется даже, что постепенно сдвигаются стены леса; ощущение это, наверно, вызвано темнотой – в лесу почти полный мрак, хотя на поляне еще можно было фотографировать…

Никого нет, тихо, и я задумываюсь, припоминаю разные леса, в которых работал или которые видел, чтобы найти аналогию тропическому лесу, сравнить его с чем-нибудь знакомым… Я начинаю издалека, с лиственничной тайги, с кедровых лесов и пихтача Сибири, с березовых колков, вспоминаю дубравы и бучины Карпат, карельскую тайгу с тонкими, как кипарисы, елями, вспоминаю смешанные леса по Вятке, по Оке, тиссовый лес у Мацесты, самшитовую рощу у Сухуми, буйную зелень Батумского побережья… Внешне тропическому лесу ближе всего, конечно, субтропический, но я наконец нахожу аналогию, и аналогию неожиданную… Есть, разумеется, способы борьбы и с тропическим лесом, и сквозь него можно пройти, если нужно пройти. Но все-таки тропический лес давит, гнетет, вселяет чувство безнадежности, обреченности, и этим он напоминает мне… пустыню. Да, нечто подобное испытываешь, когда работаешь в пустыне и знаешь, что вокруг ни жилья, ни воды, и поломка машины может означать – и не раз означала – катастрофу… А лес умеренной полосы – даже сибирская тайга – никогда не вызывала у меня ни растерянности, ни подавленности… Или все дело в привычке?

К дому, да еще под гору машины, как и полагается, катят в два раза быстрее… Представитель комендатуры едет вместе с Владыкиным в первой машине, и она уже исчезла из виду.

Деревня. На улице – толпа. У обочины – джип. Резкий тормоз. Я выскакиваю из машины под оглушительный гром салюта; палят из допотопных ружей, и на несколько секунд все вокруг мутнеет от сизого порохового дыма.

– Вив ля Гине! – кричит представитель комендатуры.

– Ха! – единым возгласом отвечает толпа.

– Вив ля Руси! – представитель комендатуры энергично взмахивает черным кулаком.

– Ха! – соглашаются жители деревни, гвинейцы племени герзе, вероятно, только что услышавшие с существовании России.

В плотном окружении мужчин, из-за спин которых выглядывают женщины и бесчисленные дети, мы идем по деревне и ведем замысловатые переговоры с помощью жестов. Деревенский староста подводит нас к хижине размером немногим побольше других.

– Школа, – говорит он по-французски. – Пока нет учителя, но мы надеемся, – эти слова обращены уже не к нам, – что учителя все-таки пришлют.

Представитель комендатуры отвечает бодрым тоном, но положение с учителями, особенно в сельской местности, неважнецкое: их просто не хватает, а тяга к учению так велика, что жители деревень строят школы, не дожидаясь приезда учителя.

…Мчимся по еще зеленому, но уже теряющему в сумерках краски лесному коридору.

Через десять минут все повторяется: снова деревня, пальба из ружей, клубы порохового дыма, возгласы: «Вив ля Гине!» – «Ха»! – «Вив ля Руси!» – «Ха»!

Ночь прекращает встречи. Продолжаем путь в полной темноте. Все краски угасли, и только зажженные фары возвращают красный цвет дороге и зеленый – черному лесу. Перемигиваются во мраке светляки. Звенят цикады; сквозь ровный непрерывный их звон из лесу пробиваются непонятные звуки.

Однажды, когда из густой черноты вырвались звуки, лишь весьма и весьма отдаленно напоминающие мяуканье, шофер сказал:

– Пантера.

Что ж, все может быть…

…Улетаем мы на рассвете. Солнце еще не взошло, и небо бесцветно. Беавоги приехал проводить нас. Нам не пришлось поближе познакомиться, но по тому, что я видел и слышал, Беавоги представляется мне характерным для Гвинеи типом нового политического руководителя. Он – человек слова и дела, но прежде всего – дела. Отсюда – его собранность, сдержанность. Так, во всяком случае, я думал, и потому неожиданно звучат для меня слова Беавоги, сказанные на прощание:

– Гвинея – самая красивая страна Африки! – гордо говорит он и делает широкий жест, словно предлагая оглядеться.

Самолет полетит из Нзерекоре прямо на Конакри, и сверху мы еще раз бросим взгляд на Гвинею – самую красивую страну Африки, по утверждению Беавоги.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

В Конакри, у «Отеля де Франс», первым встречает нас Машковский. Он рад меня видеть, он интересуется моим здоровьем и крепко жмет мне руку, а потом говорит, что моя коллекция бабочек – плод столь героических усилий – больше не существует: ее съели муравьи.

– В первую же ночь, – меланхолично добавляет Машковский.

И вот я в номере Машковского и держу в руках картонку с воткнутыми булавками, на которой еще валяются кусочки насекомых, очевидно, не подошедшие по своим вкусовым качествам муравьям-гурманам… А гурманы – рыжие, величиною с маково зернышко – ползают по картонке, дожидаясь, пока чудаки-коллекционеры пришлют им новую порцию бабочек.

…До отлета в Париж – два часа. Я захлопываю крышку чемодана и бегу на пляж – именно на пляж, потому что на острове Томбо существует крохотный участок песчаного берега, огороженный предприимчивыми людьми: нужно заплатить двадцать пять франков, чтобы пройти на него. Здесь, в Гвинее, я ни разу не купался в океане днем, и не грех наверстать упущенное… Я бросаюсь в воду, и рядом со мною плывут, резвясь, темно-коричневые ребятишки; их тела – под солнцем, в воде– так красивы, что моя бледная кожа кажется мне просто нездоровой, и я даже завидую коричневым пловцам. Вот уж недостижимый идеал для всяких модников, натирающихся на сочинских пляжах какой-то дрянью!

Времени – в обрез. Я бегу на корниш к кокосовым пальмам.

Я снова прижимаюсь щекой к их сухим шелковистым, согретым изнутри стволам, и пальмы прощально шелестят надо мной жесткой листвой.

Все как будто бы. Я сижу в автобусе на своем месте, рядом с Селябабукой и, высунувшись в окошко, жадно ловлю, впитываю – словно впервые вижу – улицы Конакри, домики с дынными деревьями, портных в колониальных шлемах, стройных женщин с тазами или ведрами на головах, красную дамбу, соединившую остров с материком, масличные пальмы, покрытые красной пылью, все еще сухие кайи и баобабы, незаросшие черные пожарища… А ветер Гвинеи, теплый и солнечный, прощально гладит мне голову, треплет волосы…

Неужели действительно все, и ни одного штриха не прибавится больше к моим впечатлениям?

…Сто метров нужно пройти, чтобы расстаться с Гвинеей, и мы проходим их – от здания аэропорта до лайнера компании «Эр Франс». Мое место – не у окна; впрочем, это уже неважно. Африка – позади. Впереди – Париж. На пути в Гвинею мы подлетали к Парижу так, как будущие астронавты подлетят к Венере: сплошные облака скрывали от нас землю; лишь перед самой посадкой мелькнул в разрыве небольшой домик под красной черепичной крышей… Париж всегда был притягателен, но никогда не был загадочен. Иное дело – Африка.

Та самая Африка, в которую меня влекло всю жизнь и с небольшим клочком которой нам удалось познакомиться… На юге, за экватором, остались Конго, Родезия, осталась Южно-Африканская Республика…

Милый Арданов, коллекционер звуков, запрятал мне в полевую сумку какую-то книжку о Гвинее, заделанную в яркий переплет. На лицевой стороне обложки – портрет танцовщицы из Нзерекорё, симпатичной девушки в веерообразном головном уборе желтого цвета. А на оборотной стороне обложки изображена на фоне облаков и неба праща, в петлю которой вложена раковина пектона с надписью «ШЕЛЛ»… «ШЕЛЛ» – это крупная, смешанного капитала компания, снабжающая Западную Африку нефтепродуктами… Надпись под пращой призывает доверять «ШЕЛЛ», а праща – праща все-таки заряжена и раскручена для броска…

Африка в движении, Африка в борьбе – сложной, противоречивой, многоликой… Можно ли найти образ, хоть сколько-нибудь полно выражающий борющуюся Африку? Вероятно, но мне как будто бы не по силам. Сейчас, когда лайнер в воздухе и приближается к Дакару, я просто вспоминаю ночь – тревожную и прекрасную, – ночь, которую мы провели в маленьком древнем вагончике, в поезде, везшем нас из Маму в Канкан.

Выехали мы часов в пять, и ничто не предвещало необычного. Поезд скользил вниз по плоским уступам Фута-Джаллона, а деревья с пчелиными ульями в ветвях, похожими на свернутые камышовые циновки, как телеграфные столбы, убегали назад. Звенели цикады, и теплый сладковатый ветер задувал в незакрывающиеся окна вагончика.

Примерно за час до захода солнца на небе Гвинеи впервые появились облака, и лучи низкого солнца, отразившись от них, залили саванну ровным оранжевым светом. Паркин, кассии, прозописы стали похожи на русские дубы поздней осенью, и странно было ощущать ласковую теплоту ветра. Закат был густо-алым, но коротким, как всюду в тропиках; он быстро поблек – и облака потемнели; лишь самые верхние из них, в разрывах, остались розовыми, и в этих розовых окнах кто-то чиркал спичками, будто старался разжечь огонь; огонь не разжигался, а искры падали на землю и вспыхивали кострами в сухих лесах.

Стемнело совсем. Далекие белые зарницы полыхали на востоке, и казалось, что небо вздрагивает… Хлынул дождь – крупный, холодный; упругие, как хлысты, струи его буквально насквозь прошили ветхий вагончик, и как ни прятались мы, но все промокли и замерзли. Облака ненадолго оттянуло к горизонту; на чистом небе обозначились звезды с Орионом в зените; а там, у черного горизонта, по-прежнему вспыхивали зарницы – синие, быстрые, как крылья огромной птицы.

Горы медленно отступали – поезд выезжал на Нигерийскую равнину. Гроза вновь захватила все небо, смыв с него звезды, и дождь буйствовал в саванне. На фоне далеких голубых всполохов то и дело проступали резкие очертания возвышенностей и четкие, как на офорте, силуэты деревьев… Близкие зарницы все окутывали голубым туманом: гасли алые россыпи углей на склонах, растворялись деревья, и лишь блестящие лазуритовые нити дождя прошивали туман да короткие молнии прожигали в нем желтые извилистые каналы.

Молнии били в землю, в пересохшие заросли, и алых огней становилось все больше и больше.

Да, все было и ново и необычно: и вздрагивающее небо, и синие крылья зарниц, и неподвижные зарева пожаров на низких облаках, и ало-золотистые россыпи, и грифельные силуэты деревьев, и напряженный струнный звон цикад.

А поезд бежал и бежал по саванне, и я, вбирая в себя грозовую ночь, думал, что ночь эта во многом символизирует Африку – пробуждающуюся, борющуюся, ищущую дорогу в завтра…

Путешествие второе

СЕНЕГАЛ – МАЛИ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

– Что тебе больше всего хочется увидеть в Африке? – спрашивает меня Решетин.

Вопрос поставлен несколько странно. Уже зажегся на табло сигнал: «Застегнуть пояса», и я сначала застегиваю пояс, а потом поворачиваюсь к Решетину.

– Как тебе сказать?.. Страны, которые не видел…

Могучий реактивный лайнер «Боинг» уже повис над Средиземным морем. Позади Париж, позади Марсель. Утро застанет нас в Дакаре: через шесть часов мы будем на аэродроме Йофф.

Невозможно забыть Африку, раз побывав в ней. Да и события в мире разворачивались в последние месяцы так, что голос Африки звучал каждый день в каждом доме.

Конго. Прежде всего – Конго. Странные в своем гулком сочетании звуки эти стучали в висках, будили среди ночи и потом уже не давали спать… Конго! – трагедия середины двадцатого столетия.

Но не только Конго.

Искусственное создание напряженности, неустойчивости на черном континенте – это политика; политика колониалистов, стремящихся к «балканизации Африки». Как это старо, но как часто подобное «старое» обнаруживаешь среди самых свежих новостей!

– Опять не увижу Сахару, – жалуется Решетин. – Третий раз пролетаю, и все ночью. Вот тебе – сколько столетий Сахара отделяла тропическую Африку от Европы неодолимой преградой, а теперь и выспаться не успеешь!

Это Решетин говорит, заворачиваясь в плед и устраиваясь так, чтобы и подремать можно было, и в окошко при случае взглянуть.

А мое место не у окна, и я усматриваю в этом определенные преимущества: никакие земные приметы не ограничивают полет моей фантазии, и мысленно я по-своему прокладываю маршрут «Боинга». Ночь, но я осмеливаюсь распорядиться и временем. Я направляю «Боинг» к Испании, и вновь вижу черные ребристые склоны Пиренеев на белом, цвета савана, фоне. Ничего внешне не изменилось там, в Испании, – просто еще один бесцветный год пролетел над ее каменистыми плато, – и я вывожу «Боинг» к португальским берегам… Там, в салазаровской Португалии, тоже пока не заметно перемен, но разве можно забыть о «Санта-Марии», бросившей вызов фашизму? И разве слово «Ангола» не отзывается в душе той же болью, что и Конго?

Середина двадцатого века. Сороковые, пятидесятые, теперь – шестидесятые годы… Невиданный в истории взрыв средневекового варварства и социализм… Печи Освенцима, Майданека и – первые искусственные спутники Земли: всего двенадцать лет пролегло между ними… Полет ракеты к Венере и убийство Лумумбы – известия об этих событиях печатались в одних и тех же номерах газет… У меня в руках журнал «Пари мач» от 25 февраля – я достал его из сумки переднего сидения, – и на одной из страниц его фотография: африканец держит развернутым специальный выпуск газеты «Эхо Катанги», на первой полосе которой написано большими черными буквами: «Народ совершил справедливость: Лумумба мертв!» Право же, никогда ранее не совершалось столько преступлений от имени народа, сколько в последние десятилетия. Но и никогда раньше не звучало так грозно слово «народ», никогда раньше не было столь могучим стремление народов к свободе, независимости… Представитель Португалии в Организации Объединенных Наций заявил, что правительство его страны продолжает жить чаяниями пятнадцатого столетия. Но явно иные чаяния у Анголы или Мозамбика, и гул вооруженной борьбы против колонизаторов разносится по всему миру…

Только что свершилось небывалое: космический корабль с человеком на борту облетел вокруг Земли. Я видел возбужденных парижан, раскупающих специальные выпуски газет, видел толпу у здания редакции «Юманите», где был вывешен большой, от руки написанный плакат с изложением сообщения ТАСС. Сегодняшний день газеты называют «вторым днем космической эры». С первых полос газет смотрят в глаза людям всего мира ясные веселые глаза человека в летном шлеме, первого летчика-космонавта. И рядом – сообщения о бесчинствах «ультра» в городах Франции, тревожные вести из Алжира, статьи о готовящемся нападении на Кубу…