Текст книги "Листья лофиры"

Автор книги: Игорь Забелин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 18 страниц)

Солнце уже давно не светит в окна – висит прямо над крышей вагона и печет вовсю. Жарко, душно. Ветер, врывающийся в распахнутые двери, горяч и сух. В сухой сезон температура здесь днем все время держится возле тридцати трех – тридцати пяти градусов, а ведь мы совсем недавно были в зимней Москве… Короче говоря, я с таким самозабвением уплетаю сочное, пахнущее лесной земляникой акажу, что далеко не сразу замечаю, как толстощекий круглоглазый крохотный сенегалец перебрался на руки к нашим женщинам, и они играют с ним в ладушки, а мать смотрит и смеется…

Луга – есть такой город под Ленинградом и есть такой город в Сенегале, примерно в двухстах километрах севернее Дакара. Луга сенегальская – город не очень крупный (в нем живет немногим более пятнадцати тысяч человек), но довольно известный. Вокруг Луги, в саванне, разводят крупный рогатый скот, овец, коз, верблюдов, лошадей, ослов, и Луга специализировалась на выделке и продаже кож. Вокруг Луги, в саванне, много камедных акаций, и Луга продает камедь. Но больше всего Луга была известна как центр крупного арахисового района… Уже довольно давно, почти сразу же, как кончились пальмовые ниайи, поползли в стороны от железнодорожного полотна серые безжизненные песчаные проплешины… Они встречались то реже, то чаще, но в окрестностях Луги их вдруг появилось особенно много, – редкие акации возвышались над перетертой в пыль землей…

Арахис. Это арахис погубил слабые почвы в окрестностях Луги. Его высевали, не внося никаких удобрений. Его высевали из года в год, не давая почве отдыха… И почва отказалась вскармливать арахис. Плантации бросили. Некогда богатый арахисовый район пришел в упадок.

– Скоро Сен-Луи, – говорит нам сухощавый сенегалец и ободряюще улыбается; он заметил, что зной и духота утомили даже самых выносливых из нас. – В Сен-Луи прохладно.

И вот уж совсем неожиданно приятное: в окно пахнуло йодом, морем, и холодный бриз сквозняком пронесся по вагону. Я побежал к распахнутой двери, надеясь увидеть океан или реку, но вокруг по-прежнему расстилалась саванна сахельского типа, хотя и стало свежо, как на берегу: чем жарче раскаляет солнце саванну, тем дальше проникает в ее пределы бриз с океана, а нынче денек выдался на славу… Около часа еще ехали мы на запад, к океану, прежде чем появились среди сахели кочкарные заливные луга сенегальской поймы.

Наш временный гид, писатель Бадиан, в годы второй мировой войны добровольно ушел в армию; он принимал участие в боевых операциях против фашистских войск в Северной Африке, в Италии, служил в Германии, где-то под Нюрнбергом. После демобилизации он поселился в Марселе, работал там докером, слесарем, пломбировщиком. И писал книги – о черных докерах, о прекрасной стране своей, о Сенегале…

А теперь он приехал в Сен-Луи и стоит на мосту Фе-дерб, перекинутом с материка на остров, – стоит и смотрит, как полощутся на холодном ветру зеленые гривы кокосовых пальм, как гонит под нами свинцовые волны могучий Сенегал, река, давшая название его стране… Бадиан отнюдь не богат, книги не сделали его обеспеченным человеком, и время от времени ему приходится подрабатывать. Его поездка с нами – это и дань уважения к гостям из страны, которой он постоянно интересуется, и возможность подработать и, мне думается, еще нечто, более важное: он впервые приехал в город, положивший начало – так учили во французских школах – истории его страны. Бадиан – человек неразговорчивый, он предпочитает молча посасывать деревянную трубку и в разговор вступает лишь по необходимости, когда к нему обращаются. Он и сейчас молчит – невысокий, очень темнолицый, в белом халате до земли, полы которого треплет ветер, – молчит, крепко зажав в зубах погасшую трубку; мы ни словом не обменялись с ним, но я почти уверен, что стремимся мы сейчас к одному и тому же: стремимся воссоздать образ города в его становлении, в движении…

– Капкан, – неожиданно говорит Бадиан и показывает мундштуком трубки на Сен-Луи. – Город-капкан.

Капкан, намертво стиснувший устье Сенегала. Что ж, допустим и такой образ, но мне самому не хочется торопиться с определением Сен-Луи, по улицам которого я еще не ходил.

Мимо нас по центральному пролету моста прокатил на конном – с номерком! – такси сухощавый сенегалец с супругой и малышом, прокатил и исчез за металлическими фермами… А мы идем пешком и любуемся рекой, облицованными камнем набережными, любуемся пальмами и атласскими кедрами; навстречу нам идут сенегальцы и идут мавры – мы на самой границе с Мавританией, – причем красавцы мужчины в черных тюрбанах одеты в белые развевающиеся одежды, а женщины с ног до головы закутаны в черно-синюю ткань.

Я гляжу на могучий Сенегал, а вспоминаю Енисей, Ангару, Иртыш – вспоминаю, несмотря на всю непохожесть окружения, потому, наверное, что свищет над Сенегалом холодный ветер, что ходят по нему свинцовые волны… Они не обязательны, эти ассоциации, пожалуй, даже случайны, но именно они сближают с чужой страной, с чужой землей или рекой, и тогда эта река или земля глубже западает тебе в сердце. По меньшей мере, я сотню раз читал о Сенегале и на десятках почтовых марок видел роскошный мост Федерб, по которому иду сейчас, но обманчивая холодность приторно-теплых тропических вод только теперь сделала Сенегал близким мне, позволила признать в нем старого знакомого.

Ассоциации Решетина еще неожиданнее.

– Помнишь «Трех мушкетеров» Дюма? – спрашивает он, опуская фотоаппарат после очередного снимка. – Сен-Луи назван в честь того самого Людовика Тринадцатого, при котором орудовали д’Артаньян и все его приятели.

Действительно так, хотя это и не пришло мне в голову. И даже сейчас слова Решетина не затрагивают в душе никаких струн, не связывают Сен-Луи с Лувром или Сен-Жерменом. Может быть, какая-нибудь из площадей Сен-Луи и покажется мне похожей на площадь Вогезов в Париже, где встречались дуэлянты времен мушкетеров. Но пока плелись дворцовые интриги, столь привлекательные для романистов, жизнь шла своим чередом: Англия, Франция, Голландия осуществляли экономическую политику, известную под названием «меркантилизм». Существеннейшей частью ее были внешняя торговля и колониальный грабеж. Вот почему в конце правления бесталанного Людовика Святого (он же Тринадцатый) и умнейшего кардинала Ришелье у берегов Западной Африки появилось первое французское поселение, названное в честь царствующей особы. Где оно находилось – точно не установлено. Установлено лишь, что место было выбрано неудачно, стихийные бедствия то и дело обрушивались на факторию, и поэтому в 1659 году купец Луи Гольер перенес ее в устье Сенегала, где оккупировал небольшой плоский островок – два с лишним километра длины, четыреста метров ширины. Бравые купцы сменили местожительство, но сохранили старое название: и остров, и форт продолжали называть Сен-Луи, по имени уже почившего в бозе короля, и вот уже более трехсот лет поселение благополучно существует.

Есть нечто общее в судьбах островов Горе и Сен-Луи. Как и на Горе, французы не первыми появились в устье Сенегала. Реку эту открыл для европейцев португальский капитан Лансарот в 1445 году, и поначалу хозяйничали на побережье португальцы. Но в середине XVII века власть над устьем Сенегала, а затем и над островом Горе переходит к французам, и «Сенегальская торговая компания» получает монопольное право на торговлю, в том числе и на работорговлю… Как и за Горе, шли бои за устье Сенегала между французами и англичанами, и первые одолели, выиграли сражение за Сенегал, хотя и проиграли сражение за Гамбию.

Но есть и немало различий в исторических судьбах Горе и Сен-Луи – их мне и хочется уловить в первую очередь.

Итак, сначала мы осмотрим центральную часть города, расположенную на острове, затем отправимся на Варварийскую косу – узкую полоску суши, зажатую между рекой и океаном, – в рыбацкие поселки Ге Ндар и Ндар Ту и, наконец, если останется время, побродим по кварталу Сор, выросшему вокруг вокзала на материковом берегу.

…В некоторых районах Африки полнота почитается чуть ли не важнейшим критерием женской красоты. И если бы я стремился какой-нибудь местной колоритной черточкой охарактеризовать Сен-Луи, я имел бы полное право сказать, что Сен-Луи – город полных и пышно разодетых африканок, причем все они отчаянные модницы. Я уж не говорю о таких мелочах, как всяческие золотые украшения – браслеты, серьги, подвески… Не довольствуясь естественным почти черным цветом кожи, сенлуизианки еще покрывают себе нижнюю часть лица черно-синей краской и такой же краской вымазывают пятки, которые у подошвы обычно имеют розовато-желтый оттенок и «сверкают» на ходу.

В Сен-Луи, как и в Дакаре, высоко котируется белизна зубов, и сенегалки неутомимо жуют тонкие зеленоватые, очищающие зубы палочки растения, которое уолофы называют сотиу, а французы керида.

Но в остальном, «по линии украшательства», сенлуизианки явно превосходят жительниц Дакара. Сен-Луи до недавнего времени был столицей Сенегала, и совсем не исключено, что сенлуизианки продолжают считать себя главными законодательницами мод в стране; если предположение мое справедливо, то мода на черные пятки просто еще не дошла до Дакара.

Продолжая поиск экзотических черточек, я мог бы сказать, что Сен-Луи – город маленьких конных такси, которыми заполнены улицы, и город маленьких автобусов, которыми не менее охотно, чем двуколками, пользуются сенлуизианцы… Я мог бы сказать также, что Сен-Луи – город широких центральных авеню, почти безлюдных, застроенных красивыми белыми виллами, с цветами и пальмами во дворах, или город пыльных предместий с кривыми немощеными улочками, с мусором у домов…

Каждый из этих штрихов что-то прибавляет к облику города, но ни один из них не передает главного. Быть может, на первый взгляд это покажется странным, но гораздо ближе к главному определение Сен-Луи как «города двухэтажных домов», хотя в центральных кварталах встречаются и более высокие административные здания.

У Бадиана есть маленький справочник по Сен-Луи, и в справочнике сказано, что в 1700 году на месте будущей столицы Сенегала находился лишь пакгауз, обнесенный крепостными стенами, церковь и огороды. В 1786 году кому-то пришло в голову произвести перепись жителей Сен-Луи, и было установлено, что в городе живет 660 европейцев (представители армии и администрации), 2400 «свободных или мулатов» (так сказано в справочнике) и, кроме того, в момент переписи в Сен-Луи находилось еще три тысячи человек, которых справочник деликатно называет «пленниками».

Вот от этого Сен-Луи – центра работорговли, не уступавшего по масштабам Горе, – в городе действительно не сохранилось материальных памятников. Нынешний Сен-Луи отлит в форму лишь столетней давности, в форму торгово-колониального города: нижние этажи большинства его домов предназначались для товаров, они были отведены под склады и магазины, а верхние служили жильем… Я хожу по улицам Сен-Луи, и мне все время кажется, что улицы смыкаются у меня над головой: вторые этажи с верандами и балконами нависают над первыми и как будто бы давят их; но последнее ощущение – я знаю – ложно; вторые этажи – это лишь накипь, застывшая над тем, что составляло сущность города, – над его складами, магазинами, короче говоря – над его закромами.

По широкому авеню Вильера мы выходим на северную оконечность острова Сен-Луи. Теперь город у нас за спиной, а перед нами – Сенегал, не. разделенный на рукава, широкий и многоводный, несмотря на сухой сезон. Если пристально всмотреться в его бурые воды, то можно заметить, что они имеют красноватый оттенок, – это потому, наверное, что Сенегал несет к океану и красную землю Гвинеи, смытую ливнями со склонов Фута-Джаллона. Главный исток Сенегала, Бафинг, берет начало где-то между городами Маму и Далаба, и я отчетливо представляю себе весь путь Сенегала к океану, путь, который он проделывал сто лет назад точно так же, как проделывает его ныне.

Прозрачной горной речкой петлял сперва Сенегал по лесистым ущельям Фута-Джаллона, впитывая в себя соки гвинейской земли, мужая, наливаясь силой, богатея; потом он вырывался на равнину, в саванну, и там питала его уже земля тукулеров и сереров, там плавали по нему пироги, и он нес их, груженные слоновой костью, золотом или пряностями, к океану… Но до океана они не доходили: все, что вбирал, впитывал в себя Сенегал, все, что нес он на себе, улавливал Сен-Луи, город-ловушка, и перегружал в свои закрома, в первые этажи и подвалы своих домов, чтобы потом переправить отнятое у Сенегала за океан, во Францию.

Да, Сен-Луи был и остался городом-ловушкой, крепко вцепившимся лапками мостов в берега. И до сих пор – не только в дождливый сезон, когда уровень воды повышается на несколько метров, – приходят в Сен-Луи груженые пироги и останавливаются в узкой протоке между островом и Варварийской косой. И до сих пор раздвигаются металлические фермы моста Федерб над главным руслом, чтобы пропустить к причалам иностранные океанские корабли… Только теперь в сети и закрома Сен-Луи попадает меньше богатств, чем сто лет назад, – плохую шутку сыграла с городом Варварийская коса, некогда защищавшая его от внезапных нападений: за три столетия она выросла с помощью морских течений примерно на двадцать километров, и условия судоходства в устье Сенегала значительно ухудшились… Новый порт – Дакар, – выстроенный в более удобном месте, отнял постепенно у Сен-Луи пальму первенства.

Сен-Луи многолик, и найденное определение города недолго удовлетворяет меня.

Я записываю названия улиц. Почти все они носят имена исторических лиц, но я встречаю лишь два знакомых имени: Пьер Лоти и Мишель Адансон. Первый из них – писатель, и я читал его книги. Второй – географ, этнограф, ботаник, путешественник XVIII столетия, и я читал о нем в книгах по истории географии. И все. Остальные имена мне не известны. Мне, но не Бадиану, которого заставляли заучивать эти самые имена в школе на уроках истории, ибо почти все улицы Сен-Луи названы в честь генералов, огнем и мечом покорявших и Сенегал, и Судан, – тот самый Судан, нынешнюю Республику Мали, в которой мы еще побываем… Я рассказываю Бадиану о перечеркнутых названиях улиц Касабланки и Рабата, о переименованных площадях Конакри, а Бадиан в ответ лишь разводит руками: он сам знает все это и все понимает…

Вот еще одно лицо многоликого Сен-Луи – «город-плацдарм», город, послуживший исходным пунктом для захвата внутренних районов Западной Африки… Сенегал послужил дорогой к ее богатствам, и начиная с середины прошлого века армия за армией грузилась в Сен-Луи на корабли и продвигалась вверх по реке, потом преодолевали нетрудный водораздел и скатывались в бассейн Нигера… Кстати, если Бадиан не ошибается, то именно в Сен-Луи были сформированы сто лет назад первые части сенегальских стрелков, которых французы умело использовали в своих колониальных войнах вплоть до последнего времени: еще недавно африканские войска сражались против алжирских патриотов.

Солнце медленно падает в океан, и морской бриз почти внезапно сменяется материковым. Он как будто немножко теплее. Так, во всяком случае, нам кажется, когда мы идем по мосту Федерб к вокзалу и прощаемся с Сенегалом, великой африканской рекой… Мы исходили весь город, мы были на базаре – ив сенегальской его части, и в мавританской, где продают верблюдов и ослов, – мы были на Варварийской косе и любовались океанским накатом… И теперь у меня есть возможность еще раз окинуть единым взглядом Сен-Луи и еще раз выверить его образ… Я мог бы добавить сейчас, что Сен-Луи – город ювелиров, изготовляющих украшения, которые с такой гордостью носят сенегалки… Я мог бы добавить, что Сен-Луи – город рыбаков, потому что жители его постоянно занимаются рыболовством, а в сезон большой рыбной ловли, с мая по июль, до шестисот пирог каждое утро уходит в океан; если иметь в виду нынешний Сен-Луи, рыболовство далеко не последняя деталь в его облике…

…Мы возвращаемся в Дакар поздно, в два часа ночи.

Двери на балкон были весь день закрыты, и в номере душно. Я распахиваю двери настежь. Тихо, и отчетливо слышно, как стекает с крыш и падает на камни роса, – так сочится она с кровель и листьев каждую ночь и не только смывает дневной прах, но и питает, поддерживает жизнь саванны, жизнь ее трав, мимоз и акаций. Ночь кажется прохладной, – может быть, потому, что очень уж душно было в комнате, а может быть, потому, что обильная роса в моей памяти неотделима от чистого свежего утра, от предрассветного холодка.

Близится еще один день, который нам дано провести в Сенегале.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Весь день вчера мы ездили по городу, знакомились с его достопримечательностями, побывали в одном из музеев, осматривали окрестности. А сегодня нам предстоит совершить последнюю поездку по стране, на юг от Дакара, к устью реки Салум. Железная дорога туда не проложена, и на сей раз мы получили разрешение ехать в автобусе. По словам мсье Лабери, до устья Салума всего около ста двадцати километров, и дорога не очень утомит наших дам. Во всяком случае, мсье Лабери надеется на это. Мы– тоже.

Путешествовать по Африке рекомендуется в утренние и послеполуденные часы; днем, когда солнце добирается до зенита, становится, честно говоря, жарковато. Ни в прошлом году, ни в нынешнем, насколько помню, нам ни разу не удалось соблюсти это хорошее правило, но мы добросовестно пытаемся следовать ему и поэтому стремительно заглатываем завтрак.

Сегодняшний завтрак, как и все предыдущие, начинается с болгарской простокваши: ее подают точь-в-точь в таких же баночках, как где-нибудь в Варне, Тырново или Пловдиве, и точно так же ставят на стол вазы с сахарной пудрой. Весьма неожиданное утреннее добавление к французской кухне объясняется тем, что владелец нашего отеля – болгарин, лет тридцать назад натурализовавшийся во Франции, а потом переселившийся в Дакар.

Мне неведом тот конкретный путь, который привел эмигранта из Болгарии в Африку, но в самой фигуре владельца отеля нет ничего загадочного. Не помню, по какому поводу, но как-то зашла речь о религии, и владелец отеля сказал, что сам он православный, жена у него протестантка, а дети католики. Эта внешняя «веротерпимость» на поверку оборачивается обычной беспринципностью. Родина, страна, убеждения – все это пустое, а реальное – деньги.

Где их добывать? Там, где легче, а в Африке они доставались и достаются проще, чем во Франции… Как? Безразлично.

Я говорил, что улица наша лишена дневных центров притяжения, но зато располагает вечерним: фабрикант болгарской простокваши (он выпускает две с половиной тысячи баночек в день) и владелец отеля содержит еще публичный дом, не работающий только по пятницам (день молитв у мусульман)…

…Отель «Мир» имеет два, если так можно выразиться, корпуса, причем расположены они на разных сторонах улицы. Второй корпус, поменьше, обнесен высоким забором с металлическими шипами поверху, и к этому забору пристроена халупка, которой владеют два сенегальских предпринимателя – муж и жена. Передняя, обращенная к улице, часть халупки отведена под лавку хозяйственных товаров; лавка настолько мала, что за прилавком умещается лишь один человек: обычно там сидит жена, а муж поджидает покупателей, сидя прямо на земле, у высоченного забора. Вторая часть халупки целиком занята ложем: вечером супруги забираются на него прямо с улицы, а утром, спустив ноги с кровати, оказываются на улице.

4 апреля, незадолго до нашего приезда, одну из центральных площадей Дакара переименовали в Площадь Независимости. Вчера нас возили туда. Основная достопримечательность площади – огромное здание французского банка. Из стекла и бетона, ультрамодернистское здание это служит местом сосредоточения бесчисленных лимузинов, то и дело подкатывающих к подъездам, стеклянные двери которых снабжены фотоэлементами и бесшумно распахиваются перед входящими в них важными особами.

…Мы все еще пробираемся среди уличной толчеи по Дакару, огромному городу с трехсоттысячным населением, мы захватываем краем европейские кварталы, раскинувшиеся на базальтовом плато, кварталы, застроенные виллами, увитыми бугенвиллеей, и белыми, открытыми бризам с океана административными и жилыми многоэтажными зданиями… Мы проезжаем мимо огромного порта – вчера мы осматривали его и видели горы арахиса, сложенные у причалов; на арахис приходится восемьдесят процентов экспорта Сенегала, и выручка от продажи образует важнейшую составную часть бюджета страны. Путь наш минует африканскую часть Дакара, но вчера мы были в медине, видели ее кривые, без зелени, улочки, темно-серые фанерные домики под толевыми крышами и даже заходили в гости к Бадиану.

Бадиан не зря совершил поездку по странам Африки. В Конго он встречался с Патрисом Лумумбой; гибель героя конголезского народа потрясла его. Бадиан говорил нам, что считает своим долгом написать книгу о жизни и трагедии Лумумбы и работает над ней.

Он надеется в скором времени закончить книгу, и он закончит ее, если какие-либо непредвиденные обстоятельства не помешают ему.

– Рюфиск, – говорит Бадиан; он гид и не забывает о своих обязанностях. – Бывший центр арахисового района.

Да, как и Луга, – бывший. Когда-то французы насильно заставляли сенегальских крестьян выращивать арахис, а ныне земли истощены и брошены. Кстати, фосфориты, которые добываются у Тиеса и которые хотя бы отчасти могли восстановить плодородие почв, французы вывозили и продолжают вывозить за пределы Сенегала.

Нынешний Рюфиск – в общем мало чем примечательный городок – запомнился нам еще огромным зданием обувной фабрики, на котором красовалась вывеска: «Батя». Изгнанный из Чехословакии обувной король подвизается ныне в странах Африки и Южной Америки… Цементный завод под Рюфиском, в местечке Баргни, – ветер нес в сторону синего океана белые прозрачные облака пыли – тоже, конечно, принадлежит иностранной компании.

Баобабовый лес. Честное слово, не представлял себе, что может быть такой. Баобабы всегда рисовались мне одинокими гигантами, возвышающимися посреди саванны, а здесь – настоящий парковый лес из баобабов, среди которых просто теряются все другие деревья, за исключением веерных и кокосовых пальм. Тонкие, зеленогривые пальмы воспринимаются в баобабовом лесу как талантливо найденный художником штрих, оживляющий весь пейзаж. Баобабы стоят без листьев – лишь отдельные редкие сучья почему-то зеленеют, – и узловатые растопыренные ветви их опалены солнцем до цвета золы.

Соломенные деревушки, выстроившиеся вдоль дороги, забиты зеленью – пальмами, манго, дынными деревьями; маленькие деревца за околицей прикрыты сетчатыми колпаками из колючих веток, чтоб не повредил скот, наверное… Кое-где гуляют по сухой саванне палы, оставляя после себя черную, подернутую пеплом, долго дымящуюся землю… Изредка попадаются небольшие стада зебу и черно-белых овец… Огромные грифы – шарояры – нехотя отлетают в сторону, завидя автобус… А за деревушками, за баобабовым лесом то просвечивает, то угадывается океан– холодный, спокойный, и когда дорога выходит на берег, мы видим черные фигуры рыбаков, вытягивающих закидные невода.

– Здесь живут сереры, – не без гордости говорит нам Бадиан. – Это их деревни.

Бадиан серер по национальности, и он вправе гордиться своим народом. Баобабовый ландшафт, столь поразивший меня, сотворен руками сереров. Они не только земледельцы и скотоводы, умеющие сочетать эти отрасли хозяйства, не только рыбаки, но и лесоводы, как ни странно звучит это слово в применении к жителям сахели. Столетиями рассаживали, оберегали, выращивали сереры баобабы, эти универсально полезные деревья, и создали чудо – баобабовый лес.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Мы сидим в национальном ресторане «Ниани», где фирма Лабери устроила нам прощальный ужин. Полумрак. Чуть слышно потрескивают восковые свечи. Радиола наигрывает нашу «Полюшко-поле», песню кавалеристов… Тихо плещется океан: с веранды хорошо видны его освещенные фонарями белые прозрачные волны, омывающие базальтовые глыбы.

Испробованы сенегальские блюда из риса-домада и рыбы-тёфь, испробованы мучные пончики акра, начиненные чем-то свирепо-горьким; рты наши так обожжены соусом кони, приготовленным из плодов фруктового дерева пима, что даже доброе сухое вино не приносит облегчения… Наверное, мы еще пройдемся по ночному Дакару, но завтра в пять утра – мсье Лабери умоляет нас не опаздывать – мы будем уже на аэродроме Йофф.

Значит, действительно пора прощаться с Сенегалом.

Мы вернулись в Дакар вечером и едва успели смыть перед прощальным ужином дорожную пыль. Как и все, я устал, но у меня хорошее ровное настроение, и хорошо думается о сенегальцах…

Да, о сенегальцах: и уолофы, и сереры, и ту кулеры, и не очень многочисленные в Сенегале бамбара и фула все отчетливее начинают осознавать себя именно сенегальцами, гражданами одной страны… Вот об этих сенегальцах и размышляю я в маленьком национальном ресторанчике «Ниани».

Последняя заключительная поездка произвела на меня большое впечатление. Я надолго запомню сверкающие белизной песчаные пляжи; прерываясь только у утесов Зеленого Мыса, они тянутся от устья Сенегала до устья Салума. Мы дважды выезжали на берег, купались и загорали, и как-то странно было думать, что мелкий рассыпчатый песок более чем наполовину состоит из перетертого волнами ильменита и циркона, которые добывают в Сенегале и вывозят во Францию.

Я запомню и эстуарий Салума потому, между прочим, что вот такой, глубоко расчлененный тип берега характерен для остальной, южной части Сенегала, вплоть до границы с Португальской Гвинеей. Но главное не в этой географической детали, главное в том, что в эстуарии Салума находится удивительный островок Фадьют, на котором расположена не менее удивительная деревня сереров.

Три-четыре года назад сообщение между береговой деревней Жоаль, где остановился наш автобус, и Фадьют осуществлялось только с помощью длинных, выдолбленных из дерева пирог. Теперь построен пешеходный деревянный мост, и островок прочно привязан к берегу.

Мы переходили эстуарий по этому мосту, любовались галерейным лесом по берегам, любовались светлой гладью реки, бесчисленными пирогами, скользившими вверх и вниз по течению, и удивлялись, как легко и свободно чувствуют себя в неустойчивых лодках даже маленькие детишки, ловко управляющие ими с помощью длинных тонких шестов.

А потом мы ступили на землю острова Фадьют, хотя слово «земля», пожалуй, не очень-то подходит: островок почти целиком сложен мелкими желтовато-белыми раковинами моллюсков вида арка сенилис. Самое удивительное, однако, заключается в том, что насыпан этот островок людьми, что раковины, ныне скрывшие его естественную основу, подняты со дна эстуария серерами, много веков назад заселившими крохотный песчаный клочок суши. В отличие от сереров, живущих на материке, основное занятие обитателей острова Фадьют – добыча моллюсков: и мелких арка сенилис, и крупных – в шипах – мюрексов, и больших, в две ладони, гимбиумов. Тело моллюсков идет в пищу, а раковины – на «строительство» острова и – уже без кавычек! – на строительство домов: дома деревни Фадьют сложены из кирпичей, в которых глина перемешана с ракушечником, и это придает совершенно особый вид тесным перенаселенным кварталам деревни.

Как ни интенсивно идет вылов моллюсков, «рост» острова отстает от потребностей жителей, и еще одна своеобразная деталь в облике Фадьюта – это круглые, – под коническими соломенными крышами, свайные постройки в эстуарии: из-за тесноты пришлось вынести за пределы острова амбарчики, в которых хранятся съестные припасы.

На острове Фадьют нет, конечно, полей: обитатели его ездят обрабатывать поля на материковый берег; не нашлось на острове места и кладбищу – оно отделено от него широким рукавом Салума. Зелени мало: кое-где, главным образом в центральной возвышенной части острова, растут укоренившиеся в естественном грунте папайи, манго, акации, но они почти не запоминаются.

Зато запомнилась тяжелая приземистая католическая церковь, – видимо, это приспособленный под храм бывший торговый склад (по Салуму ходят небольшие суда).

Все жители острова Фадьют католики. В костеле, когда мы проходили мимо него, пастор из сереров читал проповедь… На одной из маленьких тесных площадей деревни стоит на высоком пьедестале белая гипсовая фигура богоматери… На квартальных «домах совета» – это большие без сплошных стен здания, в которые по традиции до сих пор запрещен вход женщинам – установлены католические кресты.

Мне трудно судить, что принесло обитателям острова Фадьют христианство, глубоко ли они веруют. Но на острове Фадьют, где нет мусульман, разводят свиней – черных, длинноногих, жесткошерстных. Основная еда островитян – рыба и моллюски в вареном и сушеном виде (их грызут, как семечки); свиней на Фадьютетоже откармливают моллюсками, и небольшие желтые гладкие собаки приучены к этому же рациону.

К автобусу мы возвращались нагруженные красивыми раковинами, и вместе с нами важно шагал по мосту пожилой миссионер в сопровождении жены и детей. Постоянная резиденция миссионера находится в Дакаре, но так уж случилось, что в один день с нами он навестил свою паству на острове Фадьют, преодолев сто двадцать километров в роскошном личном лимузине.

…Играет западная танцевальная музыка. Мне не хочется ее слушать, и я выхожу на веранду ресторана «Ниани». Здесь больше света и совсем рядом здесь океан, всегда навевающий элегическое настроение.

Символ независимости Сенегала – баобаб, великолепный символ. Дерево это почитается священным западноафриканскими племенами, в том числе и живущими в Сенегале, и тем, кто вплел его ветви и корни в герб, нельзя отказать в соблюдении традиций. Я помню, как суматошно вели мы себя у первого встреченного баобаба, как измеряли, взявшись за руки, окружность его ствола, как фотографировались под его раскидистыми ветвями… Потом мы видели столько баобабов, что успели привыкнуть к ним, как к родным березам или соснам…

Но три баобаба, я надеюсь, навсегда сохранятся в моей памяти – именно три, потому что были они разительно непохожи. Если абстрактный баобаб – символ независимости, то эта троица позволила мне наполнить символ конкретным содержанием, увидеть его разные грани в нынешней реальной обстановке.

Первый баобаб, который вспоминается мне сейчас, – с острова Горе. Он растет там на маленькой площади, в которую упирается улица Сен-Жермен с домом рабов, и со всех сторон окружают его каменные дома-стены… У баобаба ровный круглый ствол в два обхвата, он окружен низкой деревянной скамейкой и снизу, как наши яблони, выкрашен белой краской… Он гладкий, прилизанный, лишенный дерзости и силы, баобаб с острова Горе, – я бы даже назвал его образцово-показательным. Трудно избавиться от ощущения, что стал он таким из-за каменных стен, лишивших его простора, из-за форта на базальтовом плато, который постоянно виден ему за черепичными крышами домов…